ТОП 10:

Социальная функция агрессивности



 

Симпатическая нервная система, выбрасывая адреналин, резко повышает активность, ускоряет бег, усиливает обороноспособность, решительность. Ее антагонистом является центральная нервная система, которая уравновешивает порыв спокойствием, выдержкой, здравым смыслом. Короче говоря — она сдерживает.

Каждая половина мозга имеет большие резервы функциональных способностей. Действительно, некоторые люди, у которых была удалена почти половина мозга из-за врожденных кист, почти не проявили утраты так называемых высших функций, обычно связываемых с мозгом — как, например, интеллект, память, способность планировать. Но кора сдерживает.

Коты с удаленной корой мозга не меняют «личностных особенностей». Дружелюбные, ласковые животные продолжают мурлыкать и проявлять привязанность после удаления коры; более агрессивные, неприручаемые сохраняют злобность. Но и те и другие реагировали на угрозу или боль немедленной взрывчатостью. Щипание хвоста, обдувание морды, появление кота-соперника рассердило бы любого кота, но кот, лишенный коры, нападает так яростно и свирепо, что это возможно лишь при бесконтрольности лимбического мозга.

Потребности человеческой общины многообразны. Драчливость — ценное свойство воина, а в обычной жизни подобные виды агрессивности легко направляются на спорт и игры, в которых страсть к превосходству над другими находит свое безвредное проявление. Но смелый охотник, храбрый воин, бесстрашный рыцарь — все это отчасти биологические, отчасти созданные воспитанием типы, которые могли распространяться и индивидуальным, и групповым отбором, а проявление, разумеется, зависело и от среды, воспитания, ценностных параметров.

Социальная функция феодала-рыцаря сложна. Он мог быть и был жестоким, властным и властолюбивым. Но он каждоминутно был готов к бою не на живот, а на смерть, он должен был быть прекрасным наездником и бойцом в пешем и конном строю, он должен был мчаться на коне на ряды врага впереди своего отряда; малейший признак робости, трусости не только покрывал позором и его, и его род, но и почти сразу лишал всех владений. Он должен был всегда вести себя вызывающе. В жизни животных огромную роль играют демонстрационные действия: животные принимают угрожающую позу, раздуваются, ставят шерсть дыбом. По существу совсем беззащитная плащеносная ящерица подымает веером воротник, раз в пять превышающий по диаметру морду, широко раскрывает пасть и шипит; все это чистейший блеф, и если враг не испугается, ящерице остается только бегство. Однако в огромном большинстве случаев подобные отпугивающие демонстрации достигают цели. Но и средневековый рыцарь был обречен на постоянное демонстрирование своей драчливости с той разницей, что демонстрация часто превращалась в настоящий бой. Маршал Ланн как-то сказал: «Гусар, который в 30 лет не убит или не искалечен, не гусар, а дерьмо». Он был тяжело ранен при Абукире и при Пултуске, а при Асперне, в 40 лет, убит. Средневековый рыцарь обычно погибал много раньше. Но ничем не сдерживаемая по отношению к низшим заносчивость и зверство феодалов наложили свой отпечаток на весь психологический облик горожан и селян средневековой центральной и западной Европы, точнее Германии, Франции, Испании; не случайно, может быть, феодалы и дворянство этих стран обычно не блистали выдержкой и мышлением. Иначе сложилось дело в Англии, где феодалы были пришельцами-завоевателями. В ответ на их бесчинства появился длинный лук — орудие простолюдина и источник его собственного достоинства.

В Германии, Франции, Испании феодал и дворянин мог обращаться с горожанами и селянами, как со скотиной. В Англии буйствовавшего феодала или дворянина ждала стрела не только Робин Гудов, но и любого простолюдина, стрела, пробивающая любые латы. Эти стрелы и длинный лук, победивший при Кресси, Пуатье и Азенкуре, породили английский национальный характер, благодаря которому явилась Великая хартия вольностей и впервые был обезглавлен зазнавшийся король, уничтожена Великая Армада и сложен национальный гимн:

Англия, Англия, правь волнами. Британцы никогда не станут рабами.

Социальные условия, производственные отношения не только определяют идеологию, они определяют и направления социального отбора, которые путем обратных связей в свою очередь модифицируют и производственные отношения.

 

Проблема социального подъема и ненаказуемая преступность

 

Гипотеза эволюционно-генетического происхождения альтруизма не может иметь права на существование, если она оставит без рассмотрения проблему преступности, притом преступности двоякого рода — не только уголовно наказуемой и поэтому социально менее опасной, но и несравненно более грозной преступности, уголовно не наказуемой, которая порождается честолюбием, алчностью, властностью.

Особенностью мерзавцев «как класса» является их необычайно быстрая адаптация к любой ситуации. Прекрасно об этом сказал Д. Гранин в «Иду на грозу». Любое идущее сверху указание, каким бы оно нелепым ни было в конкретной обстановке, будет перевыполнено. Соответственно психологии руководителя будет дана и соответствующая его желаниям информация, совершено все требуемое, любой ценой. Кейтеля за его угодливость по отношению к Гитлеру прозвали Лакейтель (Lakai — лакей), но число лакеев на любых ступенях иерархической лестницы чрезвычайно велико. Суворов называл людей подобного рода «бештимтзагеры», что в точном смысловом переводе означает «поддакиватели». Но при любом виде деспотизма именно мерзавец делает блистательную карьеру, будь то Малюта Скуратов, Бирон или Аракчеев, существование которого, впрочем, признавал необходимым и Л. Толстой, устами Николая Ростова предупреждавший о существовании великого множества «порядочных» людей, готовых рубить декабристов.

Очень трудно разработать методику социального отбора, которая предотвращала бы выход к власти именно мерзавцев. Демократическая партия в Риме выбрала консулом демагога Варрона, будущего виновника ужасающего поражения при Каннах, который благополучно пережил тот бой, а с тех пор история дала бесчисленные примеры аналогичного выдвижения.

Мы не предлагаем рецептов, мы лишь подчеркиваем фундаментальную роль социального отбора для любой нации, любой страны.

Быть может, очень благоприятным фактором является то, что во многих странах мира важным фактором социального выдвижения становится тестирование способностей.

«Как мы показали, расхождение между детерминированным генетически и детерминированным средой интеллектом не должно больше господствовать в нашем мышлении, поскольку оба фактора в действительности являются осями взаимодействующей системы» (Eckland В. К., 1974, с. 136).

«Результаты тестирования быстро становятся одним из главных, а может быть, и главным единым критерием для занятия положения в обществе» (там же, с. 137). Конечно, при любых методах тестирования почти невозможно исключить роль социальной преемственности, ставящей в более благоприятное положение потомство семей, более обеспеченных материально, а также потомство интеллигенции. Но все же, по крайней мере в рамках «нормальных» условий воспитания и образования, выпадающих на долю многих десятков или даже сотен миллионов детей и подростков Европы и Северной Америки, главную роль в показателях большинства тестов играет именно наследственный уровень одаренности. Следует отметить, что это справедливо лишь в том случае, если тестируемый действительно заинтересован в получении высокой оценки, проникнут духом соревнования. В подавляющем большинстве случаев в Западной Европе и Северной Америке • такая заинтересованность налицо, хотя, конечно, степень самомобилизации, способность справиться с волнением и некоторые другие временные факторы вносят некоторую долю неточности в определение одаренности.

 

Проблема извращения этики

 

Умственная отсталость или незрелость и даже узость мировоззрения может легко приводить к тому, что в психологической и юридической практике зарубежных стран получило название commention — суждение об окружающем с позиций небольшой группы своего непосредственного окружения — будь то своя компания подростков, уличная шайка, парни или девушки своей деревни, своя секта, каста, своя группа снобов, профессионалов или дельцов. Именно commention позволяет направить этический комплекс на доблестное участие в какой-нибудь шайке бандитов, воров, хулиганов, нравственное чувство найдет выход в «молодечестве»; чувство товарищества у новичка будет использовано бессовестными членами шайки. Но и этот вид поведения диктуется этическим комплексом, лишь извращенно реализуемым. Этот комплекс наследственных инстинктов и эмоций может и отсутствовать у многих «полулюдей», он может искусственно подавляться воспитанием и дезинформацией, выход этого комплекса в дело можно направлять в любые каналы.

Содержание в неведении и бесправии — издевательство над нашим могучим мозгом, потенциально способным к усвоению почти безграничных знаний и пониманию сложнейших проблем. Явная несправедливость — это издевательство не только над ее жертвой, а над всеми присутствующими. Даже если они улюлюкают, радуясь про себя, что жертва — не они, а кто-то другой, у них подсознательно остается шрам. Прежде чем эта психическая травма породит отдачу, несправедливость или бунт против очередной подлости, может пройти много лет. Но наш мозг и эмоции спят лишь во сне, и ошибается тот, кто этого не понимает.

Когда ослабевает петля материальной нужды, главным воспитателем преступности становится зрелище торжествующего зла. Но свидетели зла воспитываются по-разному. Литературная правда бывает концентрированнее исторической. В рассказе Г. Клейста «Михаэль Кольхаз» немолодой уже, умный, сдержанный и заботливый крестьянин-хозяин терпит обиду от какого-то обнаглевшего барона. Обида и ущерб, пожалуй, не слишком сильны и велики, но очень уж циничны обстоятельства. Тогда он собирает отряд из всяких обиженных, разоренных и озлобленных и начинает малую войну против обидчика. Горят замки, пригороды. В дело вмешивается сам император. Обидчик и его покровители жестоко наказаны, справедливость восстановлена, Кольхаза за все совершенное казнят, а детей его за доблесть отца возводят во дворянство.

Правдоискатели не переведутся, пока не переведется несправедливость; воспитываемые на ней гангстеры, малые и крупные, временные и постоянные, гастрольные и профессиональные, подводимые под уголовный кодекс, а чаще «уважающие» его, тоже не скоро переведутся. Долго придется искать то событие, которое пока еще «нейтрального» ребенка или юнца повернет к правдоискательству, злу или безразличию, во всем или при удобном случае, временно или надолго.

Когда говорят о роли наследственности, молчаливо подразумевается «при прочих равных условиях», а уж разобраться в том, во что сформируются бесчисленно разнообразные генотипы в бесчисленно разнообразных и притом меняющихся условиях, пока не под силу. Приходится упрощать переменные, потому что только так и можно подойти хоть к первому приближению.

Конечно, несомненна роль традиции, культурной среды, преемственности, примера и воспитания в развитии этических свойств; слишком мало известны законы развития детской психики и действующие при этом механизмы усиления и торможения, чтобы установить, какое влияние на индивидуальную этику оказывают младенческие и детские восприятия. Этичность и зверство сочетаются достаточно причудливо в индивиде. Торквемада, Игнатий Лойола (после обращения), даже, может быть, Филипп II были безукоризненно этичны в личной жизни. Никто не мог сравниться в жестокости с аскетами и полуаскетами, хотя прошедший каторгу жесточайший враг Марии Стюарт, пуританин Джон Нокс глубоким старцем женился на 16-летней девушке. Величайшей трагедией является то, что традиция, воспитание способны подавить наследственное чувство справедливости, гуманизма не только у морально дефективных, но и у людей с большим чувством долга. Низменные звериные инстинкты легко развязываются на любом уровне, от пьяной поножовщины или выхода деревни на деревню с кольями до погромов и межплеменных, межнациональных, межрасовых, межклассовых войн. Но, как мы это покажем далее, очень опасна и точка зрения тех социологов, которые исповедуют догму всевластия воспитания.

Когда-то антисоциальные поступки, преступность целиком относили за счет социальных факторов, затем за счет пережитков капитализма и т. д. Верили в то, что крайние формы антисоциального поведения, в частности преступность, исчезнут с жестокой социальной нуждой, с неграмотностью. Этого не произошло. Проф. А. Герцензон и И. Карпец, юристы, не склонные преуменьшать достижения нашей страны в области снижения преступности, сообщили (Известия, 1967, №22), что с 1935 по 1966г. преступность в СССР снизилась до 25%. Но 1935 г. следовал за годами массовой коллективизации, ссылки кулаков и примыкавших к ним прослоек крестьянства, за голодом на Украине и Кубани, за введением карточек и экстраординарных законов об охране социалистической собственности, был годом крупнейших демографических сдвигов, массовой беспризорности. И если преступность за треть века снизилась только в 4 раза, несмотря на то, что существенно сгладились и «пережитки капитализма», и пережитки эпохи нарушения норм социалистической законности, резко вырос уровень образования и культуры, то у преступности должны быть и другие корни, помимо социально-экономических.

«И теперь, когда американец торжествует над древнейшим врагом, нуждой, он стоит перед необычайно острым и нарастающим расовым конфликтом, запугиваемый рекордной высотой юношеской преступности. Но и практичный скандинав находится не в лучшем положении, мрачно размышляя о том, что в его маленьких странах, достигших стабильности и оптимального равновесия между политической свободой и экономической справедливостью, алкоголизм, психические заболевания, самоубийства и аборты приняли поражающий размах» (Ardrey R., 1970, с. 160-161).

Мы должны ограничить свой анализ профессиональными преступниками, рецидивистами, для которых преступление — основная форма существования, и поставить трезво вопрос о том, какую роль играют в подлинной, хронической, рецидивирующей преступности биологические, генетические факторы, значение которых полностью игнорировалось в силу естественного стремления подальше оттолкнуться от нелепостей, высказанных криминологами-ломброзианцами тогда, когда никакой научной генетики не существовало, а биологические теории личности представляли собой наборы произвольных догм.

Нашей ближайшей задачей будет демонстрация немаловажной роли в преступности тех неизбежных наследственных нарушений нормального генотипа, который в результате отбора стал достоянием подавляющего большинства людей.

Общая тенденция отбора вовсе не означает, что «нормальную» систему нельзя подавить средой ли что человечество наследственно однородно в отношении эмоций, связанных с этикой. Нормальная система этических реакций, подобно любому виду психической деятельности, осуществляется при условии нормального состояния огромного количества генов. Нормальное, не олигофреническое мышление снижается до уровня олигофренического (слабоумного) при гомозиготности по любому из сотни уже известных и, вероятно, сотен еще не известных наследственных дефектов обмена, а также при почти любой нелетальной хромосомной аберрации; следовательно, неолигофреническое мышление возможно лишь при нормальном, состоянии сотен разных участков хромосом, а мутантное состояние хоть одного из них (по счастью, для большинства этих локусов только в гомозиготном состоянии) вызывает предрасположение к олигофрении. Нешизофреническое мышление аналогичным образом возможно только при нормальном состоянии других генных участков хромосом, вероятно, исчисляющихся сотнями. Сходным образом поражение любого из многих десятков других генов вызывает предрасположение к маниакально-депрессивному психозу.

 

 




Последнее изменение этой страницы: 2016-04-06; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su не принадлежат авторские права, размещенных материалов. Все права принадлежать их авторам. Обратная связь - 54.225.20.73