Ведь Херувим – это Керубино по-итальянски.

 

Итальянец Сальери никак не может забыть и простить

Моцарту то, что тот издевался над собственной святыней,

наплевал в собственную купель, позволив нищему слепцу

из трактира пародировать то, что для Моцарта должно

быть свято.

А ведь эта ария Керубино неимоверно глубока и очень

интимна.

А что касается музыкознания и классического психоанализа, то исследование каждой музыкальной и поэтической фразы арии подростка-Керубино – настоящий материал для докторской диссертации.

Как для музыковеда, так и для ученого-психолога.

Сальери – гениальный музыкант, психолог и хорошо все это чувствует.

 

Кроме того, можно себе представить, что Сальери не раз слушал эту арию, сидя в ложе Королевской оперы, и он, безусловно, шокирован подобным шутовским поведением Моцарта:

 

«Ты, Моцарт, недостоин сам себя».

(Вот он – главный постулат обвинения, –

в нем в полном объеме заложен и дух грядущего наказания.)

 

Заблуждение третье:

Сальери отравил Моцарта из зависти.

Пушкин вначале тоже так думал, поэтому первоначальные наброски назвал: «Зависть».

Но по мере того как замысел «Маленькой трагедии» все больше прояснялся, Пушкин понял, что не зависть Сальери к Моцарту – основание для убийства последнего. Иначе весь смысл трагедии сводился бы к банальнейшей ситуации:

бездарный Сальери из зависти убил гениального Моцарта. Но тогда это был бы уже не Пушкин, а автор пьесы для провинциального театра. Или что-нибудь в духе современной «мыльной оперы» для очередного телесериала.

А ведь «Моцарт и Сальери» – одна из грандиознейших мировых идей на уровне не только литературы, но и научной психологии; в том числе, как мы уже замечали раньше, психологии творчества.

Конечно, Сальери завидует Моцарту, но его чувство зависти никак не является основанием для убийства Моцарта. Помню, как на репетициях этой пьесы в старинном и очень шармовом театре в центре шведской столицы в районе романтического Вазастана исполнитель роли А. Сальери – блестящий актер и режиссер Юрий Ледерман кричал: «Отменяем премьеру – у меня, как у Сальери, нет достаточных оснований убить Моцарта!»

И правда, чем больше углубляешься в пьесу, тем меньше подлинных оснований для убийства.

Конечно же, основания есть, но они куда более глубоко запрятаны на психологическом уровне, чем об этом пишут многие исследователи.

Премьера в стокгольмском театре состоялась только, когда мы нашли эти подлинные основания для убийства. Ибо главных причин убийства две – политическая и психологическая. И тогда перед нами – подлинно современный театр.

 

Для того чтобы это понять, сравните стиль речи Сальери – выдающегося музыкального деятеля и Моцарта – «рядового музыканта»:

 

Сальери:...дерзнул в науке искушенный,

Предаться неге творческой мечты.

Я стал творить...

 

Моцарт: И в голову пришли мне две, три мысли

Сегодня я их набросал...

 

Сальери: Нередко, просидев в безмолвной келье

Два, три дня, позабыв и сон и пищу,

Вкусив восторг и слезы вдохновенья...

 

Моцарт: Нет – так; безделицу. Намедни ночью

Бессонница меня томила (Моцарт хочет

показать Сальери свою музыку)...

...хотелось

Твое мне слышать мненье; но теперь

Тебе не до меня.

 

Моцарт: ...играл я на полу

С моим мальчишкой...

 

Сальери: Ребенком будучи, когда высоко

Звучал орган в старинной церкви нашей

Я слушал и заслушивался – слезы

Невольные и сладкие текли.

 

Моцарт: Представь себе... кого бы?

Ну, хоть меня – немного помоложе;

Влюбленного – не слишком, а слегка –

С красоткой или с другом хоть с тобой

Я весел...

 

Сальери: Отверг я рано праздные забавы;

Науки, чуждые музыке, были

Постылы мне; упрямо и надменно

От них отрекся я и предался

Одной музыке».

 

Можно приводить бесконечное число примеров, но уже ясно, что разница в менталитете Моцарта и Сальери катастрофически огромна. Они словно представляют разные галактики.

Стиль Сальери – это стиль выдающегося деятеля, руководящего работника, который даже наедине с собой говорит так, как будто выступает перед широкой общественностью. Речь Моцарта – само естество.

Сальери – великий музыкальный жрец, первосвященник, посвященный. Моцарт же во всех внешних проявлениях – рядовой музыкант. Но весь ужас Сальери в том, что именно моцартовская музыка – есть музыка высшего начала, божественного озарения.

И, что еще ужасней, лучше всех это дано понять именно Сальери.

Получается, все, что принес в жертву музыке Антонио Сальери – самоотречение, бессонные ночи, отказ от радостей жизни, отказ даже от любви – оказалось необходимым не для того, чтобы самому создать великую музыку, но только воспользовавшись всеми своими знаниями, оценить подлинное величие музыки другого композитора. Здесь я хочу процитировать блестящую мысль режиссера Юрия Ледермана.

Когда мы размышляли на тему о том, кто такая Изора («Вот яд – последний дар моей Изоры»), и откуда у Пушкина взялось это имя, Ледерман сказал: «Важно – не кто такая Изора. Важно еще одно противопоставление. У Моцарта – дар любви – его мальчишка, с которым он «играл на полу», а у Сальери дар любви – яд».

Но в лице Моцарта одинокий, «осьмнадцать лет» носящий с собой яд Сальери не просто обретает потеряного им ранее Бога. Он предлагает Богу сотрудничество:

«Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь;

Я знаю, я».

И здесь Моцарт произносит самоубийственную для него фразу:

 

«Ба! Право? Может быть... Но божество мое проголодалось».

 

Именно в эту секунду (и ни секундой раньше) Сальери принимает спонтанное решение отравить Моцарта:

 

«Послушай: отобедаем мы вместе

В трактире Золотого Льва».

 

И только после того как Моцарт уходит, Сальери разрабатывает для себя моральное оправдание или, лучше сказать, основание для убийства Моцарта.

Решение принято неожиданно и к тому же Сальери –

не профессиональный убийца, а посему

 

Убийство нужно оправдать

Не личными причинами,