Где всякой живности быть: вспомним о движении «назад к природе» 


Мы поможем в написании ваших работ!



ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Где всякой живности быть: вспомним о движении «назад к природе»



 

Когда движение назад имеет смысл, оно становится движением вперед.

Уэнделл Берри

 

Летним утром от кукареканья петуха Смитов просыпается девятилетняя девочка. Она смотрит, как в лучах солнца оседают пылинки в ее комнате.

Она вспоминает, что вчера был последний день занятий. Она улыбается, натягивает джинсы, футболку и спортивные тапочки, прихватывает свою любимую книгу Мориса Сендака и кладет ее в рюкзак. Родители еще спят. На цыпочках она спускается в холл, останавливается у двери в комнату брата ровно настолько, чтобы связать шнурки его ботинок, прихватывает на кухне пачку крекеров и выбегает на солнце.

Она бежит по зеленой тропинке мимо родительского сада, все дальше и дальше. Она слышит периодическое потрескивание в проводах линии электропередач и звуки новой ветряной мельницы в конце деревни. Когда она проходит мимо дома Смитов, на крыше которого растут невысокая трава и цветы, петух выскакивает на тропинку. Элейн преследует его несколько метров, похлопывая локтями, как крыльями. И спускается бегом по тропинке к небольшой речушке, которая проходит через деревню. Она знает, что здесь течет дождевая вода, очищенная путем естественной фильтрации с помощью растений, но не об этом она сейчас думает, считая круги на воде. Она садится на берегу и ждет. Теперь ее родители уже, возможно, проснулись. Мама обычно за компьютером раньше папы, потому что папа любит влезть на зеленую крышу и постоять на траве, потягивая кофе, посмотреть, как солнце поднимается над горизонтом все выше и выше.

Девочка видит, как высовывается одна голова. Потом другая. Она сидит совсем неподвижно. Над водой поднимаются глаза лягушки и смотрят прямо на нее. Она разувается и опускает ноги в воду, и лягушка исчезает. Пальцы ее ног елозят по дну. Она думает о том, заметил ли уже брат, что у него с ботинками, и улыбается…

 

Так жить лучше

 

Если мы хотим повысить качество жизни наших детей и последующих поколений, нужно уметь заглядывать далеко вперед. Прямо сейчас мы можем изменить уклад семейной жизни, обучение в школах, работу организаций, связанных с обслуживанием детей, но если говорить о длительной перспективе, то все эти действия не наладят связи последующих поколений с природой. Как мы уже убедились, возможен город нового типа – зоополис. Неважно, какую форму придадут ему дизайнеры, – любой город так или иначе ограничен в своих возможностях, особенно если он включает в себя природные зоны. Дети в будущем будут, как и сейчас, расти в жилых районах, расположенных за чертой города. Существующие в настоящее время проекты расширения городов для этого не подходят; пригороды застраиваются, сливаясь с окраинами, и захватывают уже сельскую местность. И то и другое только способствует отрыву детей от природы.

Однако если посмотреть через призму зеленого урбанизма, то будущая жизнь маленьких городов и сел представляется весьма радужной. У детей, которые вырастут в новом зеленом городе, будет возможность воспринимать природу как естественную основу их повседневной жизни. Как технология, так и основные принципы планирования и широкого распространения зеленых городов уже существуют, а еще зарождается движение нового направления – назад к земле.

Мы с вами, может быть, и не доживем до того дня, когда большие и маленькие зеленые города станут нормой, но их проектировка и создание могут стать величайшим из дел наших детей и внуков. Мы же можем дать этому начало.

Что касается определения природы, то поэт Гэри Снайдер сказал так: «Дикая природа в естественном состоянии всегда специфична, особенно для тех живых существ, что в ней обитают. А в некоторых случаях и для людей, которые в ней живут. Такие места редки и должны быть как следует защищены. Естественная жизнь – это то, что окружает всех нас, это самоорганизующаяся природа…» Конечно же, самоорганизующаяся природа должна быть сохранена, где только возможно, но для того чтобы вернуть последующим поколениям природу, нельзя останавливаться только на этом. Говоря по правде, природа, которая сформировала нас, не всегда была самоорганизующейся. По крайне мере, не в таком чистом виде, о котором говорит Снайдер.

Многие американцы еще и сейчас живут в сельской местности, а те из нас, кто вырос там, где когда‑то были фермы, любят поделиться воспоминаниями, зачастую идеализированными, о той жизни. Перед смертью мой друг Элейн Брукс, которая так заботилась о последнем уголке нетронутой природы в Ла‑Йолле, вспоминала маленький городок на западе Мичигана, где она в детстве проводила лето на дедушкиной ферме: «Там, когда ходишь около фермы, всегда встречаются места, где возникает ощущение, будто до тебя здесь никто не бывал. Много лет спустя, вспоминая эту ферму уже после того, как она давно была продана, я опять ходила в тех самых лесах, которые не были частью дедушкиной фермы, и нашла там развалины старого домика, которого раньше никогда не видела». Превратившийся в скелет домик был всего в нескольких десятках метров от песчаной долины, где она играла с кузинами. «Но мы никогда и не мечтали выйти за проволочный забор, ограждавший дедушкины земли. Земля эта казалась нам дикой, а ведь люди освоили ее уже столетия назад». Во время случайных поездок в западный Мичиган, где Элейн навещала родственников, она поняла, что ей запросто удается восстановить прежнюю иллюзию дикости. Между ее визитами проходило время, и Элейн обнаружила, что ей приходится заезжать все дальше и дальше, чтобы уйти от жилья. Все больше домов строилось в самом лесу, так как появившиеся роторные снегоочистители, снегоходы и дюноходы облегчили жизнь вдали от города. И все равно даже в маленьких городках можно пойти на прогулку и запросто отыскать уголки леса или берег ручья, где трудно найти следы, говорящие о присутствии здесь человека.

Открытое пространство еще доступно, и игра на природе еще возможна во многих уголках Америки. Но мы видели, что эта доступность природы не решает проблемы. Даже в тех областях страны, где места проживания людей до сих пор окружены лесами и полями, родители озадачены, так как дети предпочитают искать связь с электрическими розетками. И все‑таки местоположение играет свою роль. Если будущие поколения захотят заново открыть для себя природу, где они ее найдут? Раньше дети находили природу и свободу для ее обследования даже в густозаселенных районах города – всегда оставались пустыри, заросшие травой аллеи или берега рек, а то и крыши. Однако урбанистическая застройка (строительство на оставшихся свободных местах уже существующего застроенного района как ответный шаг на сохранение зеленых поясов) сокращает и это пространство.

Когда в городах повышается плотность населения путем застройки свободных мест, вопрос парков встает уже после застройки и свободное пространство уменьшается. Такой тип развития городов быстро распространяется. Сейчас он преобладает даже во внешних кольцах разросшихся городов Америки и проникает в сельские районы, создавая там городскую атмосферу, которая «так и кричит о присутствии человека», как заметила Элейн Брукс. При такой застройке местная растительность по большей части давно погибла, поэтому случайно возникшая зелень – это единственное, что оживляет вид. Озеленение по такой схеме едва ли можно назвать архитектурным элементом урбанистического дизайна. Такой вид развития особенно преобладает на юге Флориды и В Южной Калифорнии, но почти везде в Америке новая жилищная застройка выпадает из этого узаконенного архитектурного плана.

Этот путь не единственный. Существуют иные возможности, в которых заложен потенциал на долгие годы: это восстановление обширных сельскохозяйственных областей Америки, опустевших за последние десятилетия из‑за развала сельского хозяйства и поддерживающих его отраслей промышленности. Можно назвать это «природощадящим» кластреным развитием. В 1993 году (когда Бюро переписи населения прекратило издавать фермерские отчеты) автор отдела New York Times в Денвере и руководитель бюро Дирк Джонсон указал на тот факт, что столетие назад Фредерик Джексон Тернер объявил рубеж закрытым, основываясь на данных Центрального бюро, объявившего местность, где насчитывалось более шести человек на 2 км2, освоенной. Что касается 1993 года, то более чем в двухстах округах Великих равнин плотность населения упала ниже порога рубежа. «Мало кто обратил на это внимание, а ведь с огромными районами Соединенных Штатов произошли вещи из ряда вон выходящие, они опустели, – писал Джонсон. – В пяти штатах Великих равнин большее, чем было в 1920 году, количество округов насчитывает меньше шести человек на квадратный километр. В Канзасе такие округа занимают большую территорию, чем в 1890 году… Увеличивается даже число округов, в которых приходится менее двух человек на 2 км2».

С тех пор отток населения из некоторых сельскохозяйственных районов Америки только увеличился. Причины разнообразны: ими является рост корпоративных мегаферм и банкротство мелких фермерских хозяйств. Но в результате большие участки земли оказались чрезвычайно малозаселенными. Несколько лет назад власти штата Айова пригласили эмигрантов из других стран селиться в этом штате. Географы университета Ратджерса[77]обратились к федеральным властям с просьбой переселить тех, кто остался, и превратить отдельные участки Великих равнин в природный парк под названием «Земля бизонов». Такая инициатива – исключение, и географы с тех пор изменили свое сомнительное предложение. Но что‑то подобное может случиться. Уход с равнин и прерий, развитие идеи зоополиса, новое представление о родстве с животными – все эти тенденции говорят о том, что идея переходного рубежа для развития новых поколений еще не определилась и что будущие поколения в этой части планеты вполне могут выработать разумный способ распределения населения на ее территориях. Постоянный разрыв связи между молодым поколением и природой не есть неизбежность.

Конечно, в то время как на уровне школы и семьи временное, краткосрочное решение необходимо, долгосрочное воссоединение с природой будущих поколений потребует радикальных изменений в проектировании городов, где сосредоточивается население, а также изменения самого подхода людей к земле и воде. Представьте себе четвертый рубеж, когда движение «Назад к природе» будет таким, какого не бывало еще в истории человечества.

Такое мышление может показаться скорее уже знакомым, чем претенциозным. Корни его можно увидеть еще в представлениях об аграрной реформе Томаса Джефферсона, в уверенности в своих силах Торо и в участках поселенцев на Западе. Среди его предшественников и движение «Назад к земле» среди среднего класса Англии в XIX веке. В 1960‑х годах в движении возврата к земле в ряде западных стран была предпринята попытка особого оживления идеи протеста против того, что считалось материалистическим путем развития. Этот массовый исход привлек свыше миллиона человек в Соединенных Штатах. Пока еще сохранялись последствия этого необычного миграционного процесса, движение аграриев 1960‑х годов не преуспело и не провалилось, но эволюционировало: переродилось в природоохранное движение, стало центром внимания возникших объединений, а также перешло к движению упрощения быта.

В начале 1980‑х годов появилось иное направление, которое казалось, было способно изменить облик сельской жизни Америки. Перепись населения 1980 года показала, что население стало меньше сосредоточиваться в городах; кроме разрастания пригородной зоны увеличилось число американцев, переехавших в сельские районы, и уменьшилось число желающих пополнить густозаселенные старые города.

С изобретением персонального компьютера как фермеры, так и работники, которым необходим доступ к информационным ресурсам среднего уровня и выше, внезапно смогли представить себе, что живут в новом Эдеме, где с помощью модема можно объединить лучшее, что есть в городе и в деревне. Некоторые американцы осуществили эту мечту, но в связи с этим возникло два обстоятельства. Одно состояло в том, что, переехав в небольшие города, люди привезли туда с собой все проблемы и надежды урбанистического уклада, включая, кстати, и проблему разрастания пригородов. И второе: движение в сторону небольших городов быстро пошло на убыль. В немногих из таких городков жизнь изменилась, но в большинстве из них отток населения продолжился, особенно на землях Великих равнин. Итак, последовало движение возврата к земле.

И все же сохранилось само стремление к земле, возникла новая литература, предлагающая проекты для общественной поддержки такого движения. Новое движение возвращения к земле вполне возможно, если учесть уплотнение пригородов и их неспособность предоставить желаемое увеличение контакта с природой, если не забывать о новых исследованиях, демонстрирующих необходимость природы для здоровья человека. И наконец, если заново осознать, что для того чтобы дети вновь обрели непосредственную связь с природой, необходимо осуществлять эффективные и конкретные изменения. Зеленые города Западной Европы и отдельных районов Соединенных Штатов помогают определить направление и доказывают, что казавшееся невероятным осуществимо. Сейчас не идет речь о возврате к сельскохозяйственным коммунам, но о построении технологически развитых и усовершенствованных по нашим представлениям заселенных центров, которые уже самой своей планировкой будут возвращать детям и взрослым связь с природой.

 

Освоение новых прерий

 

Девочка рада, что ее семья переехала сюда из Лос‑Анджелеса. Ее воспоминания об этом городе, о его сутолоке и о том запахе, что стоит там в воздухе, начинают бледнеть. Ее ни капли не расстраивает длинная зима, когда снег собирается в огромные сугробы, а потом дует ветер и снег становится сухим. От этого, даже когда снег прекращает падать, продолжается снежная буря. Она любит наблюдать за всем этим из окна своей комнаты, окруженная книгами и рисунками.

Как‑то раз отец разбудил ее в полночь, вывел на улицу прямо под открытое небо и сказал: «Смотри». И она увидела молнию над горизонтом и огромную светлую реку над головой. «Молния и Млечный Путь, – сказал тогда ей отец. Он положил руки ей на плечи. – Изумительно». Ей понравилось, как он сказал это слово, мягко, и ничего не добавил к сказанному, молча уложив ее в постель.

И вот она опять поднялась и опять пошла, и теперь она на краю деревни…

Профессор Дэвид Орр описывает, как он представляет себе парадигму перехода к «масштабному осмыслению, сравнимому разве что с переворотом эпохи Просвещения XVIII столетия». Он стоит за «героизм высшего порядка», того, которому свойственна благотворительность, защита всего живого и отстаивание прав детей. По его определению, в разумной цивилизации «будет больше парков и меньше торговых центров, больше маленьких фермерских хозяйств и меньше агробизнеса, больше процветающих некрупных городов и поселений, больше солнечных коллекторов и меньше карьеров, больше велосипедных дорожек и меньше автострад, больше поездов и меньше машин, больше праздничности и меньше спешки…» Утопия? Нет, говорит Орр. «Мы уже попытались осуществить утопию и больше не имеем на это права». Он призывает к действию «сотни и тысячи молодых людей, которые знают, чего хотят, стойких морально, обладающих глубинными познаниями, необходимыми для перестройки окрестностей, городов, жизни общества на всей планете. То образование, которое сегодня в нашем распоряжении, не очень‑то здесь поможет. Они должны стать студентами в своих родных местах, должны стать компетентными и, по словам Уэса Джексона, „сродниться со своей землей“».

Несколько лет назад я посетил Уэса Джексона в Институте земли в канзасских прериях неподалеку от Салины[78]. Его деятельность в Атлантике, однажды им описанная, говорит о том, что он последователь Торо и его вклад, возможно, не меньше. Обладатель премии «Братство Макартура», так называемой награды гениев, Джексон является основателем и руководителем одной из первых программ, связанных с изучением природной среды сельской местности и ее охраной, в Университете штата Калифорния в Сакраменто. Неутомимый по своей природе, он все сильнее сокрушается по поводу того, что считает ведущим к плачевному концу, губительным для окружающей среды направлением, имея в виду путь развития сельского хозяйства. Он и его жена Дана приехали домой в Канзас и создали там Институт земли. Так назвали они научно‑исследовательский институт, связанный с сельскохозяйственными колледжами и окруженный широкими полями с растительностью местных прерий и делянками для разведения растений. Вот уже более двух десятилетий Джек сон является признанным авторитетом, выдвигавшим свой план обновленного развития Великих равнин. Некоторые считают Джексона крайним радикалом, своего рода Джоном Брауном сельской Америки (его прадед был в рядах сторонника аболиционизма Брауна). Он хочет освободить землю, а вместе с нею и многих из нас. Ему видится мир, где семьи вернутся к более естественной жизни, но на этом пути нельзя повторять ошибок аналогичных движений прошлого.

Он считает, что сельское хозяйство в том виде, в каком оно ведется, является большой ошибкой, «глобальной эпидемией» и что плужный лемех может принести будущим поколениям больше разрушений, чем меч. В своем кабинете, окна которого выходят на убегающие вдаль холмы и равнины прерий, он наклоняется ко мне и говорит: «Я пытаюсь создать новую систему земледелия, базирующуюся на модели прерий». Джексон, нависая надо мной всей своей большой, внушительной фигурой (описанной одним из писателей как нечто среднее между пророком Исайей и бизоном), добавляет: «Но мы не можем на этом останавливаться: нам нужна новая экономика, сориентированная на прерии, на природу». Как считает Джексон, естественные прерии с характерной для них растительностью, которая когда‑то удерживала поверхностный плодородный слой почвы, теперь регулярно перепахиваются, что ведет к потере этого слоя. В результате национальное достояние – драгоценная плодородная почва – смывается ручьями и превращается в донный осадок. Ручьи и реки по всему Среднему западу стали очень грязными. Эрозия ведет к смыванию почвы в двадцать раз быстрее, чем идет ее восстановление, то есть с большей скоростью, чем во время Великой засухи. По одному из подсчетов, Айова за последние 150 лет потеряла половину плодородного слоя, Канзас – четверть. Он считает возлагаемые сейчас на севооборот надежды необоснованными.

В Институте земли Джексон и его коллеги‑исследователи ведут экологическую и генетическую работу над созданием полей по типу прерий, как он их называет, «одомашненные прерии будущего». Современное сельское хозяйство базируется на таких культурах, как кукуруза и пшеница, которые требуется высевать каждый год, для чего земля перепахивается, что и приводит к эрозии. В отличие от этого естественные прерии со своей многолетней растительностью, и ее разветвленной корневой системой, глубоким дерном не ведут к потере плодородного слоя, а, наоборот, способствуют его созданию. Проблема состоит в том, что растения прерий для людей несъедобны.

Новые одомашненные прерии Джексона будут представлять собой комбинацию разных культур, стойких и многолетних, некоторые из которых будут выведены из диких трав, изначально растущих в прериях, но зерно которых будет съедобно. Он надеется вывести легко обрабатываемые зерновые культуры, которые будут репродуцироваться через корневую систему и таким образом переносить суровые зимы и сохранять плодородие почв. Джексон не очень‑то верит в генную инженерию; одна ошибка, говорит он, и мы можем оказаться перед неизбежностью катастрофы, сопоставимой разве что с истощением озонового слоя. Путем более медленных, традиционных генетических поисков, которые ведутся в более широком мире, а не на уровне манипулирования ДНК и которые, по его оценке, займут лет пятьдесят, если не больше, будут выведены растения, поддерживающие жизнедеятельность прерий. Но наступит день, полагает он, когда его одомашненные прерии смогут давать почти такой же ценный для питания урожай зерна с каждого гектара, какой снимается сейчас в среднем с гектара, засаженного в Канзасе пшеницей, в то время как энергетические затраты снизятся. Сейчас он может представить себе эти новые прерии к концу века, процветающими более, чем иная возделываемая земля, или, может быть, ставшими вторыми по значению после нее.

Но вот в чем загвоздка: если одомашненные прерии на самом деле нас устроят, мы в конечном счете должны будем распределить население по всей стране и жить такой жизнью, которую мало кто из нас сейчас может представить. Это будет более радикальная жизнь, чем шедшие по курсу «назад к земле» хиппи когда‑то имели в виду. По представлению Джексона, наши правнуки будут жить на фермах или в деревнях, разбросанных по всей стране. Их распространение будет основываться на сложных экологических формулах, разработанных технологиях, чем‑то похожих, но в то же время очень отличных от тех, что применялись в 1990‑х или в 1890‑х годах. Если такой взгляд на будущее покажется вам новой утопией или напомнит вам сельский гулаг – дело ваше, как говорит Джексон, здесь все зависит от воображения. Он считает, что нет такого вида солнечной энергии, таких ресурсов, включая и одомашненные прерии, которых будет достаточно для того, чтобы поддерживать нас, если население не рассредоточится. Несколько позже в нашем веке, по его прогнозам, американская модель расселения будет определяться тем, какое количество людей в каком регионе земля сможет обеспечивать. Города все‑таки будут существовать, но их численность уменьшится; в большинстве из них население составит около сорока тысяч человек. Население, проживающее за пределами городов, в сельской местности, утроится по сравнению с 1990 годом, но оно будет тщательно распределено. Так, например, прерии центрального Канзаса будут обеспечивать проживание одной семьи на каждых 16 га. В Айове и где‑нибудь на Западе, включая долину Сакраменто, для обеспечения каждой семьи потребуется гораздо меньше – положим, 4 га (говоря о таких возможностях, мой друг добавил: «Я знаю это место. Его называют Францией»).

Такие сельские районы обеспечат жизнь фермерских хозяйств и деревень нового типа. Люди станут жить сообществами на площадях размером примерно в 2 км2. Семьи фермеров обоснуются на собственной земле, но недалеко друг от друга, рядом с деревней, которая расположится в центре этой площади. В этих новых сообществах будут жить от нескольких сотен до нескольких тысяч людей (фермером будет не каждый). Фермерский труд и одомашненные прерии в основном обеспечат потребность в белках и углеводах. Животных (включая легко переносящие зиму породы, выведенные путем скрещивания зубров и крупного рогатого скота) будут выращивать в небольших передвижных загонах на колесах, перевозимых по неогороженной земле. Это избавит от необходимости затрат на починку тысяч километров ограждений и не будет препятствовать свободной миграции диких видов. Люди в деревнях часть дня посвятят выращиванию овощей, фруктов и животных в солнечных биоукрытиях. Необходимая энергия будет вырабатываться с применением разнообразных технологий – от пассивных солнечных установок и использующих силу ветра генераторов до старомодных лошадиных сил. Для детей это окружение будет необычным – одновременно и фантастическим и старинным.

 

Экологических исход

 

Попытка возвращения к прериям уже однажды осуществлялась. Когда фермерство сконцентрировалось на Западе и Среднем Западе, мелкие фермы Новой Англии исчезли. Между 1850 и 1950 годами тысячи квадратных километров в Нью‑Гемпшире, Вермонте и Майне, которые когда‑то были урожайными, заросли лесом. Как следы древней цивилизации, забытые каменные ограды исчезли под разросшимися соснами и кленами. Джей Дэвис, редактор Republican Journal в Белфасте, штат Мэн, называет этот период «сонным веком» Новой Англии. Говоря об истории своей страны, Дэвис писал: «В то время как изгороди страны Уолдо клонились и падали, а деревья выступали вперед, заявляя свои права на то, что когда‑то было их по праву, и мельницы разрушались и падали в реки, и когда‑то вспаханные поля стояли в запустении, в то время, когда люди покинули эти места, а оставшиеся работали в поте лица, чтобы выжить, возникло то, что можно былобы назвать природной средой двадцатого века».

Как похоже это на теперешнее состояние Великих равнин. В журнале National Geographic за 2004 год Джон Г. Митчелл пишет о том, что в некоторых местах средний возраст жителей приближается к шестидесяти годам. «Похоже, трава возвращается и на общественные земли, – отмечает он. – Пятьдесят участков общественных земель общей площадью более

1 млн 400 тыс. га разбросано по Великим равнинам от Северной Дакоты до Техаса. Вот то наследие, которое получило правительство после банкротства и лишения прав выкупа по закладной тысяч неудачливых поселенцев в 1930‑х годах.

Этого достаточно, чтобы задуматься над вопросом: если трава возвращается на Великие равнины, не могут ли следом за ней прийти и бизоны?» Фактически количество бизонов – в которых теперь видят альтернативу разведения традиционного крупного рогатого скота – динамично растет. На севере равнин банки сейчас помогают скотоводам переключиться от традиционного скотоводства на разведение бизонов. Такая перемена, по мнению журнала, дает ясное представление о том, какой когда‑то была Великая равнина и какой она может стать вновь.

Может ли появиться новое поколение переселенцев? Мы оказались свидетелями, по крайней мере, одного неудачного начала. В середине 1970‑х годов, впервые после 1820 года, сельские районы стали расти быстрее, пропорциональнее, чем большие города. Бурный рост наблюдался и в небольших городах, особенно в тех, которые были облюбованы крупными предпринимателями – скажем, такими, как представители автомобильной промышленности, – или, что встречалось чаще, обосновавшимися на окраинах городов, где‑то в часе езды от центра. Жилье здесь дешевле, так что цены на горючее не так важны. Но нельзя не признать тот факт, что при таком рассредоточении сельской Америки и американских небольших городов миграция город – село в 1970‑х годах длилась недолго. Одна из причин была экономической, вторая состояла в том, что человек – существо социальное. Стихийная урбанизация сельских районов вела к слишком большой обособленности. Так и сегодня разрастание идет, но великая миграция в отдаленные районы Америки все же должна начаться, и, возможно, если судить по текущему моменту, это к лучшему. Слишком уж часто маленькие городки, подвергшиеся наплыву переселенцев, утрачивают свой колорит и прелесть из‑за чрезмерного разрастания.

Однако история изобилует неудачными начинаниями, они, как волны, накатывают и вновь отступают, но потом возвращаются с новой силой. В 1862 году президент Авраам Линкольн подписал Закон о земельных наделах, положив начало поселениям на миллионах гектаров. Под стать этому документу Конгресс принимает несколько законов в том же духе Вместо предложения земли новый закон о земельных наделах предложил поощрительные меры для людей, решивших начать дело в тех самых сельских районах, из которых произошел отток населения за последнее десятилетие. Закон предоставляет налоговые скидки и выгодные кредиты, начальные инвестиции и выплаты вплоть до половины ссуды по окончании колледжа – не столь уж незначительное предложение для 40 % студентов, бравших заем на обучение и окончивших колледж с долговыми платежами, составляющими больше 8 % их ежемесячного дохода. Прочие стимулы к переезду из крупных городских центров не менее существенны: это и распространение беспроводной компьютерной связи (в настоящее время самая большая в стране беспроводная широкополосная сеть охватывает более 1000 км2 сельской местности, где самый большой город имеет население всего 13 200 человек), это и строительство региональных аэропортов, обслуживающих небольшие города и поселки, и боязнь терроризма в более крупных городах.

При таком повороте событий семьям с детьми предоставляется возможность выбора из нескольких вариантов. Они могут прямо сейчас переехать в городок поменьше, в такой, например, как Су‑Фолс[79]в Южной Дакоте. «Самое привлекательное то, что жизнь здесь намного проще», – говорит социолог Розмари Эриксон, вернувшаяся в свою родную Южную Дакоту из Калифорнии в 2004 году. Это было ее второе возвращение. Первый раз она приехала сюда в 1980‑х годах, когда управляла бизнесом из Дэвиса, деревушки, находящейся в нескольких милях от Су‑Фолс. Су‑Фолс не такой уж маленький город, однако он гораздо тише и, несомненно, гораздо ближе к природе, чем перегруженные мегаполисы на побережье, и здесь Розмари окружали прерии и фермы, которые она в детстве так любила. Су‑Фолс, отмечает она, «удивительно изменился, здесь много эмигрантов из Судана, да и многих других». Она говорит: «Когда я была маленькой девочкой, в Дэвисе был только один чернокожий студент». Люди в Су‑Фолс сейчас не чувствуют себя изолированными от мира. Хотя пенсионеры и составляют большинство мигрировавших обратно в этот район страны, Розмари знает и семьи, которые переехали в Южную Дакоту для того, чтобы их дети воспитывались в спокойной атмосфере, что предполагает и более тесный контакт с природой.

Возможно, здесь большим препятствием являются погодные условия, однако и они преодолимы благодаря хорошо продуманным способам изоляции (некоторые из них разработаны с помощью инженеров‑озеленителей) и точности прогнозов погоды наряду со ставшим популярным нововведением – специально разработанными помещениями, где можно укрыться от бури. «У нас есть укрытия на случай торнадо во всех больших торговых центрах. Многие говорят: „Торнадо надвигается, пошли в торговый центр!“» – добавляет, смеясь, Розмари.

Итак, у нас есть выбор, мы можем решать, какого типа города нам строить, каким способом осуществлять заселение, насколько ценным это будет для решения политических и личных проблем. Настанет день, когда мы действительно сможем в определенных границах наладить жизнь в тех районах Америки, из которых наблюдается отток населения.

 



Поделиться:


Последнее изменение этой страницы: 2016-12-13; просмотров: 251; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.143.154 (0.049 с.)