Когда страшилищем становится природа 


Мы поможем в написании ваших работ!



ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Когда страшилищем становится природа



 

Страх перед незнакомцами – не единственная причина, из‑за которой семьи все более ограничивают жизненное пространство своих детей. Дети и взрослые начинают воспринимать природу как своего естественного врага как страшилище, стоящее не на их стороне, ужас перед которым еще менее доступен пониманию.

Неужели наши отношения с внешней средой так изменились или, если точнее, регрессировали? Первые поколения американцев не были излишне оптимистичны, оценивая свои шансы на выживание в этом величии природы. Когда развивающееся человечество вторгалось на территорию медведей и пум, дикие животные и в самом деле иногда нападали на людей, напоминая нам, почему наши предки видели в природе угрозу.

Величайшие наши парки, когда‑то служившие нам убежищем от всех городских проблем, стали восприниматься как места весьма подозрительные – по крайней мере так считают средства массовой информации. Несколько лет назад рабочий из мотеля признался ФБР, что он убил троих посетителей Йосемитского парка[62], а потом прямо в парке обезглавил одного студента‑биолога. Другие истории последнего времени окончательно подорвали веру американцев в пользу прогулок на свежем воздухе. В Вашингтонском Олимпийском национальном парке в 1998 году было совершено восемьдесят два взлома автомобилей, отмечено сорок семь случаев вандализма, шестьдесят четыре случая злоупотребления алкоголем и наркотиками, одно изнасилование и одно нападение с применением оружия. Смотрители парка теперь имеют при себе полуавтоматическое оружие. В 1998 году на территории Грейт Смоки Маунтинс[63]душевнобольной ландшафтный рабочий, любитель церковного пения, убил выстрелом смотрителя службы национального парка Джо Колодски. В других местах стреляли еще в двоих парковых смотрителей, один из которых, из парка Орегонз Освальд Уэст Стейт, скончался.

Фильмы подливают масла в огонь. Человек‑волк 1930‑х годов не идет ни в какое сравнение с ужасом, преподносимым бесконечной чередой фильмов о маньяках в летних лагерях или «Ведьмой из Блэр» – фильмом ужасов, действие которого разворачивается в лесу.

Джерри Шад, известный натуралист и автор серии путеводителей «Пешком по полям» (Afoot and Afield), рассказывающий о дальних районах Южной Калифорнии, неустанно работает над тем, чтобы помочь молодым людям наладить связь с миром природы. Вот что он пишет:

 

«Каждый семестр я приглашаю студентов с моего курса физики из колледжа в городе Меса, штат Аризона, в поход к горной обсерватории. Студенты должны написать краткий отчет о том, что они узнали или что поразило их больше всего. Из года в год остается все меньше и меньше студентов, которые имеют представление о том, что находится в одном часе ходьбы от Сан‑Диего. Все меньше остается тех, кто до нашего путешествия видел Млечный путь. Большинство студентов бывают поражены тем, что они видят и узнают, но все‑таки многих из них поход откровенно пугает. Многие говорят о том, как выглядят деревья в сумерки, и говорят почти теми же словами, что и в „Ведьме из Блэр“».

 

В 1970‑х годах беспокойство по поводу загрязненного воздуха, экономии энергии и страх перед незнакомцами соединились с новыми технологиями. Новые дома, рабочие места, общественные здания, школы превратились в виртуальные биосферы, изолированные от внешнего мира не открывающимися окнами. В поисках альтернативного безопасного места для детских игр некоторые родители привозят детей в рестораны фастфуда и отпускают их на бесплатную игровую площадку побродить по туннелям‑лабиринтам или поиграть с мячами.

Реальные опасности в природе, конечно же, существуют, но средства массовой информации сильно их преувеличивают. Реальность не такова. Возьмем, к примеру, боязнь бывать в парках.

Джо Колодски был третьим представителем службы парков в США, убитым при исполнении служебных обязанностей, за все восемьдесят два года существования этой службы. Как сообщает The Seattle Times, уровень преступности в Олимпийском национальном парке «нельзя назвать всплеском преступности», если учесть, что в парке бывает 4,6 млн посетителей. Трудно найти город с таким населением, который мог бы похвастаться столь низким уровнем преступности. За прошедший год американские национальные парки посетили 286 млн человек, и лишь единицы пострадали от чего‑то более серьезного, чем комариные укусы.

Фактически уровень преступности в большинстве лесопарков снижается. С 1990 по 1998 год число зафиксированных там ограблений сократилось со 184 до 25, убийств – с 24 до 10, изнасилований – с 92 до 29. Йосемитский парк стал практически одним из самых безопасных национальных парков. Убийство молодого студента‑биолога, при всей его трагичности, было здесь единственным за десять лет.

Вы боитесь львов, тигров или медведей? Количество нападений ничтожно мало. Или вируса Западного Нила[64]? Но комары, привлеченные ярким электрическим светом, могут принести его в любое помещение. И коричневый паук‑затворник – порою более ядовитый, чем любая гремучая змея, – предпочитает жить в помещениях. Он обычно прячется в одежде, оставленной на полу, и кусается только в безвыходном положении, попав между одеждой и кожей ее владельца. Как бы мы ни боялись улиц, дети могут столкнуться с еще большими опасностями в собственном доме. Агентство по защите окружающей среды предупреждает, что загрязнение воздуха в помещении считается угрозой здоровью номер один в ряду национальных бед – оно в два – десять раз опасней загрязнения воздуха вне помещения. В помещении ребенок подвергается воздействию спор токсических плесневых грибков, растущих под коврами, а также бактерий и аллергенов, разносимых домашними насекомыми, равно как и воздействию угарного газа, радона и свинцовой пыли. Уровень содержания аллергенов в новом, наглухо закрытом здании может быть в двести раз выше, чем в помещении старого типа. Журнал Pediatric Nursing публикует данные о том, что через игровые площадки, оборудованные для детей в помещениях ресторанов, могут распространяться серьезные инфекционные заболевания: «Хотя эти коммерческие заведения общественного питания должны соответствовать модели предприятий общественного питания, работающих по принятым санитарным нормам», их принципы работы не соответствуют «рекомендациям по уборке и дезинфекции детских игровых площадок, принятым Центром контроля заболеваний».

Некоторые специалисты считают, что существует связь между играми детей в помещении (не говоря уже о ресторанах фастфуда) и эпидемией ожирения среди детей. По иронии судьбы, поколение родителей, зациклившееся на закаливании, воспитывает поколение физически слабых людей. По данным президентского совета по физкультуре и спорту, Две трети американских детей не могут сдать основные физкультурные нормативы: 40 % мальчиков и 70 % девочек в возрасте от шести до семнадцати лет не могут подтянуться более одного раза; у 40 % детей отмечаются признаки заболеваний сердца и органов кровообращения.

Так где же она, эта самая большая опасность? Вне дома, среди лесов и полей? Или на диване перед телевизором? Одеяло, слишком плотно укутывающее ребенка, может привести к нежелательным последствиям. Мы можем дойти до того, что начнем учить детей, что жизнь слишком рискованна, но вместе с тем нереальна, что есть медицинские (а там, где они не помогают, иные законодательные) средства против любой ошибки. В 2001 году British Medical Journal заявил, что с настоящего момента он категорически против того, чтобы на его страницах появлялись слова «несчастный случай», подразумевая под этим, что, хотя большинство плохих случаев происходит с хорошими людьми, все плохое можно было предвидеть и предотвратить, приняв соответствующие меры. Подобный абсолютизм в мышлении не просто вводит в заблуждение, но и реально опасен.

 

 

11. А нужно ли нам естествознание: образование как преграда на пути к природе

 

Для человека, в естествознании не сведущего, пройтись по проселочной дороге или вдоль берега моря – это все равно, что проследовать по галерее, в которой девять десятых всех картин повернуто лицом к стене.

Томас Хаксли [65]

 

Вот такую историю рассказывает Дэвид Собел. Сто лет тому назад по берегу моря бежал мальчик с самодельным ружьем, сделанным из свинцовой трубки. Время от времени он останавливался, прицеливался и стрелял в чайку. Сегодня такого рода занятия приведут, скорее всего, к временному пребыванию в заключении в местах для несовершеннолетних правонарушителей, но тогда для юного Джона Муира[66]это был один из способов контакта с природой (кстати, стрелок он был никудышный и, по всей видимости, не убил ни одной чайки.) Муир продолжал в том же духе и в конце концов стал инициатором современного движения по борьбе с загрязнением окружающей среды.

«Каждый раз, когда я читаю своим студентам о том, как Муир стрелял в чаек, они приходят в состояние шока. Они не могут в это поверить», – говорит Собел, один из руководителей Центра образования на основах краеведения Антиохского колледжа в Новой Англии. Этот пример он использует для иллюстрации того, насколько сильно изменилось взаимодействие между детьми и природой. Специалисты в новых областях психологии, связанной с защитой окружающей среды (в центре внимания которой психология людей, посвятивших себя охране окружающей среды, и экопсихология, изучающая влияние экологии на психику человека), заметили, что американцы становятся все более и более урбанизированными, а их отношение к животным меняется самым парадоксальным образом.

Для людей, привыкших к городской жизни, вопросы, откуда берется пища и каковы реальные законы природы, становятся все более абстрактными. В то же время население городов более склонно выступать в защиту животных или испытывать страх перед ними. Хорошая сторона здесь в том, что сегодняшние дети не стремятся убивать животных ради забавы, плохая – в том, что люди настолько оторваны от природы, что либо идеализируют ее, либо боятся. Это две стороны одной медали, потому что человек склонен идеализировать или бояться неизвестности. Собел, один из самых известных мыслителей в области образования и природы, увидел причину подобного явления в экофобии.

 

Что такое экофобия

 

По определению Собела, экофобия – это боязнь экологической катастрофы. В своем старом, более поэтичном значении экофобия – боязнь собственного дома. Верны оба определения.

«Пока этноботаники углубляются в тропические леса в поисках новых растений для медицинских целей, экологи, родители и учителя прокладывают свой путь к второклассникам и третьеклассникам, чтобы рассказать им о том, что же такое тропические леса», – пишет Собел в книге «Основы экофобии: вернемся к глубокому изучению природы» (Beyond Ecophobia: Reclaiming the Heart in Nature Education). «От Брэтлеборо в Вермонте до Беркли в Калифорнии школьники… смотрят видеофильмы о положении местного населения, вытесненного из мест своего обитания из‑за вырубки лесов и добычи нефти. Они узнают о том, что за время, которое пройдет с конца утренней перемены до начала ланча, более четырех тысяч гектаров тропических лесов будет вырублено, и их место займет скот, предназначенный для гамбургеров фастфуда».

В теории дети «узнают, что, собирая для вторичной переработки газеты и картонные коробки из‑под молока, они помогут спасти планету», и, подрастая, будут чувствовать себя ответственными за судьбу земли, «голосовать за кандидатов, включающих в свои программы пункт о защите природы и покупающих энергосберегающие машины». А может, и нет. Не исключено и противоположное, полагает Собел. Если классные комнаты будут завешаны плакатами об экологических злоупотреблениях, мы можем прийти к тому, что это может незаметно породить отчуждение ребенка от природы. В стремлении заставить детей почувствовать ответственность за мировые проблемы мы выбиваем у них почву из‑под ног. Не имея достаточного непосредственного опыта общения с природой, дети начинают связывать ее в своем сознании с ужасом апокалипсиса, а не с радостью и чудом. Собел предлагает следующую аналогию этого процесса. В случае физического или сексуального насилия дети учатся уходить от боли. Эмоционально они закрываются. «Я опасаюсь того, что наш во всех отношениях правильный курс обучения экологии просто ведет к тому, что дети отдаляются от природы, вместо того чтобы к ней приближаться. Природный мир подвергается постоянному насилию, и дети не хотят быть к этому причастными».

Для некоторых экологов и преподавателей это утверждение сродни богохульству. Есть и такие, кто согласен с тезисами экофобии. Дети узнают о проблемах тропических лесов, но зачастую не имеют представления о лесах своего района или, как говорит Собел, «даже о поляне, что начинается за порогом школы». Он отмечает: «Детям не так‑то просто представить себе жизненные циклы бурундука или млечных растений, то есть тех организмов, которые рядом с ними. А это тот фундамент, на котором можно построить изучение оцелотов и орхидей».

В какой‑то мере курс изучения тропических лесов соответствует программе средней и высшей школ, но не начальных классов. Не все преподаватели зашли так далеко, однако они полностью согласны с базовым утверждением Собела о том, что курс природоохранного образования не сбалансирован. Этот вопрос стоит в центре дебатов по поводу учебных планов, особенно в сфере естественных наук. Один из учителей сказал мне: «Сетка расписания, в которой увязываются общегосударственные дисциплины и предметы узкой специализации, трещит по швам, разрываясь между передаваемым из поколения в поколение практическим обучением и обучением исключительно по учебникам».

Если учителям суждено наладить порванную связь между молодежью и миром природы, они, как и большинство из нас, должны противостоять тем последствиям, к которым непреднамеренно привело образование, основывающееся на абстрактно‑научном подходе, то есть противостоять экофобии и отмиранию естественно‑научных дисциплин. Не менее важна волна реформ образования, базирующегося на тестах, оно стало ведущим в конце 1990‑х годов и оставило мало места для традиционного изучения природы на практике. Хотя некоторые педагоги‑первопроходцы плывут против течения, участвуя в международных движениях и поддерживая рост образования на базе изучения природы в классе и вне его (о чем будет рассказано в последующих главах), многие образовательные учреждения и тенденции настоящего времени являются, по существу, частью проблемы.

 

Силиконовая вера

 

Джон Рик, которого я уже ранее цитировал на страницах, отведенных проблеме вводимых общественностью ограничений на игры, – учитель по призванию, оставивший инженерную профессию, чтобы учить восьмиклассников математике. Он обескуражен тем, что из классов исчезло изучение самой природы, его заменили дискуссии об экологических катастрофах.

Я попросил Рика рассказать, как он представляет себе класс, где царит атмосфера увлеченности естественными науками. «Я все время прихожу в класс, где нет и следа природы, – ответил он. – К сожалению, таковым является сегодня практически любой, в который вы зайдете. Наши классы стали до такой степени индустриализированными, что места для природы не остается и в школьной программе». Школьная программа, принятая после реформы, ограничила многие области уроками чтения, письма и математики. Конечно, это жизненно важные предметы, но, по мнению Рика (и я его разделяю), реформа слишком далеко ушла от того образования, которое принято считать всесторонним. Рик уточнил:

 

«В обществе, к которому мы готовим наших детей, главной ценностью является жизнеспособность потребителя. О работах Джона Муира, Рейчел Карсон или Алдо Леопольда[67]очень редко (если вообще когда‑нибудь) рассказывают детям в средней школе. Даже в тех областях науки, где изучение природы могло бы сыграть важную роль, преобладает механистический, отстраненный взгляд на природу. Как работает сонар летучей мыши, как растет дерево, какой состав почвы способствует быстрому росту урожая? Дети представляют себе природу как лабораторный эксперимент.

Какова альтернатива? Я так и вижу класс, развернутый лицом к природе как в переносном, так и в прямом смысле. Классными комнатами станут лесные угодья, здания будут обращены к природе, территория школы будет покрыта садами. Учиться читать и писать будут по работам натуралистов. Математика и науки будут рассматриваться как способ объяснения загадок природы, как потенциал для удовлетворения потребностей человека; это поможет понять, как все в мире взаимосвязано. Всестороннее образование будет означать изучение базовых принципов, оно приведет к развитию общества, которое, заботливо ухаживая за природой, одновременно вносит свой вклад в процветание человечества. Ценность прогресса не нуждается в патенте. Прогресс измеряется нашей способностью взаимодействовать с природой и нашим умением ее сохранять. Можем мы научить детей, глядя на цветок, видеть его всесторонне: и красоту его, и здоровье экосистемы, и его целебные свойства?»

 

Наша система образования очарована, прямо‑таки загипнотизирована тем, что можно было бы назвать силиконовой верой: близоруким представлением о том, что в высоких технологиях – путь к спасению. В 2001 году «Альянс в защиту детства», некоммерческая организация в Колледж‑Парке, штат Мэриленд, выпустила в свет «Фальшивое золото: критическая оценка детства за компьютером» – документ, который поддержали более восьмидесяти пяти экспертов в области неврологии, психиатрии и образования, включая Диану Равич, бывшего помощника министра образования США, Мерилин Бенойт, избранного, но еще не вступившего в должность президента Американской академии детской и подростковой психиатрии, ученого‑исследователя Джейн Гудалл. В «Фальшивом золоте» указано, что тридцать лет исследований в области технологий образования со всей определенностью привели к одному: к связи между компьютером и обучением детей (некоторые стандартные тесты показали, что программы «заучивай и практикуйся» приводят к довольно скромному повышению результатов: они дают ученику гораздо меньше, чем занятие с педагогом один на один). Подписавшие «Фальшивое золото» обратились с предложением установить мораторий на использование компьютеров при обучении детей в школах, пока главный врач не даст заключение по поводу опасности воздействия компьютеров на здоровье детей. Удивила реакция общественности. Сразу после опубликования документа был проведен интернет‑опрос, участников которого спрашивали, поддерживают они мораторий или нет. Из трех тысяч ответивших с предложением согласились 51 %. И все они – пользователи Интернета.

Однако проблема заключается не в самих компьютерах, а в том, что они оказались средством, зависимость от которого приводит к вытеснению иных путей обучения, в частности через приобщение к искусству и природе. Щедро направляя деньги и средства на электронику, мы допускаем, чтобы менее модные, но более эффективные средства обучения приходили в упадок.

Тот факт, что искусство стимулирует процесс обучения, давно признан. В 1995 году анализ, проведенный Советом колледжей, показал, что студенты, изучавшие искусство более четырех лет, набрали на сорок четыре балла больше по математике и на пятьдесят девять баллов больше по словесности при тестировании на SAT[68]. При этом за прошедшее десятилетие изучение музыки в общеобразовательных школах было сокращено на треть. За этот же период ежегодные затраты на технологические усовершенствования в школах утроились и достигли 6,2 млрд долларов. С начала 1999 до сентября 2001 года на технологические разработки в образовании, по данным Мерил Линч и компании, ушло около 1 млрд долларов. Одна из компаний по разработке компьютерного программного обеспечения сейчас рассматривает как целевую группы детей возраста от одного дня. Кроме того, во многих общеобразовательных школах продолжается сокращение искусствоведческих дисциплин и все меньше и меньше осуществляется проектов, нацеленных на практическое изучение природы вне помещений.

Во многих школьных программах искусство оказалось на задворках Сказать то же самое о предметах, на практике изучающих живую природу, нельзя. Пока нельзя. В последние годы дальновидные преподаватели и природоохранные организации пришли непосредственно в классы и нашли путь к умам молодежи, особенно на начальном и среднем уровнях обучения. Основанное на экспериментах, базирующееся непосредственно на изучаемом месте или ориентированное на окружающую среду образование предлагает многообещающую альтернативу. Сторонники возрождения интереса к изучению искусства в школах успешно доказывают, что искусство стимулирует интерес к математике и естественным наукам. Основываясь на ранее проводимых исследованиях, аналогичные аргументы могут привести и те кто убежден, что изучение природы стимулирует познавательный интерес и помогает решить проблему дефицита внимания.

Однако школы моего округа – шестого по величине в Америке – представляют собой яркое подтверждение синхронности в обучении не хватает. Округ Сан‑Диего по размерам и населению превосходящий некоторые штаты в плане экологии и социологии может выступать Америкой в миниатюре. Фактически видов, которым грозит опасность исчезновения, здесь больше, чем в других округах США, расположенных на континенте. Организация Объединенных Наций объявила его одним из двадцати пяти «горячих точек» биологической вариативности. И все же, несмотря на это, ни одна из сорока трех школ округа не ввела курс изучения местной флоры и фауны. Отдельные добровольцы, включая сотрудников местного музея естествознания, делают все, что в их силах. Такое пренебрежительное отношение в порядке вещей не только здесь, но и по всей стране.

 

Смерть естествознания

 

Хотя в настоящей волне школьных реформ не отмечается особого дружелюбия к природе, отдельные учителя не без помощи родителей, сотрудников музеев естествознания и прочих добровольцев могут многое сделать для улучшения ситуации и без официальных санкций. И все же, чтобы действовать по‑настоящему эффективно, необходима не просто активность преданных делу добровольцев. Надо рассмотреть проблему разрыва в отношениях между учениками и природой. Мы должны сделать все возможное, чтобы поддержать появившееся движение, называемое сейчас «За эмпирическое образование». Мы должны дать отпор силам, мешающим нашему сегодняшнему сближению с природой, среди помех и утрата уважения к природе, и отмирание естествознания в курсе высшей школы.

Несколько лет назад я сидел в беспорядочно заставленном кабинете Роберта Стеббинса, заслуженного профессора в отставке Калифорнийского университета (Беркли), в Музее зоологии позвоночных. В детстве он прошел школу в горах Санта‑Моники, где научился, сложив ладони у рта, «кричать по‑совиному». Природа для него так и осталась волшебством. Более двадцати лет написанная и проиллюстрированная Стеббинсом книга‑справочник «Справочник западных рептилий и амфибий» (A Field Guide to Western Reptiles and Amphibians) остается неоспоримым авторитетнейшим руководством по герпетологии и вдохновляет молодежь на изучение змей. По мнению Стеббинса, наше отношение к природе изменилось из‑за переоценки ценностей.

Десять лет он со своими студентами ездил в пустыни Калифорнии, описывая жизнь животных в районах, где часто можно встретить автомобили повышенной проходимости или вездеходы. Стеббинс обнаружил, что 90 % беспозвоночных животных – различных насекомых, пауков и других членистоногих – были уничтожены в изъезженной вездеходами пустыни. Пока мы разговаривали, он вставил слайды в старенький диапроектор. «Посмотрите, – сказал он, – между этими снимками – десять лет». Раны и порезы, шрамы, которые останутся на века. Корка пустыни, вспоротая резиновыми колесами, огромные облака пыли, поднимающиеся высоко в атмосферу; застреленная пустынная черепаха со следами шины, раздавившей ее панцирь; фотографии с воздуха, сделанные около Блита в Калифорнии, – на них древние и загадочные индийские рисунки таких огромных размеров, что их можно рассмотреть только с воздуха. На изображении оленя и по его бокам, и по спине, и через его голову проходят когтистые отметины, оставленные колесами вездеходов. «Если бы только эти люди знали, что делают», – сказал Стеббинс.

Но больше всего его расстроили не те разрушения, которые уже произошли, а то разорение, которое надвигается, та утрата чувства благоговения перед природой или хотя бы элементарного уважения к ней, которое передавалось из поколения в поколение. «Один раз я наблюдал за вездеходами. Я увидел двух маленьких мальчиков, пробиравшихся через дюны. Я побежал за ними. Хотел спросить, почему они не в машине – не потеряли ли они что‑нибудь. Они ответили, что у них сломались велосипеды. Я спросил у них, что интересного они увидели в пустыне, не видели ли они ящериц. „Да, – сказал один из них. – Но ящерицы убегали“. Этим ребятам было скучно. Ничего их не заинтересовало. Если бы только они знали…»

Даже занимающимся на природе детям не привилась этика бережного к ней отношения. В одном из классов в Алпине, штат Калифорния, я встретил учеников начальной школы, которые, судя по отчетам, проводили гораздо больше времени на воздухе, чем малыши из других регионов. Некоторые из учеников в классе естественных наук видели рыжих рысей, играющих в горах; один из мальчиков видел пуму на участке, принадлежащем их семье. Многие из этих детей росли в этом отдаленном горном районе, потому что родители старались дать им возможность общаться с природой. Один мальчик рассказывал: «Моя мама не любила город, потому что там мало места отведено природе, поэтому они с папой решили переехать в Алпин. Мы жили в квартире. Моя бабушка живет еще дальше, у нее большие владения. В основном это луга, но есть даже и поросшие деревьями места. Я люблю там бывать, потому что туда приходит детеныш пумы и играет у нее во дворе. Когда я приезжал к ней в воскресенье и мы ходили кормить козлят, то видели рыжую рысь, которая пыталась ловить птиц. Вот было здорово!»

Я был так рад, что встретил детей, которые получали почти такое же удовольствие от общения с природой, как и я, но пока они рассказывали, стало ясно, что почти для половины из них контакт с природой происходил при поездке на маленьком четырехколесном вездеходе. «Мы с папой ехали по пустыне, и в основном не по дороге. Папа гоняет на внедорожниках. Он говорит, что так круто, если ты не на трассе, потому что можно встретить животных, ну и вообще весело, когда разгонишься». Другой мальчик: «Каждый год мы ездим в Юту, у маминого друга там целых три вездехода. Мы ездим на них просто так, повеселиться, но чаще – по ночам, чтобы посмотреть на животных: оленей, скунсов. А если оставить рыбьи потроха и ночью выйти посмотреть, то увидишь пятерых черных медведей – барибалов. Вот здорово!» И третий мальчик: «Каждые выходные мы ездим в пустыню, а там устраивают гонки. Там есть один холм, на который никто не может заехать, потому что он скалистый, так мы все поменяли. Поднимаемся туда наверх, а потом спрыгиваем с этих скал. А там наверху мы видели змеиные норы и змей. А в жаркие дни мы ходим охотиться на ящериц». А одна девочка без тени иронии добавила: «А у моего папы полноприводной внедорожник, и мы ездим по пустыне, а не на природе».

После того как прозвенел звонок и ученики разошлись, Джейн Смит, пять лет проработавшая в школе учителем, трудившаяся до этого в социальной сфере, в раздражении развела руками: «Меня это всегда поражает. Многие ученики не понимают противоречия между вездеходом и землей. И даже после того проекта, над которым мы работали неделю, об энергосбережении, они ничего не поняли. Просто ничего не увидели и до сих пор не видят. Каждую неделю Алпин пустеет. Люди семьями выезжают в пустыни и в дюны. Вот так и получается».

Некоторые из этих детей и их родителей наверняка лучше знают модели внедорожников, чем названия ящериц, змей, ястребов или кактусов в пустыне. Как сказала мой друг биолог Элейн Брукс, «люди редко способны по‑настоящему ценить то, что не могут назвать». Или почувствовать. Что было бы, если вместо того чтобы поплыть на Галапагосские острова, испачкать в земле руки и промочить ноги, Чарльз Дар‑вин проводил дни, запершись в офисе и уставившись в экран компьютера? Что произойдет, если в лесу упадет дерево, но никто не будет знать его биологического названия? Существует ли оно?

«Реальность – это высшая власть. Реальность – это то, что происходит вокруг, а не то, что творится в вашем сознании или на экране компьютера», – говорит Пол Дэйтон, который годами изучал в основном недокументированные изменения в научном подходе к изучению природы (особенно в сфере высшего образования). Эти изменения придадут форму или, наоборот, исказят восприятие природы, а также восприятие реальности последующими поколениями. Дэйтон – профессор океанографии в океанографическом институте Скриппса в Ла‑Йолле. У него репутация всемирно известного специалиста по экологии моря, и начатые им в 1960‑е годы плодотворные исследования биоценоза придонного слоя в Антарктике получили широкое признание. Два года назад Американское экологическое общество удостоило Дэйтона и его коллег престижной премии Купера – впервые за исследования океанической системы, за обращение «к фундаментальным вопросам поддержания биоценоза перед лицом проблем, вызванных экологическими отклонениями». В 2004 году Американское общество натуралистов представило Дэйтона к награде Уилсона.

И вот сейчас, в дождливый весенний день, он сидит в своем кабинете и смотрит на Тихий океан, темный и холодный, за дамбой Скриппса. У него в комнате стоит террариум, где живет гигантская сороконожка по имени Карлос, которую Дэйтон кормит мышами. Взгляд Дэйтона на природу полон почтения и уважения, но он ее не романтизирует. Когда он рос в поселке лесозаготовителей, зажатом со всех сторон снегами, семья голодала, если отец не охотился. Немногословному, атлетического сложения мужчине с седеющими волосами, с заразительной улыбкой, с кожей, отполированной холодным ветром и горячим солнцем, Дэйтону, должно быть, временами кажется, что он проспал длинную и тяжелую арктическую ночь и проснулся в незнакомом будущем, где ничто не имеет названий, а природа продается в магазинах или сведена к чистой математике. Он рассказывает, что в большинстве своем элитные аспиранты, занимающиеся экологией моря, не демонстрируют «свидетельств того, что они хорошо подготовлены в какой‑либо области естествознания». Мало кто из студентов‑старшекурсников, не говоря уже о новичках в морской экологии, «знает хотя бы главные типы членистоногих или кольчатых червей».

Сидящая в нескольких футах от него (и подальше от Карлоса) Бонни Беккер, специалист по биологии моря в службе национального парка в Кабрильо[69], подтверждает точность сказанного Дэйтоном. В последнее время она поняла, что, не‑смотря на обучение, может идентифицировать лишь некоторых из более чем тысячи видов морских беспозвоночных, живущих в окресностях мыса Лома[70]. Поэтому Бонни основала неформальную группу обучения, где в основном одни студенты обучают других. «Слово разошлось, – говорит она. – Знаете, это так, когда ты садишься и за кружкой пива учишь меня всему, что сам знаешь о блюдечке (моллюск)». Те люди, которые называют животных или просто знают, как они называются, начинают исчезать. В округах Сан‑Диего и Оранж едва найдутся человек десять, которые смогут назвать сколько‑нибудь значительное количество морских беспозвоночных, и в основном это музейные работники, или доценты, или правительственные чиновники, которые ведут контроль за сточными водами и водоотводами канализации. Возможности этих людей передать свои знания новым поколениям очень ограничены. «Пройдет несколько лет, и не останется людей, способных идентифицировать некоторые группы морских организмов, – говорит Дэйтон. – Как бы хотелось думать, что это преувеличение!»

То, что мы не можем назвать, может стать причиной беды. «Один паренек из Каталины прислал мне фотографию улитки, которую он нашел, – говорит Дэйтон. – Улитка двигалась на север. Она не должна была оказаться там, где этот молодой человек ее нашел. Значит, что‑то происходит с этой улиткой или с окружающей ее средой». Глобальное потепление? Возможно. «Но если вы не знаете, как ведет себя этот вид, вы не уловите и перемен». Легче всего обвинить в таком поголовном невежестве школу, но Дэйтон большую долю ответственности относит на счет того доминирующего положения, которое заняла в высшем образовании молекулярная биология. Непосредственно против молекулярной биологии он, конечно, ничего не имеет; нельзя сказать, что он не сталкивался с профессорами, которые по‑иному смотрят на вещи. Но, как он говорит, в современном высшем образовании в сфере естественных наук четко прослеживается одна тенденция: записать все «ологии» – зоологию беспозвоночных, ихтиологию, маммологию, орнитологию, герпетологию – в «раздел наук девятнадцатого века, которому они принадлежат». Через некоторое время после нашего разговора с Полом Дэйтоном в его рабочем кабинете в Скриппсе он представил документ на симпозиуме Американского общества натуралистов, который сейчас пользуется большим спросом. В нем он подчеркивает возросшую угрозу:

 

«Ушедший век стал свидетелем невероятного провала в вопросах охраны окружающей среды: многие популяции находятся в состоянии упадка, их экосистемы претерпели обширные изменения… Этот экологический кризис совпал с фактическим изгнанием естественно‑научных дисциплин из академий. В результате и молодые ученые, и общество в целом лишились возможности изучать те основополагающие принципы, которые позволяют предвидеть уровень развития популяций, а также ответную реакцию комплексных систем на изменения окружающей среды… Группы, работающие в области молекулярной биологии и теоретической экологии, добились больших успехов в своих областях и перешли к специализации по разным направлениям. Специалисты совершили настоящий прорыв в этих чрезвычайно уважаемых мной сферах. Однако… столь суженный подход мало что дает для фактического решения все более обостряющихся серьезных глобальных проблем, таких как упадок популяций, исчезновение видов или утрата среды обитания… Мы должны восстановить естественно‑научные дисциплины во всех учебных институтах, обеспечить студентам возможность познавать природу экспериментальным путем и получать знания по фундаментальным естественно‑научным дисциплинам».

Какова специфика действий, спросил я Дэйтона, которые должны быть предприняты для улучшения создавшейся ситуации? Его ответ не был обнадеживающим: «Здесь сказывается не только некое высокомерное предубеждение против естествознания и предпочтение микробиологии, тут сама экономика управляет изменениями, так как хорошие классы по естествознанию должны быть небольшими». И все же Дэйтон надеется, что если общество будет иметь представление о реальных масштабах дефицита природы, то это повлияет на политиков, и они будут «настаивать на необходимости изучения в институтах фундаментальных принципов биологии и об обязательном включении конкретных разделов естествознания в систему фундаментальных знаний».

 



Поделиться:


Последнее изменение этой страницы: 2016-12-13; просмотров: 155; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.215.186.30 (0.058 с.)