Глава IV. Термидор как историческая (и даже метаисторическая) константа



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава IV. Термидор как историческая (и даже метаисторическая) константа



 

Давайте попытаемся выявить то, что, не травмируя наши ценности, приводит разнокачественные явления к общему теоретическому и даже системно-математическому эквиваленту. Лев Гумилев называл это общее пассионарностью. А другие называли это иначе.

Для Гумилева импульсы носят природный характер, что явным образом противоречит ряду важнейших фактов. Ясно, например, что между упадком 1908 года и революцией 1917 года никаких супервспышек на Солнце, возбудивших наших дедов и прадедов, не было. А импульс шарахнул такой, что мало не показалось.

Пауль Тиллих понимает природу подобных импульсов иначе, чем Гумилев. Как мне представляется, более адекватно сути. Скажут: «Мало ли что кому представляется!» Соглашусь. И не буду тасовать колоду авторитетов, установивших некую закономерность, согласно которой сначала имеет место импульс (взрыв, разогрев etc), потом оформление продуктов взрыва, потом остывание этих продуктов, потом исчерпание энергии (и накопление новой внутри этого исчерпания), потом новый взрыв. Куда это направлено и является ли цикличностью или чем-то другим, это отдельный вопрос. Невероятно важный, но отдельный. А то, что это (взрыв, оформление, остывание, исчерпание, новый взрыв) наличествует, пожалуй, уже ни у кого не вызывает сомнения.

Но даже если у кого-то и вызывает, то ситуация с Августином – как на ладони. Он оформлял продукты сверхмощного смыслового взрыва, взрыва, не знающего аналогов в истории.

Взрыв, создавший колоссальный очаг энергии, имел для квантов этой энергии (они же – верующие) очевидно сакральный характер. Но есть религиозная доктрина, а есть наука. Она не может не заняться сопоставлением сходств культурных последствий, имеющих место как при различных сакральных взрывах в рамках одной культурной традиции (Моисей – это ведь тоже Великая религиозная революция, чье значение христианин под сомнение не ставит), так и при сакральных взрывах в рамках разных традиций. А также при секулярных взрывах с культурогенезисными последствиями.

Для ученого (а как иначе мы хотя бы сопоставим традиции?) сходства бросаются в глаза. Сначала – Великий Взрыв. А потом...

Взрыв оставляет после себя лаву («страну в бушующем разливе» у Есенина) и необходимость структуризации, канализаций и прочего («заковывания в бетон»). Возникает фундаментальное расхождение между «людьми лавы» и «людьми бетона». А значит, и между внутренними партиями («партией лавы» и «партией бетона»). Августин ощутил свое предназначение – стать выразителем мировоззрения (а отчасти воли) этой самой «партии бетона».

Это не значит, что он поставил свой язык и свою мысль на службу данным (как сказал бы Маркс, классовым) интересам. Имей место подобное, он был бы неубедителен. А он крайне убедителен, потому что подлинен. Августин служит истине, а не интересам. Но его служение, его поиски удивительно созвучны «времени бетона». А значит, и «партии бетона».

Наступило время оформлять продукты раннехристианского катакомбного и посткатакомбного взрыва. Время этого взрыва – позади. Люди, еще недавно бывшие товарищами по партии, разделились на тех, кто верен духу произошедшего взрыва (и в этом смысле, взрыву как первотрадиции), и тех, кто кожей чует некие фундаментальные перемены... Культурные, психологические, если хотите, но и политические тоже. И понимает, что с дорогим и их сердцам «духом взрыва» пора завязывать.

И те, и другие – истово верующие христиане. Ну и что? Даже если вас коробит моя термидорианская метафора, постарайтесь, продравшись к сути сквозь ценностные колючки и применив ее, добыть важное для вас (для вас, а не для меня) новое понимание.

В моей метафоре Христос – это Ленин, Августин – Сталин (не вполне Сталин, но в первом приближении это проходит, а чуть позже я уточню), хилиасты – Троцкий. И Сталин, и Троцкий – верные ленинцы. Но Троцкий – это партия бушующей лавы (Есенину, видимо, представлялась река, а мне – лавовый поток). А Сталин – это партия заковывания в бетон. И одна, и другая партии верны духу Великого Взрыва и делу того, кто осуществил этот взрыв. В противном случае метафора термидора лишена всякого смысла.

Августин и хилиасты, с которыми он борется. Хилиасты – вернейшие, провереннейшие партийцы. «Возникни» по их поводу Августин чуть раньше – он был бы объявлен меньшевиком, оппортунистом, ревизионистом. А возможно даже, «изгнав из рядов». Но у каждой фазы культурогенеза – свои задачи.

Вчера нужен был «хилиастический газ», сегодня – «августинианский тормоз». Вчера те, кого называют хилиастами, были раннехристианским (катакомбным и посткатакомбным) мейнстримом. Сегодня их необходимо перевести в разряд маргиналов (еретиков).

Справедливости ради надо сказать, что хилиасты всегда «идут вразнос». Как шли вразнос Троцкий в XX веке или Сен-Жюст, Робеспьер, Кутон и Бабеф в конце XVIII века. Но, даже если бы они не шли вразнос, все равно эпоха взрыва должна была смениться эпохой оформления извергнутого им, революция – термидором. А раз так, то Сталин – «верный ученик», а Троцкий – «хилиаст». Исторически это абсолютно закономерно. Но ставить знак равенства между этой закономерностью и содержанием идей – занятие вовсе не безусловное. В Ленине – два духа: взрыва и оформления. В Троцком – только дух взрыва. В Сталине – только дух оформления. Что ближе к Ленину? Пока нужен был взрыв (а очень долго был нужен только он), Троцкий был ближе. Когда Троцкий почуял в Ленине сдвиг к оформлению – он отошел от Ленина и даже напал на него. Но и ленинское «Письмо к съезду» нельзя ни абсолютизировать, ни уничижительно выводить за рамки большой политики.

Августин – член внутренней «партии бетона» в пределах современного ему христианства. Он мыслит так, как ей нужно, дышит с нею «ноздря в ноздрю», понимает, в чем ее (и его) интерес, кожей чувствует веления времени. Все сразу. Я не знаю, сколь подробно Сталин прорабатывал для себя эту коллизию. Августина он, безусловно, читал... И политическую суть августинианства понимал. В спорах о термидоре (а августинианство – это, конечно же, метафизический термидор) он принимал участие. По статусу и роли в РСДРП(б) и ВКП(б) он не мог про это не слышать. Может быть, он не разглагольствовал на эту тему. Но слушал и мотал на ус...

В чем же диалектика любого термидора, любого «бетона», любого взрывооформительства? В том, что термидор должен заигрывать с реставраторством, но он не можете ним не только слиться, но даже и войти в союзные отношения. Потому что войдешь – и тебя сразу же «цап-царап». Не только термидорианцы не могут себе ничего такого позволить... Наполеон не может... Он должен расстрелять роялистов из пушек на площади Святого Рока, а потом... Потом беспощадно убить герцога Энгиенского. Иначе он не трагический великий император Наполеон, а жалкий генерал Монк, предатель дела революции, дух которой делится на «разлив» и «бетон», но не ставит под сомнение общий генезис двух таких модификаций, размещенных внутри Великой Новизны. Только выйди за ее рамки – тебя безжалостно слопает Старое.

Итак, пойти на союз со Старым эта самая Великая Новизна, будь она стократ «партией бетона», все равно не может. Но и обойтись без Старого не может! Откуда возьмешь бетон-то? Своего – нет! Свое – только взрыв и разлив раскаленной магмы. Той самой, которую теперь надо обозвать хилиастической. Или – «торопыжничающей», в зависимости от конкретики данного термидора. В любом случае, говорится-то одно и то же: «Дорогие единомышленники! Хватит жать на газ! Нужен тормоз! Хватит любоваться бушующим разливом! Нужны бетонные оковы, иначе конец и нам, и нашему общему делу!»

Если бы ельцинская революция была Великим Взрывом, импульсом культурогенеза, то Путина или Медведева нужно бы тоже рассматривать как оформителей продуктов взрыва, людей из «партии бетона». Наверняка кто-то это так и рассматривает. Однако все дело в том, что магму регрессивного взрыва ни во что не оформишь...

Но давайте все же завершим с Августином. Для этого признаем, что Платон и Плотин – это Старое. То есть метафизические роялисты. А Августин – это Новое, входящее во вторую фазу культурогенеза. То есть это классический термидор, пусть и метафизический.

Для Августина, как метафизического термидорианца, Платон и Плотин – это не передовое учение, которым надо вооружиться. Это – роялисты, враги. Это «совсем Старое», «чужое Старое», «враждебное Старое».

Новое и передовое учение для Августина – это Евангелие. У Августина есть и, так сказать, «свое, дружественное Старое», кардинально отличающееся от «чужого, враждебного Старого», связанного с Платоном и Плотином. Это «свое Старое» называется Ветхий Завет.

Прошу прощения у тех, кого параллели, которые я сейчас начну проводить, задевают на ценностном уровне. Но если мы хотим осознать суть фундаментальной коллизии, связанной с необходимостью оформления Нового, то эти параллели необходимы. Правомочность их вытекает из того, что ВСЕ смысловые системы являются системами вне зависимости от того, каково качество наполняющих эти системы смыслов. Спору нет, что христианство это смысл одного типа, а советский смысл – это смысл другого типа. Но и то, и другое – смысл. И то, и другое нужно определенным образом превращать в систему.

А раз так, то ленинизм для превращающего советский смысл в систему Сталина – это то же самое, что Новый Завет для Августина, превращающего в систему христианский смысл.

Сделаем еще один шаг в том же направлении и признаем, что марксизм для Сталина, превращающего советский смысл в систему, – это то же самое, что Ветхий Завет для Августина, превращающего в систему христианский смысл.

Тем самым для Сталина ленинизм важнее марксизма в той же степени, в какой для Августина Новый Завет важнее Старого. Но как Августин не может отказаться от Старого Завета, так и Сталин не может отказаться от марксизма. Отсюда имя созданной Сталиным советской смысловой системы – «марксизм-ленинизм».

По отношению к любой созданной системе (смысловой в том числе) необходима балансировка.

Если тебе нужно бороться с теми, кто хочет растворить Новое в старой жизни, то ты критикуешь буржуазные пережитки или ревизионистский марксизм.

Если тебе нужно бороться с теми, кто хочет противопоставить Новое нормам жизни, то ты критикуешь троцкизм.

Первый вариант критики – это все равно, что нажать на газ.

Второй вариант – все равно, что нажать на тормоз.

Вот так и едем... То на тормоз, то на газ...

А иначе и быть не может! Такая езда – это общий закон культурогенеза, закон поведения больших смысловых систем, в ядре которых – Великий Импульс.

От газа к тормозу, от тормоза к газу... Хрущев мог критиковать Сталина за перебор с тормозом (стынет магма разлива, а он, товарищи, все бетон да бетон). Но лишь адресуясь к Ленину! Брежнев мог снова жать на тормоз, возвращая Сталина.

Когда Система рухнула? Когда, с полного одобрения Горбачева и Яковлева, был нанесен удар по Ленину! И нарушен закон культурогенеза. Ударьте по Христу – какое христианство? Скажите, например, что он сошел с креста и вел с Марией Магдалиной достойную семейную жизнь...

Платон и Плотин – для Августина не передовое учение! Если бы это было так, то он и по духу, и по исторической роли оказался бы предателем Нового, «пятой колонной» Старого, агентом греческой метафизической реставрации. Возможно, Пиаме Павловне нужен именно такой Августин. Ведь нужен же определенным элитным группам, имевшим вес в СССР и сохранившим его в постсоветской России, именно такой, реставрационный Сталин, предавший Новое, удушающий его в своих, якобы неомонархических, державных объятиях. Есть элитные группы, которым до зарезу нужен такой Сталин.

Представитель этих кругов, яркий (а для кого-то и культовый) философ Евгений Шифферс называет, желая сохранить аббревиатуру ВОСР (Великая Октябрьская социалистическая революции), всё произошедшее с октября 1917 года – «Великой Октябрьской социалистической реставрацией». Противопоставляя это, как он считает, благое феодально-реставрационное начинание буржуазно-либеральным ужасам февраля 1917 года. Чаще, однако, «Великой Октябрьской социалистической реставрацией» называют не всё произошедшее с октября 1917 года, а именно сталинизм. Впрочем, это уже нюансы. А нас интересует суть.

Суть же в том, что определенные круги категорически отказываются считать реальную ВОСР новой исторической вехой, новым историческим импульсом. Отказываются же они от исторической инновационности «ВОСР» – в силу очень специфического отношения к истории как таковой.

Их отношение к истории абсолютно несовместимо на деле с христианством как воплощенной историофилией. Отношение этих кругов к истории – обратное (историофобческое). По той же историофобческой причине эти круги так специфически заточены против иудаизма. Который для них является родоначальником столь ненавистной историофилии.

Реальной совместимости с христианством у историофобческих кругов быть не может. Зато историофобия прекрасно совместима с иными началами. Для Пиамы Павловны – с греческим. А для Шифферса – так и иным («шамбхалийским»).

Почему-то мне кажется, что и лоргусовские эскапады в адрес развития, и заходы Пиамы Павловны, которые я вынужден разбирать, буквально (да-да, буквально) из той же политической (и именно политической) оперы. Но этим группам не удастся долго отсиживаться в окопе всяческой невнятности.

При этом я понимаю, что этим группам особо важно как можно дольше сохранять именно метафизическую невнятность. Отсюда – совсем уж вопиющий антинаучный заход, в котором Пиама Павловна создает гибрид из хилиазма и гностицизма. Все в принципе может оказываться в сложном ситуационном соотношении со своими сущностными антагонистами. Хилиазм хилиазму рознь. И я могу представить себе союз между гностиками, желающими покинуть землю и ждущими «летающих тарелок», и хилиастами, которым гностики оставят Землю в далеко не райском состоянии. Ибо в этой версии «летающие тарелки» должны прилететь и забрать гностиков после начала ядерного Армагеддона...

Я знаю степень элитной влиятельности именно группы (или групп) с такими воззрениями. Я отдаю себе отчет в том, что речь идет о группах (или системах) с американским ядром. Но одно дело – ядро, а другое – периферия. Ядро может быть американским, а часть периферии – вполне российской. И даже очень патриотично настроенной. Я все это знаю. И если бы не знал, то и не занимался бы чьими-то манипуляциями с фигурой Блаженного Августина.

Да, все это имеет место. Как имели место и попытки Карла Радека найти общий язык с Гитлером и его отребьем (оккультным в том числе). А потом война расставила все точки над «i». Доказав, что на самом деле мир спасает не воля к «онормаливанию», а готовность «партии жизни» дать бой «партии смерти» (испанские фалангисты так прямо взяли в качестве варианта «зиг хайль» приветственный возглас «вива ла муэртэ», то есть «да здравствует смерть»).

«Партия жизни» – хилиасты.

«Партия смерти» – ликвидационные гностики.

Ведь хилиазм (абсолютно необязательно еврейский, но и еврейский тоже) и впрямь был религиозным предтечей коммунизма.

А гностицизм – религиозным предтечей фашизма.

Не «и хилиазм, и гностицизм» – а ИЛИ хилиазм, ИЛИ гностицизм.

Русский народ каким-то невероятно тонким чутьем уловил это ИЛИ-ИЛИ.

И своим выбором решил судьбу одной из острейших схваток между хилиазмом и гностицизмом. Схватка называлась Вторая мировая война. В схватке этой противники выступали под некими светскими масками. Но суть схватки была метафизической. Так ее и предощущал Блок. Гностицизм не может простить русским их хилиастического выбора. Между тем та схватка была судьбоносной, но не последней. Мир движется к новой схватке. Или к новому туру Большой игры. Ставкой будет штука под названием развитие.

Поскольку для гностицизма и его питательной среды (эманацио­низма и прочего) истинно лишь неизменное, то развитие для него – это нечто очень вредное (возвращаю читателя к А.Лоргусу).

А для хилиазма развитие – это высшая и сокровеннейшая суть (сакральное время, кайрос).

Поскольку Творец – это, как ни крутись, движущийся сверхсубъект (иначе какой Шестоднев?), то он для гностиков не только не благ (не истинен), но и враждебен. А благ вовсе не Творец, а совсем другое начало – пассивное и лишенное всяческих атрибуций. Чтобы прорваться в это начало, нужно обрушить мир атрибуций. А некто тебе мешает. Да еще развиваться хочет, то есть дальше мучительствовать.

Столкновение неизбежно. Нет более острой метафизической коллизии, чем столкновение хилиастов и гностиков. Тут или-или.

Или восхождение форм – или их аннулирование.

Или развитие – или покой.

Или высшая личностность – или безличностность...

Или собор, где важен каждый и нет низших, – или «собирание искр».

Или всеобщее спасение – или деление на психиков, пневматиков и гиликов.

Или «Педагогическая поэма» – или «Собачье сердце».

В конечном счете, или жизнь – или смерть.

РОССИЯ ОЧЕНЬ ОПРОСТИЛАСЬ. НО НЕЛЬЗЯ ЖЕ СЧИТАТЬ СВОИХ СООТЕЧЕСТВЕННИКОВ, В ТОМ ЧИСЛЕ И ВОЦЕРКОВЛЕННЫХ, ТАКИМИ ПРОСТАКАМИ, КОТОРЫЕ НЕ ЗАДАДУТСЯ ВОПРОСОМ: А КАК ЖЕ МОЖНО ОДНОВРЕМЕННО И ОТ ПЛОТИ ИЗБАВЛЯТЬСЯ (УЖАСНЫЕ ГНОСТИКИ) И ТАК ХОТЕТЬ БУЛКИ ЖРАТЬ В ТЕЧЕНИЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ (УЖАСНЫЕ ХИЛИАСТЫ)?

Каждый выбирает для себя. НО ТОЛЬКО НЕ НАДО ПУТАТЬ ДРУГИХ. Путать людей – это вообще нехорошее дело. Но это совсем уж скверное дело в нынешней России, где и впрямь слишком многие и слишком сильно запутались. И где сейчас только ясность (не путать с примитивностью) может оказаться спасительной.

Интеллектуалы – не выстроенные в шеренгу солдаты. Каждый из них в отдельности выражает свое и только свое мнение. И каждое из этих мнений должно быть разобрано в отдельности. Разобрано уважительно, без всяких ассоциативных склеек и собирания очень разных и абсолютно автономных людей в антипартийные группы.

А.Лоргус – это А.Лоргус.

П.Гайденко – это П.Гайденко.

Интеллектуал может сказать сам про себя, что он следует такой-то школе или такой-то традиции. Но никто другой не имеет права низводить думающую личность даже к таким серьезным и совсем не уничижительным сущностям, как Традиция или Школа.

В каждом интеллектуальном тексте есть содержание. Текст предлагается нам для того, чтобы мы его прочитали. То есть выявили содержание и, выявив оное, что-то с чем-то соотнесли.

Я никогда не буду объединять П.Гайденко и АЛоргуса по каким-то внешним признакам, например, по их совместному участию в Рождественских Чтениях. Я никогда не буду осуществлять ложных склеек по принципу каких бы то ни было внешних ассоциаций (белых или каких-либо других). Я никогда не буду пренебрежительно относиться к аутентичности отдельного интеллектуального текста. Но и трепетать по поводу текстов я не намерен. Текст – это система. Она предложена мне для того, чтобы я ее самостоятельно освоил, в каком-то смысле раскрыл, сопоставив элементы данной системы... И сделал выводы.

Кроме того, если автор текста не скрывает, что у него есть политическая позиция, состоящая, например, в том, что хилиасты ужасны, ибо породили ужасных большевиков (а также террористов и анархистов), то я не имею права элиминировать эту политическую позицию и назвать текст внеидеологическим или комплиментарным по отношению к тому, что он, текст, оценивает так-то и так-то.

Если автор говорит, что христианство несовместимо с развитием, то я не должен говорить, что автор в этом тексте развитие рассматривает. Он его изгоняет из религии (а потому, в каком-то смысле, и из культуры).

Я показываю, как именно этот автор в этом тексте осуществляет свой аутентичный замысел. И спрашиваю себя, кто, как и почему это осуществлял до автора. В чем своеобразие автора, а в чем его преемственность по отношению к другим. Ибо нет своеобразия без преемственности.

Выясняется, что определенные тексты, как сложно построенные системы, подчинены прямо заявленному авторами или внятно доказанному мною целеполаганию. Не знаю как для кого, но для меня тексты без стратегического целеполагания в принципе абсолютно неинтересны.

Целеполагание оказывается тесно (и цитатно подтвержденным образом) связано с определенными идеологемами и даже стратагемами. Например, борьба с развитием («деанаптуэзация») – это очень серьезная стратагема. Искоренение хилиазма с помощью эллинизма – это тоже стратагема. Заявление о том, что Разум должен знать свои пределы и что вторгаться в трансцендентальное он не должен, это тоже стратагема.

Пиама Павловна Гайденко говорит об этом напрямую. Добро бы она сказала, что есть такая философская традиция наряду с другими. Но она говорит о том, что не только наука и религия, но и философия (философия не вполне наука) и религия могут «не противостоять друг другу как два взаимоисключающих, враждебных друг другу способа осмысления мира», а сотрудничать лишь в том случае, если философия «не претендует на исчерпывающее постижение всего с помощью разума, то есть не преувеличивает его возможности и признает существование трансцендентного начала, недоступного разуму». Но это очень специфический способ ведения диалога между наукой и религией, философией и религией.

Оставим в стороне светскую науку. А также те научные школы, которые рассматривают, например, возможности диалога разума с другим разумом и сверхразумом. Но разве все религиозные школы так относятся к возможностям разума? Пиама Павловна пишет: «И Платон, и Плотин, и Прокл были убеждены в том, что сущее, бытие в качестве условия своей возможности предполагает Единое (to hen) как некое сверхбытийное начало, трансцендентное как бытию, так и познанию».

Во-первых, это одна из возможностей прочтения данных античных авторов.

Во-вторых, есть другие античные авторы (тот же Аристотель, который был ничуть не менее авторитетен в христианстве, долгое время «путавшем» его с Платоном... да и что такое аутентичный Платон?).

В-третьих, есть другие христианские школы. Например, Абеляр.

В-четвертых, есть особые отношения веры и разума, оговоренные в Модерне.

В-пятых... В-шестых...

Короче, мне понятно, что рассудок пасует перед трансцендентальным. Но если трансцендентальное ничему не доступно, то в чем его смысл? А если оно чему-то доступно, то что есть то, чему оно доступно? Понятно, что это не рассудок. Но это и не эмоция, освобожденная от всего остального. Такая эмоция может породить истерический экстаз, но не более. Проникать же в некие сферы (пещеру Прокла и так далее) может только нечто, наделенное качествами высшего синтеза. То ли разум, воспаряющий на крыльях любви, то ли любовь, воодушевляемая созвучным ей разумом.

Понятно, что для религиозного человека обычный субъект-объектный метод пасует перед трансцендентальным. Но ведь не субъект пасует! Если субъект пасует, то он не субъект. Скажут, что есть Высший субъект. И потому субъект и не должен претендовать на субъектность. Но разве Высший субъект не наделил субъект свободой воли? Разве он запретил субъекту познавать Высший субъект? А как же гнозис (не гностики, а гнозис – прошу не путать!)?

И потом, разве этот Высший субъект, обладая высшей духовностью, не является в этом смысле и высшим разумом? И разве разум не объединяет Высший субъект с субъектом? А как же тогда «по образу и подобию»?

Пиама Павловна хочет вести Россию в XXI век под лозунгом «философия – это служанка религии»? Она хочет цыкнуть на философию и указать ей ее место? И легитимировать это ссылками на Платона, Плотина и Прокла?

Но это даже не новое Средневековье. Потому что уже в Средневековье церковь хотела конкурировать с наукой в вопросе о разуме, определять, чем один разум отличается от другого, а не провозглашать: «Всяк сверчок знай свой шесток». Ибо сам клир понимал, что его сила – в способности познавать (конечно же, особым образом) трансцендентное. А если оно, это трансцендентное, вообще непознаваемо никем и никак, то к чему клиру такое «трансцендентное»?

Совсем другое дело – рассуждать о том, как разум, приближаясь к Богу, меняет свою структуру и тогда приближается еще больше. Это называется – снятие оппозиции субъект-объект... Это пример классического применения в религии теории нелинейных процессов.

И конечно же, возникает еще один вопрос. Такое отношение к разуму («знай свой шесток» то есть) сочетаемо с гуманизмом? При том, что гуманизм, как, наверное, все мы понимаем, отнюдь не всегда носит светский характер.

Мне кажется, что ответ очевиден.

И что дехилиастизация, проводимая во имя дебольшевизации, очень быстро оборачивается не только демодернизацией и деанаптуэзацией (компрометацией развития), но и дегуманизацией. Если кому-то нужно, чтобы Россия надежно никогда не развивалась никаким образом, то это очень правильный и тщательный набор демонтажей, при которых развитие оказывается лишенным какой бы то ни было сущностной почвы. О тех прорывах в будущее, которыми Россия славилась, в этом случае речи не может быть тем более.

Вернадского нет и не может быть. Какая ноосфера? «Знай свой шесток»!

Софиологии тоже не может быть.

Н.Федоров – видимо, хилиасто-гностик?

Серебряный век – радение хилиастической секты.

Советский период – ублюдок, зачатый от хилиасто-гностики.

Ну, и наконец, развитие несовместимо с благом христианства.

О'кей. Зачистили всю поляну. Срезали все, что может формировать высшую тонкую структуру любого проекта развития. А теперь давайте развиваться – дружно и с песней. Что? Не получается? Давайте звезды снимать или трупы выволакивать. Это занятие более простое и знакомое.

А в это время ведущие интеллектуальные центры мира будут разрабатывать совершенно новые формы диалога науки и религии. Это уже не Эйнштейн, не Уиллер, не Пригожин. Все продвигается дальше с каждым годом. А тут под крики об освобожденной наконец духовности – такое опрощение... такое опрощение...

Почему по этому поводу молчат те, кто интегрирован в конкретный духовный массив? Что, в православной части методологического сообщества есть только А.Лоргус? Там есть люди с совершенно другим авторитетом... Им это все нравится? Им некогда? Что случилось? А философы? Аверинцев умер, но другие православные мыслители и эрудиты живы. Они, повторяю, интегрированы... Ну, как еще помягче сказать? Почему они молчат? Они позиционируют себя в пределах описанной мною странной духовной поляны? Им безразлично, будет ли в России развитие? Они не понимают, что в рамках этой поляны развития не будет и что она создана для того, чтобы его не было? Им не ясно, что если не будет развития, то будет другое – взятие Россией на себя ускоренных гностических обязательств по «самовалентинизации» и «самомаркионизации»?

Впрочем, каждый в подобного рода ситуациях делает свой выбор. И не мое дело осуждать чужой. Мне надо делать свой. И я его делаю, предлагая читателю и политическую теорию развития, и аналитику, позволяющую прочитать некий антагонистический развитию метатекст. Я не создаю этот метатекст из обрывков превратно трактуемых чужих высказываний. Есть аутентичный и очень авторитетный интеллектуально-политический «полуфольклор». Не я, повторяю, его соорудил. Не я превращаю его во влиятельную субкультуру. Свое отношение к этому фольклору я, по-моему, сформулировал с полной определенностью. Как у всякого фольклора, у этой интеллектуалистики есть коллективный автор, или, как это сейчас принято говорить, «сетевой субъект». Но я совершенно не собираюсь его верифицировать. Ну, не люблю я такой род деятельности – и все тут. Кроме того, это ведь фольклор! Ничего нет хуже, чем после размытого указания «как говорилось в частных беседах», начать конкретизировать – когда говорилось, кем, в какой связи, при каких особых обстоятельствах... Ну, говорилось и говорилось... В самом деле говорилось при очень серьезных обстоятельствах – и что? Я не с людьми воюю. Я идеи анализирую.

Я мог бы воспользоваться тем, что этот фольклор на сегодняшний день уже лишь с оговоркой может быть причислен только к разговорному жанру. Я ведь не зря назвал его полуфольклором. Нетрудно предоставить опубликованную половину на суд читателя. Но это дрожжи, на которых текст моего исследования (и без того объемный) распухнет до невообразимых объемов. А поскольку опубликованные сегменты связует именно фольклорная нить, то издержки окажутся существенно больше приобретений. Нет уж, давайте я ограничусь перечислением основных утверждений, сплав из которых порождает рассматриваемую мною авторитетную полуфольклорную субкультуру. Этих утверждений – десять.

Утверждение №1. Сталин – это суперМонк, а не термидорианец. Он восхитительный предатель омерзительного «красного дела».

Утверждение №2. «Красное дело» омерзительно именно своей хилиастичностью.

Утверждение №3. Хилиастичность – это иудейская зараза! Вся хилиастичность целиком! Хоть Иоахим Флорский, хоть Томас Мюнцер.

Утверждение №4. Сталин подавил красную хилиастичность, исходя из своих глубинно метафизических предпочтений, имеющих оккультно-антисемитский характер.

Утверждение №5. Глубинно метафизические предпочтения Сталина имеют самое прямое отношение к метафизике Булгакова, то есть к гностицизму. Сталин – верный ученик Булгакова. Передовое учение, вдохновляющее замечательного белого Сталина, предавшего ужасное красное хилиастическое начинание, это «маркионизм-валентинизм».

Утверждение №6. Страсти по истории вообще, а не только страсти хилиастические – это иудейская зараза. Историческая страсть – ужасный побочный продукт кошмарного иудейского мессианства.

Утверждение №7. Убийство царской семьи – это происки красного зловещего хилиастическо-мессианского «зверя». Это убийство – не обычный для революции эксцесс, а беспрецедентное оккультное кощунство.

Утверждение №8. Развитие – это порождение исторической страсти, виновной и в мессианстве, и в хилиазме и являющейся той же иудейской скверной, что и все ее порождения. Развитие – это зло. Развитие – это грех.

Утверждение №9. Бороться с иудейской заразой под названием «страсти по истории» нужно опираясь на передовую теорию Платона – Плотина. И Плотина, конечно, в первую очередь.

Утверждение №10 (противоречащее всему вышесказанному и обязательное для рассматриваемой субкультуры). Гностики и хилиасты – это одна шайка-лейка.

Необходимость странного, или точнее сказать совсем уж дикого, десятого утверждения вытекает из сути замысла. Которая, как я уже показал, не в том, чтобы скомпрометировать какой-то там хилиазм. А в том, чтобы расправиться, причем «как повар с картошкой», с исторической страстью, жаждой неведомых ранее путей и невиданных открытий. При большом желании эту страсть можно назвать уделом кочевников, пастухов, ищущих новые пастбища. Или – атлантистов, проклятых «народов моря». Можно сказать об аграрном, спокойном, уютно-домашнем русском нутре, на которое навели порчу злые силы.

У, сколько окажется этих злых сил! Это и варяги, беспутные морские бродяги, одержимые скитальческим духом, и иранские мятущиеся всадники – скифы, и кочевники, заворачивающие в аграрный наш палисадничек из Великой Степи, и хазары. Все можно сказать «от ума великого». Зная, что сказанное – ложь. Что странствие изначально заложено в народную душу. Что не только Афанасий Никитин и Семен Дежнев тому свидетели, но и бесконечные духовные странствия, погнавшие в итоге в путь и великого Льва Толстого. Ведь как старался-то... Как аграрничал, какую схиму каратаевскую, схиму опрощения в миру на себя накладывал. А потом – посох и...

Можно лгать, лгать и лгать... Но задача в том, чтобы лгать на определенный манер, а не абы как. Ну, скажешь ты, что Мани – еврей. Тебя спросят: «И Зороастр?» Скажешь, что викинги на самом деле тоже евреи, а между скифами и хазарами никакой разницы нет... Как-то уж слишком по-фоменковски все это будет звучать. И потому борьба с исторической страстью должна вестись под маской другой, более понятной борьбы. Какой же?

Кто в этой борьбе хорошие и кто плохие «парни»?

Плохие парни – это все недовольные. Все беспокойные, мятущиеся. То есть смутьяны. Хилиасты недовольны тем, что нет обещанного Тысячелетнего царства (рая на земле)? Раз недовольные, то «плохие парни». Гностики недовольны «вампиризмом Формы» и происками ее Творца-Демиурга? Тоже плохие парни, потому что недовольные.

Хорошие же парни – это те, кто всем доволен. Что ему ни предложи – он доволен. И в концлагере он будет доволен. И на барщине – хоть по двадцать часов его заставляй вкалывать. И сколько ему ни плати – он будет доволен. Изнасилуют жену его или дочь... Он вздохнет, всплакнет и снова заулыбается. Он, даже ежели его не кормить, все равно доволен будет. В помойке пороется... Или картошкой с огорода прокормится. А уж если ему на прилавок положить китайские трусы и полустухшую колбасу в цветастой обертке, то он так возрадуется, что Ельцина и на восьмой срок выберет, из уважения ко всяческому начальству.

Потому как – оченно христианский народ. А христианство – это хорошая религия хороших парней. Это религия рабов, которые в любой ситуации и при любом уровне гнета должны не дергаться...

Именно в этом ключе описывал христианство Емельян Ярославский, ненавистный для создателей нового поклепа на христианство. Чем же плох для неопоклепников Емельян, их брат духовный? Тем, что Емельяну (он же не зря Емелькой назвался) такой, умилительно-рабский в его понимании, идеологический продукт был омерзителен. И он от него освобождал известными способами рабскую русскую душу. Духовным же детям (и антиподам) Ярославского этот продукт представляется идеальной идеологией: «Ты его не кормишь, измываешься, как хочешь, а он терпит и вкалывает. Если надо вкалывает... Или пьет... Главное – не возникает!»

Мне отвратителен Ярославский с его версией христианства, его тупо-атеистическим духом. Но если выбирать между Ярославским и теми, кто считает себя его антиподами, а на деле является вывернутыми наизнанку клонами, то лучше уж Ярославский. Он – мерзость. Но его вывернутые наизнанку клоны – это мерзость в бесконечной степени. И ведь до боли ясно, что все эти изыски с Платоном и Плотином вместо Маркса и Энгельса нужны буквально для того, чтобы реализовать модель христианства как опиума для народа, поменяв знак в ненавидимых и презираемых большевистских концепциях и воспроизведя их «с точностью до наоборот».

В идеологии Ярославского «опиум для народа» – это крайне унизительная, предельно негативная оценка христианства. Все зацикливаются на этом. Вот ведь как Ярославский ненавидит замечательное христианство, какую идиотскую оценку дает сложнейший религиозной системе. Кстати, для Ярославского любая религия – «опиум для народа». Это называется «воинствующий атеизм». Но, конечно же, главная война объявлена православию. Да, идиотская война! Да, губительная, не спорю! Но в ней есть определенная логика.

Краеугольный камень этой логики – негативность «опиума для народа». Православие – «опиум для народа». «Опиум для народа» – вреден, и потому православие отвратительно. Вы не можете найти в этой логике ни одного позитивного момента? А я – могу! И не боюсь сказать об этом, оговорив, что никоим образом не солидаризируюсь ни с позицией Ярославского, ни с воинствующим атеизмом вообще. И все же есть одно звено в этой (повторяю, в целом порочной) логике, которое я могу принять. Я считаю, что «опиум для народа» – это мерзость. Я не считаю, что религия вообще и православие в частности – это «опиум для народа». Но «опиум для народа» мне так же отвратителен, как и Ярославскому. А вам?



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-20; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.233.219.62 (0.023 с.)