ТОП 10:

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ СНОШЕНИЯ С ПЕРСАМИ И ТУРКАМИ. ПОКОРЕНИЕ ХОСРОВОМ ЮЖНОЙ АРАВИИ. ВОССТАНИЕ В ПЕРСИДСКОЙ АРМЕНИИ. ВОИНА С ПЕРСАМИ И ВЗЯТИЕ ДАРЫ ХОСРОВОМ. БОЛЕЗНЬ ЮСТИНА



Юстиниан оставил своему преемнику империю в мире с исконным ее врагом, персидской державой, и обеспечил этот мир на 50 лет вперед по договору, вступившему в действие с 562 года. Мир был обусловлен уплатой ежегодной дани под видом возмещения расходов, которые несла Персия на общую пользу обоих государств по охране кавказских проходов. Юстин не одобрял политики своего дяди и тяготился обязательством, которое принял Юстиниан. Неудо­вольствия между византийским и персидским дворами начались с первого года правления Юстина.

По установившимся обычаям международных отношений, Юстин отправил к Хосрову посольство с извещением о своем вступлении на царство и исправление этого посольства поручил Иоанну Коменциолу. Кроме официальной части поручения, посол должен был сделать попытку достигнуть разрешения вопроса о положении Свании, которая оставалась под властью персидского царя. Попытка не уда­лась и встретила контрманевр со стороны персидских дипломатов.Они поставили вопрос об обиде арабов, интересы которых не были приняты в соображение в договоре, заключенном Петром Магистром.[820] Юстин был очень недоволен неудачей, постигшей его посла, и когда получено было предварительное сообщение о предстоящем приезде в Константинополь ответного посольства, которое было поручено Издигуне, то от имени Иоанна Коменциола было послано письмо через магистриана Тимофея с целью отклонить приезд посла. Пос­ланный застал Издигуну уже на пути, в Низибисе, где тот сделал остановку по болезни. Болезнь оказалась смертельной. Хосров по­ручил исполнение посольства Мебоду, сыну Сурены. В большой его свите находилось посольство от арабов в количестве 40 человек. Юстин отклонил обсуждение вопроса о Свании и отказался принять посольство арабов. На усиленные настояния Мебода он согласился принять лишь главу арабского посольства. Арабы обиделись и отка­зались от приема. Преемник Аламундара Амр отомстил за обиду тем, что приказал своему брату Кабусу сделать набег на римских арабов.[821]

При заключении мира Юстиниан уплатил вперед за семь лет и выдал письменное ручательство в единовременной уплате денег за три года. Так как мир с Персией продержался десять лет, то, очевидно, деньги были заплачены в 569 году, хотя в наших источниках нет прямого упоминания об этом.[822]

Одновременно с тем, как утверждение аваров в придунайских областях вызвало большие тревоги и затруднения для византийского двора, политический горизонт империи расширился на дальнем во­стоке. — Турки, разгромив державу ефталитов, оказались в обладании Согдианы с ее промышленным населением и караванными путями с востока. Население Согдианы было знакомо с производством шелка, и турецкий хан, по совету местных людей, отправил посольство в Персию с просьбою разрешить согдаитам свободную продажу этого продукта в пределах Персии. Хосров купил привезенный товар и сжег его на глазах посольства. Узнав об этом, хан отправил новое посольство с тем же поручением. Не желая делиться выгодами от торговли шелком с турками, Хосров приказал отравить послов и, сообщая хану об их смерти, объяснял это воздействием жаркого климата Персии на людей другого края, привычных к холодам и снежным зимам. По сообщению Менандра, хан узнал об истинной причине смерти своих послов, и дружественные прежде отношения между Персией и турками сменились враждебными. Бывалый человек из согдаитов, Маниах, подал хану мысль искать другой рынок для шелка, где этот продукт имел широкое применение, и посоветовал отправить посольство к императору в Константинополь. Хан снарядил посольство и отправил Маниаха к императору с письмом, написанным «скифскими письменами»,[823] и большим количеством шелка. После долгого путешествия посольство прибыло через степи к Кавказским горам, при содействии алан совершило переход через горные проходы и благополучно явилось в Константинополь. Император принял пос­лов хана весьма благосклонно. Ведомство международных сношений, состоявшее при магистре оффиций, постаралось разузнать от них о состоянии державы турок, и послы сообщили, что царство разделено на четыре области (ἠγεμονίαι) и верховная власть принадлежит хану Сильзибулу.[824] На вопрос о численности аварской орды, бежавшей от турок, послы сообщили, что бежало около 20 тысяч. Естественно предположить, что разумелось число кибиток, как считают себя и поныне кочевые населения турецкой расы. После обсуждения разных вопросов, было решено заключить союз с новым далеким владыкой, и договор был скреплен клятвами с обеих сторон.[825] Послы хана с удивлением видели культуру шелковичных червей в Константино­поле, которая возникла при Юстиниане.[826]

Для скрепления новых отношений Юстин распорядился отправить ответное посольство и поручил его исправление комиту Востока Зимарху, киликийцу по происхождению. Снаряжение посольства в столь отдаленные земли требовало больших приготовлений, и в августе 569 года Зимарх вместе с Маниахом покинули столицу. Хосров, осведомленный о сношениях турецкого хана с императором, отнесся к этому с большим неудовольствием и старался воздействовать деньгами на царя алан Саросия, чтобы он захватил посольство во время перехода через его землю и перебил всех его членов. Но Зимарх благополучно прошел через Кавказ. Совершив большой путь через неведомые страны, Зимарх дошел до места стоянки хана на Золотой горе, Эктаг,[827] как записал имя места Менандр. Далекий посол был допущен к хану после разных обрядов окуривания и прохождения через огонь.[828] Прием состоялся в роскошной палатке, украшенной шелками разных цветов; хан сидел на троне с двумя колесами и для перемены места впрягали одну лошадь, которая перевозила трон вместе с ханом. После обмена приветствий хан пригласил Зимарха к своему столу и за обедом вместо вина подавали особый напиток (βαρβαρικόν γλεῦκος). На следующий день прием состоялся в другой ставке, украшенной также шелками. В ней были различные фигуры идолов. Хан возлежал на золотом ложе, а по­средине ставки стояла золотая бочка для воды и золотые чаши для питья. Хан вновь угостил посла обедом. На третий день посол был принят в третьей палатке, где были деревянные столбы, обитые золотыми пластинами, и золотая кровать, ножки которой заменяли четыре золотых павлина. У входа в ставку стояла кибитка, напол­ненная золотой и серебряной посудой, тонкой и весьма искусной работы, ничем не отличавшейся от современных византийских изделий, как записал об этом Менандр со слов Зимарха.

Хан собирался в поход на Персию и пригласил сопутствовать Зимарха с 20 людьми его свиты. Остальных он отпустил, сделав им подарки. Они отправились в землю холиатов и там должны были ожидать Зимарха. На пути похода в местности Талас (Τάλας)[829] хана встретило персидское посольство. Хан принял посла и пригласил его к своему столу, отведя Зимарху более почетное место. В противо­положность персидскому этикету царского стола, где обед проходил в молчании, как то знали римляне, хан сам много говорил, выска­зывая разные свои обиды на Хосрова, и упрекал персов. Посол ему возражал и позволял себе резкие выражения, которые переводили Зимарху его толмачи. Отпустив персидское посольство, хан продол­жал свой поход и вскоре отпустил Зимарха к ожидавшим его спутникам. Вместе с ним он снарядил новое посольство к императору, и так как Маниаха уже не было в живых, то поручил исправление посольства Тагману, имевшему звание тархана. Сын Маниаха был назначен вторым после Тагмана членом посольства. Из главного города холиатов Зимарх отправился на запад и, пройдя через реку Оих (Яксарт, Сыр-Дарья), дошел до области больших болот (Араль­ское море?). Отсюда он послал одного из своих людей, Георгия, с 12 турками через пустыню более кратким путем, а сам с остальной своей свитой и турками направился по степным местам на запад. После переправы через реку Даих (Яик, Урал) Зимарх прошел на реку Атель (Волга) и вступил в земли, занятые кочевьями уйгуров (Οὐγοῦροι), подвластных великому хану. От них Зимарх узнал, что четыре тысячи персов высланы Хосровом с целью захватить посоль­ство.[830] Запасшись водою для прохода через безводные пустыни, послы прошли в болотные местности, «где кончается, смешиваясь с ними, река Кофен». Предпринятые разведки не подтвердили сведений о присутствии персов на пути, и посольство с большими предосторож­ностями прошло в землю алан.[831]

Саросий встретил с почетом Зимарха, но потребовал от сопро­вождавших его турок выдачи оружия. Три дня шли препирательства; наконец, Зимарху удалось убедить турок подчиниться требованию Саросия. Зимарх узнал, что персы поджидают его в Свании, и направил по обычной дороге через землю мисимиан десять вьючных лошадей, нагруженных шелком, — подарок хана, а сам с турками и остальной частью обоза направился через Апсилию (дорога названа именем Δαρεινή), оставив по левую сторону область мисимиан, и в порте Роготорий сел на суда.[832] Заехав по пути в Фазид, он пере­правился затем в Трапезунт, откуда благополучно вернулся в Кон­стантинополь.[833]

Так, одновременно с началом дружественных сношений между турками и империей началась у них вражда с персами. Поход хана, предпринятый, очевидно, в направлении Гурджана (область на юго-восточной оконечности Каспийского моря), был для турок удачен. Хан жестоко разгромил Персию.[834] У Феофилакта Симокатты в рассказе о позднейших событиях есть упоминание о том, что персы платили турецкому владыке четыре тысячи фунтов золота в год.[835] Вероятно, эта дань была результатом этого похода турок. Позднейший арабский писатель, Табари, сохранил рассказ о гордых требованиях турецкого владыки и его походе, предпринятом с огромной армией в 110 тысяч человек в направлении кавказских проходов. Так как Хосров был уверен в надежной охране своих границ с этой стороны, то не исполнил требований хана, а этот последний, получив точные све­дения о персидских укреплениях в проходах, не делал попытки проникнуть в Персию и вернулся назад в свои кочевья.[836] Это сообщение Табари следует сблизить со свидетельством Менандра о том, что в ту пору турки перешли на правый берег Волги, где их видел Зимарх на своем обратном пути к кавказским горам.

Хосров относился с большим опасением и неудовольствием к непосредственным сношениям императора с турецким владыкой. Отместкой императору с его стороны было подчинение своей власти христианского царства химьяритов в южной Аравии. Представителем державшейся там абиссинской (аксумитской) династии, поддерживав­шей сношения с империей, был в ту пору Масрук, сын Авраама.[837] В среде туземной знати были люди, тяготившиеся властью инопле­менников. Один из них, по имени Сейф, покинув родину, попытался сначала вызвать неудовольствие императора против Масрука, а когда это оказалось тщетным, отправился к царю персидских арабов, Аламундару, чтобы при его посредстве вызвать вмешательство Хосрова. Вместе с Аламундаром он побывал у царя и своими рассказами о богатстве родного края вызвал у него желание овладеть им. Под начальством вождя Вариза была снаряжена морская экспедиция на южный берег Аравии. Незначительные силы персов были поддер­жаны туземцами, и в происшедшей битве пал царь Масрук. Царская власть над химьяритами была предоставлена Сейфу, но он был скоро убит пощаженными им абиссинцами. Хосров снарядил новый поход сухим путем и отправил четыре тысячи воинов под начальством того же Вариза. Абиссинцы были истреблены, и страна приведена в непосредственную зависимость от персидского царя с уплатой ему дани. Такое положение осталось в силе до времен Магомета.[838]

Подчинение христианского народа, поддерживавшего дружествен­ные сношения с империей, было принято в Константинополе как прямая обида. Наличие нового союзника на далеком востоке, великого хана турок, который был во вражде с персами, поднимала настроение императора, и он верил в возможность не только прекратить унизительную для империи уплату ежегодной дани, но и сокрушить силу персидского царя. В последний год оплаченного уже десятилетия мира с Персией случились неожиданные события в персидской Армении, которые привели отношения к полному разрыву и возоб­новлению войны на восточной границе империи.

Царь Хосров, чуждый вообще религиозной нетерпимости, близко знакомый с разными религиями, какие исповедовали подчиненные ему народы, задумал, по внушению магов, соорудить в столице персидской Армении, городе Двине (Δούβιος), храм огня.[839] Исполнение этого дела он поручил Сурене и послал его в Армению с двумя тысячами войска. Армянский патриарх употреблял все усилия откло­нить Сурену от исполнения возложенного на него поручения и на­поминал о печальных последствиях такой же попытки, сделанной царем Шапуром двести лет тому назад, когда дело окончилось тяжкой войной, длившейся семь лет. Сурена не внял этим настояниям и заложил храм. В Армении началось восстание, во главе которого стал Вардан Мимиконид.[840] Собрав большие силы, он пошел на Двин, взял этот город и разрушил начатый постройкой храм огня. Голову Сурены армяне отослали магистру армии Юстиниану, находившемуся тогда в Феодосиополе.

Патриарх и представители армянской знати решили обратиться к императору с просьбой принять их землю под свою верховную власть, и посольство с патриархом во главе явилось в Константино­поль. Юстин отнесся к этому делу с большой горячностью. Члены посольства были щедро одарены и взысканы всякими милостями, персидская Армения была объявлена присоединенной к империи с освобождением от всяких податей на три года, и император принес публично клятву в том, что он приложит все старания отстоять Армению от персов. Это событие относится к 571 году.[841]

Между тем, Хосров, ввиду приближения срока платежа по исте­чении первого десятилетия мира, отправил в Константинополь своим послом знатного перса Себохта. Менандр сохранил свидетельство, что то был человек большого разума и высоких нравственных качеств. Юстин, мечтавший в то время о разгроме Персии при помощи турок, принял посла весьма высокомерно. Одно мелкое обстоятельство во время первого приема посольства, а именно то, что при первом земном поклоне посла с его головы свалилась тиара, было истол­ковано в смысле дурного предзнаменования для персов. Юстин гордо отказался платить Персии какую-либо дань и хотя посол не касался вопроса об Армении, как бы не зная о том, что произошло в этой стране, Юстин сам заявил, что он уже принял Армению под свою власть и не уступит этой христианской страны Хосрову. Себохт предостерегал императора от тяжких последствий возобновления вой­ны между державами для местного христианского населения, но Юстин отверг его советы.[842]

Восстание в Армении разгоралось. В союз с армянами вступили иверы, также отпавшие от персов. Римские войска под начальством вождей Феодора и Курса вступили в Армению и прошли в Албанию (на нижнем течении реки Куры), чтобы завязать сношения с аланами и сабирами. Оба народа откликнулись на призыв императора и для скрепления союза выдали заложников.[843]

Скоро однако положение дел в Армении изменилось. Вардан справился с первой персидской армией, которая вступила в Армению, чтобы покарать страну за восстание. Но Хосров послал большие силы под начальством вождя из рода михранов, и Вардан бежал в Константинополь. Персы жестоко расправлялись с армянами за изме­ну, а Юстин не располагал достаточными силами, чтобы оказать деятельную помощь стране, которую он так решительно принял под свою власть.[844]

Раньше чем началась война между империей и персами, шли кровавые столкновения между арабами, в которые не вмешивались обе державы. В 569 году умер после 40-летнего царствования Арефа, сын Габалы, царь римских арабов. Узнав об этом, персидские арабы сделали набег на кочевья своих соплеменников и угнали табуны их верблюдов. Мундар,[845] сын Арефы, собрал весь свой род и врасплох напал на арабов Кабуса. Кабус бежал с немногими, и оставил на произвол судьбы свои стоянки (570 г.). Мундар поселился в его становище, разыскивал его родных и старейшин, заключал их в оковы, уничтожал, что мог, предавал смерти воинов Кабуса и с большой добычей вернулся в свои стоянки. Кабус, собрав свои силы, пошел на Мундара. Но и на этот раз его постигла неудача. Его войско было разбито и рассеяно. Мундар известил о своих успехах Юстина и просил его прислать денег, чтобы наградить свое войско. Но Юстин принял это в обиду, возымел против него какие-то подоз­рения и сделал вскоре попытку устранить этого предприимчивого и казавшегося ему опасным шейха.[846]

Главнокомандующим на восточную границу был назначен род­ственник императора Маркиан. Он отправился на театр военных действий с весьма незначительными силами. Лето было уже на исходе, и он направил в соседнюю область Персии, Арзанену, трех­тысячный отряд под начальством вождей Сергия, Феодора и дукса Халкиды Ювентина. Население было захвачено врасплох, римские войска, не встречая сопротивления, грабили и жгли имущество ту­земцев и с богатой добычей вернулись назад. Так прошел 572 год. К этому или началу следующего года относится одно событие, имев­шее весьма тяжкие последствия. Юстин написал приказ на имя Маркиана, чтобы он вызвал к себе Мундара и убил его, а Мундару послал приглашение явиться к Маркиану. Случайно ли, или наме­ренно, письма были перепутаны и попали не по адресу. Мундар получил приказ, адресованный Маркиану. Опасаясь за свою жизнь, Мундар прекратил всякие сношения с двором, откочевал в глубь своих пустынь, воспретил под страхом смерти являться кому бы то ни было из пределов империи в его область и отстранял всякие попытки примирения. Это отъединение арабов от империи продол­жалось в течение трех лет.[847]

Ранней весною 573 года Маркиан выступил из Дары и встретил персов под начальством Михрама близ укрепления Саргафа. Битва была неудачна для персов: они потеряли 1200 человек убитыми и 70 пленными; потеря римлян была 7 человек. После этой победы Маркиан подступил к укреплению Фебеф, но осада, длившаяся десять дней, была безуспешна, и он вернулся в Дару. Юстин требовал решительных действий, и Маркиан, отпраздновав Пасху, выступил опять в поход и направился к Нисибину. Его силы были далеко недостаточны для осады этой сильной крепости и, по сообщению Иоанна Эфесского, персы отнеслись к нему с презрением: при его приближении не закрыли даже ворот. Маркиан укрепил свой лагерь и принялся строить осадные машины.[848]

В начале того же года Хосров, собрав большое войско,[849] выступил из Ктесифона, переправился через Тигр и через пустыню прошел на реку Аборру (Хабур). Пользуясь тем, что глава римских арабов, Мундар, находившийся в раздоре с императором, откочевал в глубь своих пустынь и уклонился от всякого участия в войне, Хосров послал шеститысячный отряд под начальством Адармана на грабеж Сирии. Адарман переправился близ Киркезия через Евфрат и вторгся в римские земли. Слабые гарнизоны пограничных крепостей и ук­реплений прятались за стенами, а Адарман со своей легкой конницей грабил и разорял страну и дошел до самой Антиохии. Этот набег вызвал страшную панику среди населения столицы Востока. Бежали все кто мог; бежал и епископ Григорий, увезя с собою церковные сокровища.[850] Не покушаясь на взятие города, Адарман повернул назад, сжег город Гераклею (Гальгалика) и прошел с грабежом до Апамеи. Епископ и члены городской знати вышли ему навстречу, поднесли подарки и вступили в переговоры о сумме выкупа. Адарман обманом вступил в город, предал его огню, взял в плен жителей и быстро ушел с огромной добычей в персидские пределы.[851]

Хосров долго простоял на своей стоянке в крепости Амбаре, отстоявшей на пять дней пути к северу от Киркезия,[852] и двинулся на выручку Нисибина. Раньше чем он подошел, Нисибин оказался свободным от всякой опасности по вине Юстина. Заподозрив Маркиана в измене, Юстин прислал на смену ему другого главно­командующего, Акакия,[853] сына Архелая.[854] Когда тот явился в армию под стенами Нисибина и предъявил Маркиану приказ передать ему командование, Маркиан просил его дать ему срок довести до конца осаду. Но Акакий, исполняя приказ Юстина отнять командование от Маркиана, «хотя бы он одной ногой стоял уже в Нисибине», применил насилие, снял с него пояс, т. е. осуществил его отставку, и оскорбил его публично ударом в лицо. Знамя Маркиана, как главнокомандующего, было снято с его палатки. Насильственные действия Акакия в отношении главнокомандующего и снятие знамени вызвали замешательство в лагере. Солдаты отказались подчиняться новому начальнику и стали собираться к отступлению. Гарнизон Нисибина, видевший со стены то, что происходило в римском лагере, сделал вылазку и ударил на врага. Началось беспорядочное бегство, во время которого наиболее пострадала пехота. Успевшие бежать заперлись в крепости Мардах и остались там вместе с начальником интендантской части Магном безучастными свидетелями всех после­довавших затем тяжких для империи событий.[855]

Евагрий в кратком изложении этих событий рассказывает, что антиохийский патриарх Григорий вел в ту пору живые сношения с епископом Нисибина, который писал ему, что силы Маркиана совер­шенно недостаточные для того, чтобы взять такую сильную крепость, и предупредил о возможности печального исхода этого предприятия. Григорий сообщил об этом Юстину; но последний, со свойственным ему высокомерием, пренебрежительно отнесся к сообщению епископа и ограничился тем, что прислал нового главнокомандующего.[856]

Получив известие об освобождении Нисибина, Хосров подступил к Даре и, перевезя из-под Нисибина брошенные римлянами осадные орудия, обложил город. Начальниками гарнизона состояли Иоанн, сын Тимострата, и Сергий. Город был сильно укреплен и снабжен всем нужным для того, чтобы выдержать осаду. Один из вождей, Сергий, был вскоре убит, но население разделяло бодрое настроение гарнизона. Против самой большой башни городской стены, которая носила имя Геркулеса, Хосров поставил на высоком месте башню, с которой можно было видеть, что делается внутри крепости. Осада грозила затянуться, время шло к зиме. Хосров заболел и, желая поскорее покончить дело, предложил осажденным прислать кого- нибудь для переговоров. Был отправлен известный толмач по имени Комит. Хосров предложил городу откупиться от осады за пятьсот фунтов золота. Но уверенность в том, что крепость устоит, была так сильна и настроение гарнизона и жителей таково, что Комит побоялся огласить предложение царя. В ожидании ответа Хосров продолжал усиливать свою башню. Осада длилась более пяти месяцев. Настала зимняя стужа, и гарнизон, обманутый бездействием Хосрова, ослабил свою бдительность. Воины стали спускаться со стен, чтобы согреться и поспать. Зорко за всем наблюдавшие персы воспользо­вались этим, влезли в одном месте на стены и спустились в город. Когда раздались крики, что персы в городе, солдаты сбежались из своих помещений, и так как ключи от ворот были спрятаны у начальников и нельзя было бежать, то отчаяние удвоило силы. В течение семи дней шли на улицах побоища, и персы пошли на хитрость, предложив солдатам прекратить битву и поделить добычу. Бой прекратился, но персы обманули римских солдат, и большинство из них перебили, а затем стали грабить город. Хосров приказал всем жителям выдать ему все свое ценное имущество и оказался обладателем ста или двухсот кентенариев золота, т. е. в 20 или 40 раз больше той суммы, за которую он соглашался снять осаду. Узнав, что его предложение не было передано населению, он приказал разыскать Комита и в наказание ослепил его. Спасшихся от истреб­ления жителей Хосров увел в плен, поставил в Даре сильный гарнизон и с остальными войсками направился в Персию.[857] Пленники были уведены в крепость Забвения, куда персидский царь ссылал неугодных ему лиц, оставляя их там до самой смерти.[858] Так пала твердыня римской власти на восточной границе, созданная Ана­стасием после войны с царем Кавадом. Событие это относится к зиме 573—74 года.

Сирийские авторы сохранили рассказ о том, будто Хосров отобрал из пленных, взятых в Даре и Апамее, две тысячи девиц и, снабдив их роскошными одеждами, послал в подарок властителю турков. Два марзбана с отрядом войска назначены были сопровождать пленниц. Они должны были беречь их в пути, чтобы сделать достойный подарок великому хану. Но пленницы предпочли умереть и, не дойдя несколько парасангов до границы турецкой державы, все утопились в глубокой и быстрой реке во время купанья, которое разрешила им стража.[859]

Тяжкие неудачи, постигшие империю в Италии, на Дунае и на Востоке отозвались самым роковым образом на здоровье императора. Предававшийся разным излишествам и давно страдавший подагрой, всегда неровный в своем настроении и резко переходивший от вы­сокомерия к трусости, Юстин совершал поступки, которые вызывали опасение психического заболевания. В летописи Феофана под 572 годом сохранилась запись об одном семейном скандале во дворце, происшедшем в октябре месяце. Рассердившись за что-то на своего зятя Бадуария, император приказал кубикулариям бить его и тащить в силенций. Императрица была очень встревожена этим диким пос­тупком мужа и убедила его примириться с зятем. Так как тот по своим придворным обязанностям находился в дворцовой конюшне, то опомнившийся император отправился туда и стал искать обижен­ного и оскорбленного зятя. Бадуарий бегал от стойла к стойлу и прятался от императора. Наконец Юстин поймал его и стал просить прощения. Бадуарий пал к его ногам со слезами и, признавая за императором право карать своих подданных, считал однако его поступок с ним требующим извинения в присутствии сената, который был его свидетелем. Примирение состоялось, и Бадуарий обедал в тот день за императорским столом.[860]

Крушение гордых надежд, с которыми Юстин начинал войну с персами, в конец надломило его здоровье, и он стал впадать в периодическое безумие, к которому скоро присоединились и тяжкие внутренние болезни.[861] Императрица хотела удержать власть в своих руках. Бадуарий погиб в Италии, и ближайшим лицом к трону был комит экскувитов Тиверий, пользовавшийся с давнего времени личным расположением императрицы. Хосров облегчил положение тем, что прислал от себя в это время послом врача Якова с письмом, исполненным самых резких упреков императору. Письмо было про­читано в сенате в присутствии императрицы, от имени которой и был дан ответ. Извещая Хосрова о тяжком положении Юстина, София просила его прекратить военные действия до его выздоров­ления и напоминала ему о том, как при Юстиниане ездил к нему во время его болезни врач, к которому он имел доверие. Письмо царицы повез в качестве её посла придворный врач Захария, а вместе с письмом 45 тысяч золотых монет, как цену перемирия. Получив деньги, Хосров согласился на перемирие на годичный срок, но выговорил себе свободу действий в Армении.[862] Желание Софии управлять царством не было уважено, и по настоянию синклита она должна была разделить власть с другим лицом в звании кесаря, т. е. наследника. Выбор кесаря совершился в старой форме усынов­ления.

ЦЕРКОВНЫЕ ДЕЛА. ЖИЗНЬ СТОЛИЦЫ

В ту пору, когда Юстин вступил на царство, церковь переживала тревогу, вызванную эдиктом Юстиниана о нетленности тела Христова. В Константинополь было собрано много епископов, вызванных из разных мест в целях склонить их к признанию учения, изложенного в эдикте. Юстин поспешил отпустить всех задержанных в их паствы и предал забвению самый эдикт.[863] Смена лица на троне императоров оживила надежды на возможность примирения старого раскола. Проживавший в Константинополе давно низложенный александрий­ский патриарх Феодосий явился к императору, был милостиво принят и слышал от него заверения в искреннем желании водворить мир в церкви. Сохранившие это сведение монофизитские источники утверж­дают, будто Юстин помышлял возвратить Феодосия на его кафедру в Александрию, но осуществлению этого намерения помешала смерть Феодосия, последовавшая в первый год нового правления. На торжественном погребении престарелого иерарха держал надгробную речь Афанасий, сын дочери императрицы Феодоры,[864] и как ревност­ный приверженец монофизитства, громил ненавистный Халкидонский собор. Вступление на престол нового императора и смерть Феодосия вызвали приезд в столицу многих видных епископов монофизитской церкви, чаявших наступления лучших времен. В числе других прибыл и Яков Барадей. Он повидался с императрицей, отклонил ее пред­ложение явиться к императору и отбыл в свою паству.[865]

Юстин считал своей обязанностью издать эдикт о правой вере, обязательной для всей церкви. С этим актом связывалась надежда создать почву для прекращения раскола, и в этих видах устроены были совещания епископов, как православных, так и монофизитов под председательством патриарха Иоанна. Дело затянулось на долгое время, так как император выезжал на теплые воды в сопровождении чинов двора и просил епископов дождаться его возвращения. Отсут­ствие императора продолжалось целый месяц. Проект эдикта был сообщен заинтересованным лицам через придворного врача Захарию. Монофизиты имели свои сомнения и хотели видеть в тексте эдикта прямое осуждение Халкидонского собора. Шли споры и препиратель­ства, и когда текст появился, пройдя через квестора двора, мо­нофизиты нашли, что их замечания не уважены. Вероопределение было составлено в духе постановлений последнего Вселенского собора 553 года в очень осторожных выражениях.[866] Упоминание о соборах в частности, как делал это Юстиниан, было вовсе опущено, и в заключение император обращался с просьбой ко всем вступить в единую католическую и апостольскую церковь и запрещал «пре­пираться о лицах и слогах». Под «лицами» разумелись Феодор Мопсуестийский, Феодорит Кирский и Ива Эдесский, а под «слогами» спор о тленности или нетленности тела Христова. Монофизиты не приняли эдикта ввиду того, что Халкидонский собор не был осужден, как они того хотели.

В эту пору Юстин собирался отправить посла к Хосрову с опо­вещением о своем вступлении на царство и обещал монофизитским епископам, что его посол на обратном пути из Персии вступит в личные сношения с ними на месте. Юстин хотел послать вместе с Коменциолом Иоанна Эфесского, человека примирительного образа мыслей, но тот уклонился от этого поручения, ссылаясь на дела по крещению язычников, которые были возложены на него с давних пор Юстинианом.[867] В ожидании приезда царского посла на Восток в церкви Якова Барадея был выработан текст ответа на эдикт импе­ратора в примирительном тоне с указанием на необходимость осудить Халкидонское вероопределение и восстановить память Севера. Хотя главный пункт несогласия был выражен очень определенно и текст ответа был принят на соборе в монастыре св. Закхея в городе Каллинике, но из среды монашества раздался резкий протест, и некто Косьма из монастыря Кира в Каллинике разорвал составлен­ную и принятую в собрании грамоту. Монахи грозили Якову ана­фемой, если он не отречется от этого акта. Яков уступил и уклонился от встречи с царским послом, который был уполномочен устроить совещание в Даре.[868] Другие епископы подали, тем не менее, Коменциолу записку, составленную в тоне уничтоженного документа. Ввиду протеста монахов и уклонения Якова от переговоров, посол мог убедиться в бесцельности своих стараний содействовать водво­рению церковного мира, о чем он и привез известие Юстину. Таким образом, церковь, признававшая своим главой Якова Барадея, оста­лась в прежнем отделении от господствующей.

Вскоре затем в недрах монофизитской церкви вышли раздоры на почве толкования догматического учения. Инициатива в этом деле принадлежала Иоанну, по прозвищу Аскоснагу (дно меха). Свое богословское образование Иоанн получил в школе известного на Востоке наставникаПетра, который держал школу в Ретайне (в Месопотамии).Унаследовав по его смерти школу, Иоанн начал раз­вивать особое учение о лицах св. Троицы, которое впоследствии получило название тритеизма.[869] Феодосий, на суждение которого было представлено это учение, усмотрел в нем ересь. Но оно нашло себе почву и встретило ревностных приверженцев в лице Конона и Евгения, епископов Тарса и Селевкии исаврийской, первых по времени став­ленников Якова Барадея. Афанасий, внук Феодоры, переслал весь литературный материал по этому вопросу известному александ­рийскому философу и ученому Иоанну Филопону, как прозвали его затрудолюбие.[870] Занявшись этим вопросом и внеся в богословские рассуждения принципы логики Аристотеля и Платона, Филопон составил большой трактат, в котором развил новое учение в целую систему. Свой труд он прислал Афанасию, который стал его верным последователем. Монофизитская церковь разделилась на два враж­дебные лагеря: одни принимали учение тритеитов, другие обличали его как ересь. Участие в этом споре Афанасия, имевшего придворные связи и большое состояние, усилило это движение. Ожесточенные споры монофизитских епископов привели их к мысли перенести дело на суждение императора, а тот предоставил рассмотрение дела пат­риарху Иоанну. Вызвав к себе представителей обоих направлений, Иоанн устроил собеседование.[871] За тритеизм стояли Конон и Евгений, его противниками были Павел Антиохийский, Иоанн Эфесский, Лон­гин и Стефан. Длившиеся несколько дней прения не привели к соглашению, и учение тритеитов было признано ересью с высоты престола. Конон и Евгений были сосланы в Палестину и заточены в монастыри. Их увез туда Фотий, сын Антонины, пасынок Вели­зария, имевший тогда особую миссию в Палестине. Некогда человек военный, Фотий принял монашество и, ввиду волнений самаритян в Палестине, получил от Юстина поручение блюсти интересы пра­вославия в этой стране и укрощать самаритян. По словам Иоанна Эфесского, Фотий, имевший под своей командой военную силу, дей­ствовал очень круто и, пользуясь своим положением, облагал еписко­пов разными поборами, а доходами делился с императором. Его деятельность в Палестине продолжалась 12 лет, до самой его смерти.[872]

Виновные в тритеизме пробыли в ссылке три года; затем Конон вернулся в Константинополь, где и пропагандировал свое учение. Иоанн Филопон написал другой трактат в двух книгах, в котором разбирал вопрос о воскресении мертвых и, сближаясь с учением Оригена, отрицал воскресение человеческого тела для вечной жизни. Это новое развитие тритеизма раскололо партию на два лагеря. Конон и его приверженцы не признали нового трактата Филопона, но Афанасий стал на сторону Иоанна. Единомышленные недавно Афанасий и Конон анафематствовали друг друга.

В завещании, которое составил Афанасий, он вписал кроме импе­ратора и императрицы, как главных наследников, Конона. Ему было предоставлено получить из состояния Афанасия десять фунтов золота и затем получать ежегодно по два фунта. Когда они разошлись, Афанасий хотел переделать завещание, но скоропостижно умер, не успев привести этого в исполнение. Конон получил отписанные ему деньги. Свидетелем по делу о завещании был вызван Иоанн Эфесский, который воспользовался этим случаем, чтобы сделать Конону вну­шение, оставшееся бесплодным. Конон и его приверженцы действо­вали весьма энергично, и по всему Востоку и в Александрии шла борьба между партиями, оспаривавшими друг у друга истину.[873] Так монофизитская церковь разлагалась на секты, враждебные друг другу и проявлявшие свою нетерпимость в ожесточенной борьбе.

Патриарх Иоанн в своих сношениях с монофизитами питал на­дежду склонить их к воссоединению с гос







Последнее изменение этой страницы: 2016-04-20; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.95.131.97 (0.018 с.)