Музыка как представление изображаемого пространства



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Музыка как представление изображаемого пространства



Асинхронность музыки и изображения служит ос­новой приобретения музыкой самостоятельной роли в кино, при которой она берет на себя новые задачи — задачи дополнения изображения.

Использование музыки или вообще звуковых явлений как средства ассоциации с пространством, фактически не показанным в кадре, было первым симптомом перехода к самостоятельному существованию звукового ряда по отношению к зрительному. Это вызвано специ­фической условностью, уже ранее выработавшейся в изобразительных искусствах и театре, согласно которой на показываемое пространство следует смотреть как на отрезок более широкого пространства, как на pars pro toto1.

 

1 Автономная музыка не может представлять «изображаемого пространства»; она является развертывающимся во времени, а не пространственным искусством Однако в виде исключения она может представлять и пространство в бетховенской увертюре «Леоно-

 


Картина, висящая на стене, отделена от реального пространства рамой, скульптура — цоколем. Функция рамы состоит в отделении различного рода пространств одно от другого: изображаемого пространства (напри­мер, пространство, окружающее образ Монны Лизы, с глубокой перспективой позади нее, или пространство по­ля, окружающее «Сеятеля» Ван-Гога) от реального про­странства (комнаты или зала музея), где висит картина. Оба эти пространства гетерогенны, рама подчеркивает их различие. Ту же функцию выполняет и цоколь скульп­туры, хотя и в меньшей степени, потому что скульптура как произведение, имеющее три измерения, конкретнее включено в наше пространство, чем картина, о характере пространства которой нам говорит только перспектива. В театре для отделения представленного, изображенного пространства, где разыгрывается драма, от пространства, где находится зритель, служат пределы сцены и зана­вес1. В музыкальных сценических формах (опере, бале­те, пантомиме, мелодраме) функцию отделения обоих типов пространства до некоторой степени выполняет «оркестровая яма».

Однако пространство, изображенное на сцене, вос­принимается зрителем как наглядный фрагмент значи­тельно более обширного не показанного пространства. Зритель субъективно дополняет показанный отрезок своим представлением о «продолжении» этого простран-

 

ра № 3» за сценой звучит мотив сигнала трубы, возвещающий о приближении Спасителя. Таким образом, этот мотив выполняет функцию отображения определенного в самых общих чертах «более обширного» воображаемого пространства. Хотя это и связано с про­граммным характером данной увертюры и ее отношением к опере «Фиделио», все же она представляет собой исключительное явле­ние в музыке. Ибо в принципе даже программные произведения не определяют никакого изображаемого пространства (ни Альп в «Альпийской симфонии» Р. Штрауса, ни степей в симфонии «В Сред­ней Азии» Бородина) Современные стереофонические звуковые эф­фекты тоже служат не для тою, чтобы вызывать у слушателя представления о пространстве в смысле «изображаемого пространст­ва», а лишь для добавления к звуковому материалу новых особен­ностей звучания. Только на сцене или в кино, особенно в кино, музыка может воплощать изображаемое пространство.

1 Границы между сценой и зрительным залом иной раз стира­ются, как, например, в классическом японском театре; в современ­ном японском театре они часто уничтожаются сознательно.

 


ства, он воспринимает кусок улицы как часть всей улицы и появление артиста на сцене как появление не «из-за кулис», а из других, не показанных частей изо­бражаемого мира [481].

Фрагментарный характер показанного пространства ощущается в кино значительно сильнее, хотя он и ком­пенсируется сменой кадров. В принципе экран в состоя­нии показать все, он может нанизывать отрезки, изобра­жающие расположенные далеко одна от другой части света, он может перескакивать из пустыни в центр боль­шого города, из квартиры в лес или на море и т. п. Эта быстрая смена изображений показываемого мира пре­вратилась не только в общепринятую условность, но и в одно из величайших достижений киноискусства. Кино обогащает познания зрителя наблюдениями мира, как никакое другое искусство, причем делает это нагляд­но, чего не в состоянии сделать даже литература, поскольку она передает содержание не визуально, а только посредством слов.

Но экран тоже имеет свои границы. Его рамки точно так же ограничивают наглядно показываемый мир, как рама картины или пределы сцены. Но вне границ экра­на (разумеется, и в широкоэкранных фильмах) фильм внушает зрителю представление о более широком про­странстве, которое является продолжением показанного на экране и связанного с ним пространства. Наш опыт заставляет нас предполагать, что и в кино за пределами «показанного» лежит бесконечность «непоказанного», которое тесно связано с тем, что было или может быть показано каждую секунду (в кино именно «каждую се­кунду»). Благодаря специфике кино потенциальные воз­можности этого непоказанного мира действуют здесь го­раздо сильнее, чем в других изобразительных искусствах. Это продолжение изображаемого пространства имеет свою внутреннюю логику; мы дополняем по принципу ассоциации фрагмент показанного горного ландшаф­та видами других гор и долин, море — его продолже­нием, городские улицы — другими улицами и т. д.

В то время как «поле зрения» в кино ограничено эк­раном, «поле слуха» гораздо шире и конкретнее. Это значит, что мы фактически видим только то, что показа­но на экране, хотя и представляем себе «гораздо боль­ше». Между тем слышать мы можем не только то, что


обосновано изображением на экране, но и то, источник чего невидим.

Таким образом, как и все явления звуковой сферы, музыка может самостоятельно представлять этот воображаемый мир; тогда она активно вмеши­вается в драматургию фильма, как специфическое сред­ство отображения определенного содержания, она при­нимает участие в его построении, что-то добавляя к показанному кадру, предвосхищая явления, которые только будут показаны в дальнейших кадрах, мотивируя дальнейшее развитие действия или информируя обо многом вместо зрительного фактора. Такие описанные выше функции музыки, как синхронное подчеркивание зримого, полностью зависели от изображения, то есть были пассивными, тогда как здесь мы имеем дело с ее активными функциями, которые уже сами вмеши­ваются в действие1.

Прообраз таких функций киномузыки мы обнаружи­ваем уже в некоторых операх: в «Кармен» пиччикато струнных в сцене предсказания явно иллюстрирует ша­ги приближающегося, но еще невидимого контрабан­диста; в «Борисе Годунове» Мусоргского в первой сце­не второго акта в келье монаха Пимена мы слышим перезвон церковных колоколов, дающий представление о других частях монастыря; в «Хованщине» далекий звук фанфар указывает на приближение отрядов цар­ских стрельцов; в «Пиковой даме» Чайковского звуки военной трубы информируют слушателя о том, что сце­на происходит в казарме.

Другим примером может служить известный фраг­мент из второго акта «Дон-Жуана» Моцарта. Здесь наслаиваются друг на друга звуки двух оркестровых ансамблей, из которых один играет в трехдольном мет­ре, а другой в двудольном. Такая полиметрия представ­ляет собой сценический художественный прием: один оркестр сопровождает появление донны Анны и Эльвиры и выполняет роль аккомпанемента вокальным партиям; другой, играющий за сценой, отображает не показанную часть приемного зала, где уже звучит тан-

 

1 Еще Эйзенштейн [450] требовал включения в программу кино-училищ преподавания звуковой организации происходящего, то есть передачи фрагментов действия исключительно звуковыми средствами


цевальная музыка (в ритме менуэта). Моцарт разделяет оба ансамбля также и тем, что локализует их в разных местах.

Киномузыка может выступать в этой функции в мно­гочисленных формах при различной степени зависимости от наглядно показанных в кадре явлений. При этом она всегда апеллирует к ассоциативным способностям зри­теля. Такие функции ей легче всего выполнять тогда, когда музыкальный фрагмент звучал уже раньше в свя­зи с каким-нибудь кадром и режиссер рассчитывает на ассоциацию с ним в соответствующий момент. Напри­мер, если крики толпы и туш в оркестре сопровождают кадр, в котором какой-то участник соревнования достиг цели первым, то в следующей сцене, когда на экр'ане видны только возбужденные лица зрителей, новый туш в оркестре истолковывается как вторая победа.

Между музыкой или шумами и изображением су­ществуют связи настолько ясные, что вовсе нет необхо­димости заранее давать вместе изображение и звук Устарели прежние принципы монтажа, согласно кото­рым ни один звуковой элемент нельзя давать без показа источника шума или его пояснения предыдущими либо последующими сценами. Именно сознательно создавае­мая неопределенность источника звука или шума позво­ляет достигать специфических эффектов, создает беспо­койство, интерес, напряжение. В американском фильме «Мой друг Шейн» сначала виден скачущий по прерии всадник и слышны удары топора, и только потом в кад­ре появляется крестьянин, разрубающий гигантский древесный ствол. В музыкальных фильмах мы часто видим сначала только дирижера без оркестра, не пока­занного ни целиком, ни частично. Музыка, сопровождаю­щая эти кадры, представляет для кинозрителя нечто настолько само собой разумеющееся, что ее источник вовсе не обязательно показывать; она дополняет наше представление невидимыми в данный момент частями кинематографического пространства и указывает на связь жестов дирижера с действиями всей непоказан-ной группы исполнителей.

Бела Балаш называет этот метод а синхронно­стью. Пудовкин и Эйзенштейн — з в у ко-з р и т е л ь-н ы м контрапунктом. От кинозрителя он требует повышенной активности. Звуковой ряд обогащает


изображение, дополняя его целым рядом шумов, которые сами отображают обстановку, окружающую то, что пока­зано в кадре. В фильме «Изменчивое счастье» на экране довольно долго видна крупным планом едущая крестьян­ская телега с возницей и седоком; а в звуковой сфере даны щелкание кнута, гудки обгоняющих телегу автомо­билей, лай собак из дворов стоящих у дороги домов, крики играющих деревенских детей и т. д. Тем самым звуковая сфера обогащает кадр элементами, правда не­существенными, с точки зрения действия, но имеющими значение характеристики той жизни, к которой в данный момент принадлежит едущая телега. Приближение или отдаление этих шумов служит признаком движения телеги. Таким образом, здесь звуковые явления отображают движение показанного зрительно предмета и одно­временно дают представление о различном содержании меняющегося вокруг этого предмета пространства.

Музыка как фактор, заменяющий зримое изо­бражение, встречается уже в старом английском филь­ме «Кавалькада». Только траурный марш информирует зрителя о том, что в эту минуту в другой, непоказанной, части изображаемого пространства проходит траурная процессия. Музыка информирует нас только о харак­тере явления, а что речь идет о похоронах королевы Виктории, вытекает из предыдущего действия фильма. Так музыка выполняет не только функцию представле­ния непоказанного пространства, но и характеризует происходящее в нем явление.

В качестве другого интересного примера можно при­вести сцены из старого советского фильма «Октябрь», демонстрирующие события после победы революции. Огромная площадь Петрограда заполнена людьми, на площади появляется грузовик с оркестром, играющим марш, и уезжает; но вот уже приближается следующий, тоже с оркестром, исполняющим другой марш. Доволь­но продолжительное время оба марша наслаиваются один на другой, причем виден сначала только один ор­кестр, другого не видно, хоть он и слышен. Немного по­годя перед камерой проезжает второй грузовик, но пер­вый, раньше проехавший перед нами, все еще слышен из отдаленной части площади. Этот эффект принадле­жит к числу наиболее простых и естественных приемов, посредством которых можно передавать движение и


направление движения в непоказанном простран­стве. Точно также обстоит дело и с шумами. Пыхтение паровоза, динамически нарастающее или ослабевающее, мы ассоциативно дополняем соответствующей локали­зацией источника звука.

Используемая таким образом музыка органически переплетается с кадром. Она ускоряет развитие дейст­вия, так как берет на себя функции информации вмес­то зрительного фактора. Конечно, предпосылкой для этого должна служить активность кинозрителей, кото­рые ассоциируют со звуковыми явлениями дополняющие их зрительные.

Так, например, в фильме «Зоя» в сцене допроса ге­роини сама музыка, драматическая и полная напряже­ния, избавляет режиссера от необходимости показывать наглядно сцену пыток.

Подобное асинхронное построение отрезка фильма приводит к появлению других функций, выполняемых в «звуко-зрительном контрапункте». Это звуковое отобра­жение непоказанного пространства обычно выполняет одновременно другие задачи, глубже затрагивающие сюжет, мы видим особенно ясно на примере одной сцены из польского фильма «Запрещенные песенки». Сцена разыгрывается в варшавской парикмахерской, и только музыка говорит зрителю (и героям) о том, что по улице за витриной проходит отряд нацистов. Топот сапог, рез­кие звуки военного марша, которые сначала прибли­жаются, а затем отдаляются, информируют нас о проис­ходящем на не видимой нами улице. Причем музыка ин­формирует нас не только о самом источнике звука, но и о направлении его движения.

Аналогичный пример находим в советском фильме «Пирогов», в котором динамическое нарастание песни ямщика (начало фильма) сообщает зрителю о прибли­жении тарантаса Пирогова.

Динамика музыкальною звучания указывает на ло­кализацию источника звука и на изменение этой лока­лизации. Элемент динамики, обычно связанный в музы­ке с нарастанием или ослаблением напряжения, которое она выражает, выполняет в данном случае конкретную информационную функцию. Динамические изменения в музыке, представляющей невидимые части пространства, могут происходить также и в форме контраста и прп-

15G


обретать таким образом особое значение. Например, одна и та же музыка, то вдруг тихо, то громко звучащая из непоказаиных частей пространства, может означать, что где-то в комнате, откуда доносится музыка, закрыли дверь или окно и вновь открыли и т. п. В старой картине «Голубой ангел» этот эффект встречается много раз.

То же самое мы встречаем во второй серии совет­ского фильма «Молодая гвардия». Сцена, показываю­щая концерт, устроенный молодогвардейцами для маскировки поджога биржи труда, воспринимается ки­нозрителем с очень разных пространственных и слухо­вых перспектив (из изображаемого зала, из гардероба, с улицы и с места поджога), в разных динамических от­тенках. Эта «концертная музыка» связывает разные по содержанию кадры.

Роль музыки как средства информации о непоказан-ных явлениях может быть гораздо сложнее. В фильме «Запрещенные песенки» есть сцена в кафе, где задача музыки состоит в опровержении ложных известий. Ге­роиня уверяет своего спутника, что в Варшаве больше нет немецких оккупантов, но под окнами кафе вдруг гремит песня нацистского отряда, разоблачающая ее ошибку. Необычайно интересный способ отображения непоказанного пространства предложил Сергей Эйзен­штейн в своей «Заявке». Звук выстрела (стреляющий виден на экране) отдается многократным эхо, которое и дает нам представление о непоказанном далеком про­странстве. К этому эффекту прибегают часто, например к эху зова в горах, чтобы охарактеризовать окружаю­щую обстановку, в которой разыгрывается сцена.

Или вот другой пример из советского фильма о по­лярной экспедиции — «Семеро смелых». Один из героев, оставшийся в палатке один, включает радио, и вдруг на вой бури в ледяной пустыне наслаивается симфони­ческая музыка из далекого, теплого и светлого концерт­ного зала; вызванные ею ассоциации связывают молодо­го героя с «большой землей», с жизнью. Музыка дает ему силы, она заглушает яростный вой пурги. Эта му­зыка изображает не только другое, отдаленное про­странство, но и другую жизнь, другой мир, куда он вер­нется.

Многочисленные «информативные» функции музыка выполняет в польском фильме «Голубой крест». Звуки


очень далекого йодлера, проникшие в землянку парти­зан, указывают на большое расстояние между партиза­нами и немецким патрулем. Здесь музыка сообщает об очень многом: это внутрикадровая музыка, то есть ее слышат не только зрители, но и герои фильма; она гово­рит о непоказанном, очень отдаленном пространстве; самый тип этой музыки информирует партизан о том, кто именно поет (йодлер типичен для тирольцев или ба­варцев) ; в то же время она служит признаком грозящей опасности. Используемая таким образом музыка мно­гофункциональна, она одновременно выполняет несколько очень важных задач как в отношении данной сцены, так и в области психологической жизни героев. Она, пробуждает в них страх, повелевает соблюдать осторожность, оказывает решающее влияние на их не­посредственные действия, то есть на дальнейшее раз­витие сюжета.

Представление непоказанного кинематографического пространства, а также драматургически интересная ин­формация посредством музыки содержатся в следую­щей сцене советского фильма «Мы из Кронштадта»: в окопах офицер приказывает оркестру играть во время боя. Но противник получает перевес, невидимый ор­кестр звучит все слабее, из него выпадает постепенно все большее количество инструментов, пока не остаются лишь труба и барабан. Эти изменения, происходящие в самой музыке, говорят нам об очень многом: о том, что ряды обороняющихся редеют, о том, что музыканты убиты и сопротивление слабеет. Здесь музыка не только дает представление об изменениях в непоказанных час­тях пространства, но информирует также об исходе боя. Звуковые явления за кадром становятся драматически «красноречивыми».

Приведенные примеры касаются сопровождающей действие внутрикадровой музыки, которая восприни­мается не только зрителем, но и героями фильма. Одна­ко она может быть предназначена только для зрителя. В виде примера укажем на сцену из старого советского фильма «Подруги». Окруженная немцами воинская часть ждет прорыва бронепоезда. Мы видим трех сани­тарок на маленькой станции, издалека слышен свисток поезда. Какого? Нашего или вражеского? Люди, изобра­женные на экране, этого еще не знают, но при помощи


веселой музыки, вплетенной в грохот идущего поезда, зритель получает информацию о том, что спасители близко.

Интересную роль играет музыка как отображение пепоказанного пространства в фильме Хитчкока «Окно во двор». Герой, вынужденный не покидать своей ком­наты из-за перелома ноги, видит только то, что можно наблюдать в открытое окно, но слышать он может го­раздо больше. Слуховые впечатления служат для него главным источником информации о жизни, которая идет в большом многоквартирном доме. Отдельным «героям» этой жизни соответствуют различные музыкальные мо­тивы, которые раздаются тогда, когда больной направ­ляет свой бинокль на окно какой-нибудь квартиры.

Здесь следует добавить, что техническое усовершен­ствование путем стереофонии создает в кино новые худо­жественные приемы. Стереофония позволяет не только более точно локализовать звуковые явления, но и раз­дробить звуковой ряд на несколько одновременно раз­вивающихся звуковых пластов, посредством чего можно достичь определенных драматургических целей, напри­мер деления на звуковой задний план (шумы деревен­ской жизни, пение петухов, возгласы людей) и на зву­ковой передний план. Локализация источника звука имеет свое драматургическое значение: наиболее важное всегда слышно на переднем плане. Различие звуковой локализации часто сопровождается дифференциацией звуковых явлений по типу (шумовые эффекты, музы­ка, речь). Благодаря стереофонии каждое акустическое явление возникает на фоне окружающей его разнообраз­ной и чрезвычайно многослойной звуковой среды и, следовательно, приближается к действительности. Фильмы направления cinema verite1, стремящиеся отобразить на экране подлинную жизнь во всем ее много­образии, как раз связаны с развитием технических средств современного кино.

Особенно широко и интересно применяется отобра­жение непоказанного кинематографического простран­ства посредством разнообразных звуковых явлений во французском фильме «Если парни всего мира». Сю­жетной осью служит здесь сотрудничество людей раз-

 

1 Правда жизни в кино (фр.).


ных стран в организации помощи тяжело больным мат­росам, о которой взывает коротковолновая радиостан­ция. В помощи участвует весь мир, люди различных кон­тинентов, рас и национальностей. Они связаны между собой исключительно посредством коротковолновых радиоаппаратов, которые каждый раз представляют для зрителя различные непоказанные пространства. В созна­нии зрителя наслаиваются три различных представления пространства, а именно: фактически показанного в кад­ре пространства, отдаленного пространства, воплощае­мого звучащими из радиоприемника голосами, и про­странства, не изображенного ни зрительными, ни звуко­выми средствами, в котором больные ждут и которое всегда присутствует в сознании зрителя. Это простран­ство совсем кратковременно показано только в начале и в конце фильма. Режиссер превосходно «играет» на этом трояком ощущении пространства и передает все три вида его главным образом посредством звуковых явлений. Идея объединения народов, которая прово­дится в этом фильме, осуществляется в первую очередь путем художественного использования звуковых элемен­тов в такой функции.

В данном случае средством отображения далеких не­доказанных кинематографически пространств был ра­диоаппарат. Реже для этой же цели используется... теле­фон. Изобретательный способ использования телефона мы находим в очаровательном французском фильме «Мой дядя». Директор фабрики разговаривает с кем-то по телефону, но собеседник директора находится в ма­леньком бистро, где завела свою песенку пианола. Пе­сенка перемежается с разговором и таким образом дает представление о месте, откуда говорит один из собесед­ников. Но по окончании разговора в бистро забыли пове­сить трубку, и всякий раз, когда директор пытается позвонить по телефону, он слышит пианолу с ее легко­мысленной музыкой. Здесь звуки выполняют троякую роль: они отображают незнакомое директору простран­ство, одновременно передавая атмосферу, находящуюся в полном контрасте с атмосферой директорского каби­нета и тем самым создавая комический эффект. Кроме того, музыка тут представляет сама себя. Комизм поло­жения усиливается, по мере того как директор все чаще хватается за трубку, и телефон все время «занят» валь-


сом. Этот эффект завершается резким скачком, когда режиссер, наконец, показывает нам болтающуюся теле­фонную трубку и стоящую рядом пианолу, которая громко играет вальс. Звук локализуется только в этот момент, прежде он и для директора и для зрителя был чем-то «неизвестным». Резкая смена «слуховой перспек­тивы» возникает вследствие наплыва, переносящего зри­теля в совершенно иное внутреннее помещение, которое раньше было изображено только звуками вальса.

Многообразное функционирование музыки умело ис­пользуется также в фильме «Пепел и алмаз». На экра­не показан бар, где два человека, входящие в «Армию Крайову», говорят о неудавшемся покушении на комму­ниста и проектируют совершить его вновь. Издали до­носится танцевальная музыка, но вдруг она обрывается и вместо нее из другого помещения ресторана слышен голос певицы, исполняющей песню Варшавского восста­ния. Здесь музыка приобретает функцию особого ком­ментария показанной сцены Это внутрикадровая му­зыка; герои фильма, так же, как и зрители, ее слышат и реагируют на нее. И зрители понимают, что герои фильма связывают песню с недавней историей Варшавы и противопоставляют прошлому настоящий момент. Та­ким образом, музыка действует в нескольких плоскос­тях: она дает понятие о непоказанных частях ресторана; она представляет собой песню варшавских повстанцев и как таковая, содержащая эмоциональную зарядку, понятна всем персонажам фильма; она указывает на воспоминания героев фильма; кроме того, она помогает зрителю понять нынешнюю ситуацию, пробуждая в нем определенные воспоминания о прошлом и вызывая опре­деленные комментарии к настоящему. Зритель пони­мает, что песня рассказывает о том, какими были эти два варшавских повстанца, тогда как изображение показывает, до какой роли они дошли теперь, то есть в изображаемое кадром время. Музыка делает здесь возможным художественный эллипс, которого не мог бы достигнуть один зрительный ряд.

В связи с этим режиссеры сделали вывод о возмож­ности применения специфической полифонии проис­ходящего в зрительной и звуковой сферах Другими словами, самостоятельная сюжетная линия, проведенная исключительно звуковыми средствами, может быть па- 161


раллелыюй сюжетной линии, изображаемой только зри­тельными средствами. Превосходный пример этого дает английский довоенный фильм «Темный ангел». На эк­ране один за другим быстро сменяются кадры, изобра­жающие деревенскую улицу в различные времена года. Один и тот же ландшафт в нежной весенней зелени, лет­нем цветении, осеннем увядании и зимних снегах. Сжа­то во времени здесь показана смена времен года отдель­ными фрагментами в течение нескольких лет в деревне, где живет героиня фильма. Однако звуковое сопровож­дение этих мирных и идиллических картин дано как про­тивопоставление этим кадрам, ибо в звуковой сфере слышны топот марширующих солдат, стрельба, шум боя, стоны раненых, военная музыка и т. п., то есть шумы и музыка, отображающие другую сюжетную линию, кото­рая разыгрывается совсем в другом месте и пережи­вается другим героем фильма. «Раздвоение» начинается со сцены прощания влюбленных на перекрестке: она остается в деревне, он уходит на войну. И обе эти совер­шенно различные по содержанию сюжетные линии од новременно воспринимаются нами двумя различны­ми органами чувств: одна — зрением посредством изо­бражения, другая — слухом только посредством слуховых явлений. Звуковой ряд служит самостоятель­ным носителем действия и единственным информа­тором о действии, происходящем в это же время в про­странстве, которое находится на большом расстоянии. Он представляет здесь собственное пространство и про­исходящие в нем события. Таким образом, он исполь­зуется не как сопровождение, не как иллюстрация зрительных кадров, а как их дополнение, углубле­ние, в функции совершенно самостоятельного кинема­тографического контрапункта. Подобно тому как музы­кальный контрапункт объединяет две или больше мело­дические линии в одно целое более высокого порядка, кинематографический контрапункт таким же образом объединяет две разнородные по характеру их восприя­тия линии действия.

Этот фрагмент фильма демонстрирует изображаемый мир в чрезвычайно интересной временной конденсации: проходящие годы режиссер показывает только при по­мощи нескольких отрывков, которыми он символизирует смену времен года; так, он сокращает реальное течение


лет до каких-нибудь нескольких секунд. Кроме того, нам приходится здесь иметь дело с конденсацией простран­ства, ибо зритель переживает одновременно двоя­кое чувство пространства, передаваемое как при помощи зрительных явлений, так и при помощи звуковых. Нако­нец, и сюжетная линия, отображаемая только посред­ством звуков, также сжата во времени: некоторые ти­пичные акустические явления говорят о долгих годах войны. Но понимание всего представленного требует от слушателя аналитической установки по отношению к обеим самостоятельно функционирующим сферам дан­ного отрезка фильма.

Приведенный пример показывает, что функции по­добного рода может выполнять не только музыка, но и звуковые эффекты. В одной из сцен фильма «Частная жизнь Генриха VIII» такую функцию выполняет один-единственный глухой стук; он информирует короля, при­дворных (и публику в зале), что в это мгновение под ударом топора, нанесенного палачом, скатилась голова королевы. Правильное понимание зрителями этого шу­мового эффекта возможно, потому что они к нему под­готовлены. В другом случае такой же шум мог бы быть истолкован совершенно иначе. Стук топора представ­ляет для нас непоказанное продолжение показанного кинематографического мира и, помимо того, совершенно определенное событие — казнь королевы. Здесь мы тоже имеем дело со своего рода звуко-зрительным контра­пунктом, только, в соответствии с характером шумовых явлений, на более коротком отрезке.

Однако отдельные шумы могут появляться также повторно и не относиться непосредственно к показанной сцене, хотя они при этом и будут связаны со всем филь­мом в целом. Например, сцена драки между апашами в фильме «Под крышами Парижа» разыгрывается под шум пыхтящего совсем близко и несколько раз просвис­тевшего непоказанного паровоза. Это лишь усиливает впечатление, что дело происходит в предместье, но с самим сюжетом пыхтение паровоза не имеет ничего общего.

В советском фильме «Великий гражданин» все более плотный хор нетерпеливых гудков автомобилей «скорой помощи» информирует нас о катастрофе — прорыве плотины; причем делает он это косвенно, ибо непосред-


ственно гудки свидетельствуют только о Том, что едут какие-то автомобили. Но из всей ситуации вытекает, что речь идет об автомобилях «скорой помощи», что имеются человеческие жертвы и что люди пострадали при катастрофе на строительстве плотины. Такой худо­жественный прием основан на ассоциативном мышлении кинозрителя, на которое рассчитывает режиссер.

Иногда целый сюжетный эпизод разыгрывается только в звуковой сфере в непоказанном нам кинема­тографическом пространстве, например ссора за дверью. Либо нам вообще не показывают спорящих, либо пока­зывают их значительно позже, и такая «задержка» мо­жет представлять собой превосходный эффект. Приве­дем в виде примера сцену в баре, где к голосу певицы вдруг присоединяется суровый мужской голос из непо-казанной части зала; камера бродит по всему залу, пока не задерживается на поющем летчике, «помогающем» певице. Этот момент превращается в завязку действия. Пением предвосхищается образ этого персонажа, и му­зыкальный эффект получает драматургически важное продолжение.

Звуковые эффекты, дающие представление о непо-казанных частях кинематографического пространства, могут, однако, гораздо глубже затрагивать ход действия и даже становиться исходной точкой развития сюжета. Так, например, в фильме «Дон-Кихот» торжественные фанфары возвещают о прибытии в убогое жилище Дон-Кихота посланных от испанского герцога прежде, чем они появляются в кадре. И тут же начинается новый фрагмент действия во дворце герцога.

Нарастающий гул голосов людей, провожающих свя­щенника, осужденного немцами на смерть (в итальян­ском фильме «Солнце еще взойдет»), информирует нас о том, что толпа сопровождающих его на смерть стано­вится все более многочисленной.

В чехословацком фильме «Ромео, Джульетта и тьма» лай пуделя и стук его лап с приближением собаки к убежищу спрятавшейся от нацистов еврейки говорит о том, что сторонница Гитлера — хозяйка пуделя — неда­леко, и опасность растет. Здесь тоже налицо явная би-функциональность шумовых эффектов.

Особенно интересным примером представления непо-казанного места, еще и далекого по времени, служит


японский фильм «Злодей спит спокойно». Герой фильма проигрывает одному чиновнику магнитофонную ленту с частичными записями разговора, разоблачающего ге­роя и его сообщников. Запись на ленту была сделана тайно в ресторане, и потрясающие рассказы преступни­ков прерываются легкой развлекательной музыкой, представляющей место действия, где была сделана за­пись, в данном случае в ресторане. Но лента проигры­вается в автомобиле, из которого оба пассажира наблю­дают, как преступники идут в похоронной процессии. Слышны записанные на ленту голоса преступников, но сами они идут молча. Таким образом, здесь мы имеем дело с изображением двоякого рода: с представлением далекого непоказанного места, еще и во временном от­ношении далекого от показанного.

В связи с этим необходимо рассмотреть также инте­ресные эффекты, возникающие в результате приближе­ния или удаления микрофона и камеры от источников звука; ибо здесь мы тоже имеем дело со специфическим представлением непоказанного кинематографического пространства. В фильме «Под крышами Парижа» каме­ра и микрофон сначала движутся по всему дому вниз, пока они не наталкиваются на источник звука, то есть на группу поющих на улице людей и на уличного певца. Должно быть, этот художественный прием понравился Рене Клеру, так как перед концом фильма он применил его в обратном направлении: камера и микрофон уходят с улицы все дальше на крыши Парижа, охватывают все более широкую перспективу города, при этом песня все больше и больше отдаляется. Если эффекты приближе­ния и отдаления в непоказанном пространстве большей частью достигаются при помощи приближения или от­даления источника звука при статическом кадре, то здесь мы имеем дело с художественным приемом обрат­ного порядка. Местоположение источника звука остается неизменным, а камера и микрофон сначала приближа­ются к источнику звука, а затем удаляются от него.

В заключение укажем еще на некоторые интересные примеры того, как одно и то же звуковое явление дается в двух различных «слуховых перспективах». В указанном фильме Рене Клера есть такая сцепа: рас­серженный шумом у соседей жилец верхнего этажа стучит башмаком по полу; камера немедленно переска- 165


кивает в квартиру шумящих: мы теперь слышим тот же стук, но он раздается сверху, в перспективе жильцов нижнего этажа. Одно и то же явление, даваемое в двух различных слуховых перспективах, представляет в каж­дом случае другое пространство: в первом случае пока­занное, а во втором — непоказанное, но уже известное зрителю. Меняется не только местоположение микрофо­на в пространстве, но и его функция, когда он встает на позицию других персонажей фильма.

Эффекты подобного рода играют особенно важную роль во французском фильме «Приговоренный к смерти бежал». Место действия в фильме—-тюрьма, камера осужденного, строящею план побега исключительно на основе точного расчета времени возникновения шумов, слышных извне. Вся жизнь для него заключается во внешних шумах: в звуке шагов часовых по коридору тюрьмы, в звуке шагов заключенных, идущих на прогул­ку, в грохоте и звоне проходящего мимо тюрьмы трам­вая. Все эти шумы для него — единственная связь с действительностью, с внешним миром, с волей. Эти шу­мы, выросшие по своему значению для заключенного до гигантских размеров, принимают увеличенные размеры и для нас. Зритель отождествляет свое слуховое вос­приятие со слуховым восприятием осужденного (режис­сер способствует этому соответствующим фоническим преобразованием звуков и искусными стереофонически­ми эффектами, например, приближения к двери камеры или отдаления от нее шагов часовых). Здесь шумы пред­ставляют три вида незримого пространства: коридор тюрьмы, двор и улицу.

Приведенный пример наталкивает нас на интерес­ную проблему «субъективного микрофона». Нормально восприятие в кино совершается по принципу отождест­вления глаза зрителя с «глазом кинокамеры». Зритель не только видит лишь то, что позволяет ему видеть ка­мера, но он еще видит это так, как показывают ему ре­жиссер и кинооператор. В то время как читатель романа представляет себе описанный 'автором предмет только приблизительно так же, как автор, кинозритель целиком находится в этом отношении во власти режиссера. Одна­ко иногда камера находится не вне героя, а, так сказать, «в нем», и тогда коренным образом меняется восприятие зрителем мира, окружающего героя. В фильме «Летят



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-07; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 44.192.112.123 (0.017 с.)