В июле, в самый зной, в полуденную пору,

Сыпучими песками, в гору,

С поклажей и с семьей дворян,

Четверкою рыдван

Тащился.

 

Кони измучились, и кучер как ни бился,

Пришло хоть стать. Слезает с козел он,

И, лошадей мучитель,

С лакеем в два кнута тиранит с двух сторон:

А легче нет. Ползут из колымаги вон

 

Боярин, барыня, их девка, сын, учитель.

Но, знать, рыдван был плотно нагружен,

Что лошади, хотя его тронули,

Но в гору по песку едва-едва тянули…

 

Замедленный ритм повествования производит впечатление почти прозаического пересказа. Между тем перед нами стихотворение, сохраняющее выразительные интонации живой речи. Первая фраза, акцентированная в конце глаголом «тащился», задает всей басне ритм; действительно создается впечатление «Мысленного присутствия при том действии, которое описывает стихотворец». Мы ощущаем и тяжесть громоздкого рыдвана, и томительный зной, и изнурительность лошадей…

 

Так до Крылова и в самом деле никто не писал, однако басни его возникли не на пустом месте: за ними стояла длительная плодотворная традиция.

Русская басня, первые образцы которой мы находим у А. Кантемира, М.В. Ломоносова, В.К. Тредиаковского, свою оригинальность впервые обрела в творчестве А.П.Сумарокова, придавшего назидательно- дидактическому жанру сатирическую злободневность. Сам рассказ в притчах Сумарокова еще не обстоятелен, изобилует грубо обнаженными деталями быта, неожиданными буффонадными сопоставлениями:

 

У Льва был пир,

Пришел весь мир

Обедать.

В покоях вонь у Льва:

Квартера такова.

 

А львы живут не скудно;

Так это чудно.

Подобны в чистоте жилищ они чухнам

Или посадским мужикам,

Которые в торги умеренно вступили

И откупами нас еще не облупили…

 

Именно в сумароковских притчах был найден стих русской басни - вольный ямб с его раскованными интонациями живой речи.

 

Сохранив сатирические традиции жанра, другой выдающийся русский баснописей – И.И. Хемницер отказался от сумароковского «зубоскальства» и грубости, придав притче серьезный философский характер. К концу Х VIII века под пером И.И.Дмитриева басня почти слилась с юмористической новеллой- анекдотом, окончательно теряя приметы низкого – в системе классицизма – жанра, но и утрачивая вместе с тем сатирическую направленность.

 

Лишь в басне Крылова слились воедино сатирическая злободневность, высокий нравственный пафос, стихия вольного просторечия и живость занимательного рассказа,- слились настолько органично и естественно, что вслед за Крыловым множество поэтов устремилось по отркытому им пути, столь легкому на первый взгляд. В течение второго десятилетия Х1Х века в России выходит около двух десятков книг «басен и сказок», принадлежавших по большей части ныне забытым литераторам. С появлением же новых басен Крылова становилось все очевиднее, что соперничать с ним невозможно.

 

Относясь недоверчиво ко всем умозрительным доктринам, пройдя школу и журналиста- сатирика, и драматурга, и поэта, не понаслышке знавшего городской и усадебный быт, тянувшего некогда чиновничью лямку, испытавшего гоненья и лишенья, Крылов - баснописец судило жизни трезво и здраво. Мерилом всех ценностей становится для него практический смысл и нравственное достоинство человека, живущего трудом своих рук, а истина, «мораль», является выражением опыта поколений, опыта народа. Вне этого – басня свелась бы к простейшему «уроку», к тощей моральной прописи. Здравый смысл торжествует в баснях Крылова в той мере, в какой в них воплотилась общая польза, о которой, к примеру, говорит герой басни «Старик и трое молодых»:

 

И с детства я к трудам привык…

Кто добр, не все лишь для себя трудится.

Сажая деревцо, и тем я веселюсь,

Что если от него сам тени не дождусь,

То внук мой некогда сей тенью насладится,

И это для меня уж плод.

 

Но есть среди басен Крылова позднего периода такие, в которых проявилась односторонность, умеренность его позиции: «Огородник и Философ», «Сочинитель и Разбойник», «Водолазы», «Бритвы», «Безбожники» и некоторые другие. Именно по этой причине так резко в 1820 -х годах выступил против Крылова поэт и критик П.А.Вяземский, верный заветам просветительства. Но вместе с тем Вяземскому претил «мужицкий демократизм» Крылова, в котором критик был склонен даже усмотреть черты «лакейства». С этой точкой зрения не согласился не кто иной, как Пушкин.

 

В письме от 8 марта 1824 года он дружески, но резко возражал критику, объявившему «первым русским баснописцем» И.И. Дмитриева: «Но, милый, грех тебе унижать нашего Крылова… ты по непростительному пристрастию судишь вопреки своей совести… И что такое Дмитриев? Все его басни не стоят одной хорошей басни Крылова…» В 1825 году в одном из первых своих критических выступлений в печати Пушкин прямо назвал Крылова представителем духа русского народа.

 

Ряд басен Крылова восходит к Эзопу, Федру, Лафантену и другим баснописцам. Но реалистическая точность поэта в передаче предмет русского быта, драматургическое мастерство в раскрытии характеров басенных персонажей в каждом случае неузнаваемо преобразуют традиционную фабулу. К тому же всякий раз за ней стоит нечто близкое русскому человеку в самом способе «распознать вещи». «Эта наша крепкая русская голова,- писал о Крылове Н.В.Гоголь,- тот самый ум, который сродни уму наших пословиц, тот самый ум, которым крепок русский человек, ум выводов, так называемый задний ум. Пословица не есть какое-нибудь вперед поданное мнение или предположение о деле, но уже подведенный итог делу, отсед, отстой уже перебродивших и кончившихся событий, окончательное извлечение силы дела из всех сторон его, а не из одной.

 

Это выражается и в поговорке «Одна речь не пословица»… Сверх полноты мыслей, уже в самом образе выраженья, в них отразилось много народных свойств наших; в них все есть: издевка, насмешка, попрек – словом – все, шевелящее и задирающее и за живое: как стоглазый Аргус глядит из них каждая на Человека».

 

Нравственные истины, сконцентрированные обычно в морали басен Крылова, кажутся безусловными и несомненными и в силу этого приобретают пословичную форму. Однако они вовсе не бесстрастны: вновь и вновь обращенные к повседневной практике, они не теряют своего язвительного смысла: «Чем нравом кто дурней, Тем более кричит и ропщет на людей»; «Над хвастунами хоть смеются, А часто в дележке им доли достаются»; «Услужливый дурак опаснее врага»; «Нередко мы хотя того не примечаем, Себя в других охотно величаем»; «Как счастье многие находят? Лишь тем, что хорошо на задних лапках ходят!» и т.д.

 

Все дело в том, что истина в басне Крылова обычно высвечивается при помощи «доказательства от противного»; здесь с иронией отвергаются потуги на главенство в мире грубой силы, хитрости, спесивого самодовольства, рядящихся в тогу закона и справедливости.

 

Сатирическую остроту крыловской басне придает ее соотнесенность с теми или иными событиями реальной жизни, и в этом смысле сатирик неизбежно расширяет границы жанра, касаясь нередко сложнейших социальных явлений и событий исторических. Некоторые басни Крылова посвящены Отечественной войне 1812 года. Лучшая из них – «Волк на псарне».

 

Как и множество других зарисовок в басенном наследии Крылова, переполох на псарном дворе изображен настолько точно и ощутимо, что приобретает значение художественного документа: быт запечатлен в его национально- исторической достоверности. Недаром и впоследствии псарный двор нередко попадает в поле зрения русских писателей ХIХ века (вспомним описания усадеб Троекурова и Ноздрева) – это характерная примета русского помещичьего уклада.

 

Соотнося любое явление со сферой быта, поэт меряет его масштабом народного миросозерцания, умудренного многовековым опытом. Не случайно по ходу рассказа вспоминаются содержащиеся в подтексте басни пословицы и поговорки, предусматривающие все возможные неожиданности. Приведем лишь некоторые «опирается» поэт, рассказывая о происшествии на псарне: «Волк любит темноту»; «Ходила лиса кур красть, да попала в пасть»; «На ловца и зверь бежит»; «На псарне – не в овчарне: всякая семья по-своему лает»; «Голодный волк зубами щелк»; «Отольются волку овечьи слезы»; «Молодец на овец, а на молодца сам овца»; «Не до жиру, быть быть бы живу»; «Кобыла с волком мирилась, да домой не воротилась»; «Видать волка в овечьей шкуре»; «Не за то волка бьют, что сер, а за то, что овцу съел»; «Жди от волка толку»; «Плох тот пастух, который волку друг»; «Волку верь убитому»; «Таскал волк – потащили и волка» и др.

 

Предметом изображения в басне со времени Сумарокова служила "низкая природа", и понятна популярность этого жанра в русской литературе, начала ХIХ века, когда настойчивый интерес писателей к бытописи свидетельствовал о сближении литературы с жизнью. Художественное новаторство Крылова, несомненно, стало возможно на этой волне, но только в его баснях русский народный быт показан впервые в эстетическом качестве: в прозе жизни поэт открыл ее поэтические стороны.

 

Жанровая картина в басне «Волк на псарне» полна жизни, движения.