Цветы, что я оставил гнить в земле

 

Цветы, что я оставил гнить в земле,

что не собрал когда-то для тебя, --

сегодня я возвращаю их все,

чтобы цвели вечно --

не в стихах, не в мраморе,

а там, куда они упали и где сгнили.

 

И корабли в своих великих стойлах,

огромные и мимолетные, как герои, --

на них мне не пришлось быть капитаном, --

сегодня я возвращаю их,

чтоб плыли вечно, --

и не в моделях, не в балладах,

а там, где они сели на мель и открыли кингстоны.

 

И дитя, на чьих плечах я стою,

чьи стремленья изгонял я

публичной и величественной дисциплиной, --

сегодня я возвращаю его,

чтобы томиться ему вечно --

не в исповеди, не в биографии, --

а там, где цвел он,

озорничая и покрываясь волосами.

 

Не злоба отвращает меня,

притягивая к отречению, к предательству:

а усталость, я подвержен усталости твоей.

Золото, слоновая кость, плоть, любовь, Б-г, кровь, луна --

я уже знаю наизусть весь каталог.

Тело мое, некогда запанибрата со славой,

это тело обратилось в кунсткамеру:

вот эта часть вспоминается по чьим-то губам,

вот эта -- по руке,

эта -- по влаге, та -- по жару.

 

Кто владеет тем, что он не создал?

К красоте твоей я так же непричастен,

как к лошадиным гривам, к водопадам.

Это мой последний каталог.

Я выдыхаю запыхавшееся

Люблю тебя, люблю тебя --

и отпускаю навсегда.

 

ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ -- ЖЕРТВА

 

Воздушный змей -- та жертва, в которой ты уверен.

Его любишь, потому что он тянет поводок

в меру нежно, чтобы звать тебя хозяином,

в меру сильно, чтоб звать дураком;

ибо живет он,

как прирученный сокол

в высоком сладком небе,

и ты всегда можешь стащить его оттуда

и укротить в своей кладовке.

 

Воздушный змей -- та рыба, которую уже поймал

в пруду, куда ни одна рыба не заплывает,

и ты вываживаешь его осторожно и долго,

надеясь, только б он не сдался,

или ветер не утих.

 

Воздушный змей -- последние стихи, что написал,

поэтому бросаешь их на ветер,

но не отпускаешь,

покуда кто-то не подскажет

заняться чем-нибудь другим.

 

Воздушный змей -- это контракт славы,

что нужно подписать вам с солнцем,

поэтому ты дружишь с чистым полем,

с рекой и с ветром, --

а ведь молился напролет всю ночь

под кочевой беспроводной луной,

чтоб сделаться достойным, нежным, чистым.

 

НЕКОТОРЫМ МУЖЧИНАМ

 

Некоторым мужчинам

необходимы горы,

чтобы принести их имена времени.

 

Надгробия не годятся -- не высоки,

не зелены,

а сыновья уходят далеко,

чтоб потерять тот кулак,

которым рука отца всегда будет казаться.

 

Был у меня друг:

он жил и умер в могучем молчании

и с достоинством,

не оставил ни книги, ни сына, ни любимой скорбеть о себе.

 

Да и теперь я не оплакиваю его,

а просто называю эту гору,

по которой иду,

душистую, темную и бледно-мягкую

под саваном тусклого тумана.

Называю эту гору его именем.

 

 

ИСАЙЯ

 

Дж.К.С.

 

Меж горами пряностей

города вздымают перламутровые купола и филигранные шпили.

Никогда Иерусалим не был так прекрасен.

В лепных храмах сколько паломников,

забывшихся в тактах тамбурина и лиры,

преклоняли колена перед славой ритуала?

Воспитанные в грации, ходили дщери Сиона,

не уступавшие в великолепии золотым статуям,

и храбрость браслетов обвивала их надушенные ноги.

Правление творилось во дворцах.

Судьи, чьи состояния обретались в законе,

расслабленные граждане мира, превозносили разум.

Торговля, точно сильный дикий сад,

процветала на улицах.

Монеты были ярки, гербы на них -- чётки,

а новые чуть ли не влажны на вид.

 

Чего ж тогда Исайя неистовствовал и стенал

что Иерусалим погиб,

что города ваши лежат в руинах и горят огнем?

 

На душистых холмах Гелбуя,

где пастухи еще спокойнее,

овцы -- тучнее, а белая шерсть -- белее?

Там росли фиги, кедры, сады,

где люди работали в благоухании целыми днями.

Новые рудники, свежие, будто померанцы.

С дорог исчезли разбойники,

сами дороги были прямы.

Годы пшеницы хранили от голода.

Враги? Ну где это слыхано: праведное государство --

и без врагов?

Но юноши были сильны, лучники -- хитры,

их стрелы -- точны.

 

Чего ж тогда этот дурень Исайя,

сам смутно вонявший глухоманью,

чего ж он тогда орал?

Земля ваша опустошена и заброшенна?

 

Теперь стану я петь о своей возлюбленной

песнь о моей возлюбленной, что волос своих касается,

волос, что словно чистая черная сталь,

которой ни одному мятежному князю не превратить в окалину,

о моей возлюбленной, что тела своего касается,

которого ни одному клятвопреступнику не опорочить,

о моей возлюбленной, что разума своего касается,

которого ни одному безбожному советчику не воспалить,

о моей возлюбленной, касающейся гор из специй,

что станосятся прекрасны, а не жгут.

 

И ввергнутый в невыразимую любовь,

скитается Исайя, избранный, цепляясь

за те лепные стены, что приходят

в свой полный возраст лишь в его объятиях и прахе

от стоп его, когда проходит мимо он, за пелену,

спадающую с куполов и шпилей,

стирая ритуал: Святое Имя, полупрозвучав,

теряется на языках поющих; страницы их бесплодны,

а паства смигивает в нетерпении тупом.

На поворотах его странствий

тяжелые деревья, что дают ему приют,

взрослеют, становясь углем древесным, и крошатся:

и целые сады летят по ветру,

срываясь, точно стаи воронья.

А камни вновь становятся водой, вода -- выплескивается.

И пока Исайя мурлычет что-то нежно,

не порицая ту виновную страну,

все люди, истинно отчаявшись в своем опустошеньи,

как будто чудо прямо на глазах у них творится,

зрят красоту на лицах друг у друга.

 

«ЦВЕТЫ ДЛЯ ГИТЛЕРА»

(1964)

 

ЧТО Я ДЕЛАЮ ЗДЕСЬ

 

Не знаю лгал ли мир --

я лгал

Не знаю замышлял ли мир против любви --

я замышлял против любви

Воздух пытки далеко не утешает --

я пытал

И даже без атомного гриба

я б ненавидел все равно

Слушайте

я бы делал то же самое

даже если б не было смерти

Я не хочу чтобы меня держали как пьянчугу

под холодными струйками фактов

Я отказываюсь от вселенского алиби

 

Как телефонная будка мимо которой проходишь в ночи

а потом вспоминаешь

как зеркала в фойе кинотеатра с которыми сверяешься

только на выходе

как нимфоман связавший тысячи

в странное братство

я жду

признания от каждого из вас

 

Я ХОТЕЛ СТАТЬ ВРАЧОМ

 

Знаменитый врач поднял к свету бабушкин желудок.

Рак! Рак! вскричал он.

Анатомический театр притих.

Ни один стажер не вспомнил об амбициях.

 

Рак! Все они отвели глаза.

Им показалось, что Рак сейчас выпрыгнет

и схватит их. Им не хотелось быть рядом.

Это произошло в Вильне, в Медицинской Школе.

 

Никому не сиделось спокойно.

Словно сидишь в присутствии Рака.

Рак присутствовал.

Рак выпустили из его бутылки.

 

Я смотрел в небесный проем.

Я хотел быть врачом.

Все стажеры выбежали наружу.

Знаменитый врач держался за желудок.

 

Он был наедине с Раком.

Рак! Рак! Рак!

Ему было все равно, слышат его или нет.

То был его 87-й Рак.