В среду на первой неделе Великого поста



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

В среду на первой неделе Великого поста



 

На первой неделе Великого поста, в среду, стряслось неизбежное: коммунистический еженедельник «Unità» на первой полосе опубликовал заметку о загадочном открытии, связанном с Сикстинскими фресками.

В простом и одновременно изысканно обставленном офисе в Istituto per le Opère Religiose Фил Канизиус взял в руки газету, ударил ею по столу и возмущенно воскликнул:

– Как только это могло произойти! Этого нельзя было допускать! Это дело для Рота Романа!

В статье говорилось, что в Ватикане царило беспокойство с тех пор, как реставраторы обнаружили на своде Сикстинской капеллы таинственную надпись, созданную Микеланджело. Речь шла о загадочных аббревиатурах, которые уже исследуются учеными. Предприняты попытки толкования, вызывающие большие затруднения, поскольку всем известно, что Микеланджело испытывал неприязнь к институту Церкви.

– Это явное поползновение дискредитировать Церковь. – возмущался Канизиус и многократно повторял: – Это дело для Рота Романа!

Кардинал-государственный секретарь Джулиано Касконе, который, как всегда, появился в сопровождении первого секретаря монсеньора Ранери, умиротворяюще произнес:

– Еще ничего не доказано! Мы еще не знаем, кто же эта паршивая овца в стаде.

– Клянусь Господом и жизнью моей престарелой матери, – воскликнул профессор Габриель Маннинг, – я не имею к этому никакого отношения!

И генеральный директор музеев Ватикана, профессор Антонио Паванетто, также поклялся, что ничего не знал о публикации. Срочно вызвали профессора Риккардо Паренти, и он заверил, что скорее отрезал бы себе язык, чем произнес хоть словечко об этом деле прежде, чем Церковь выяснила смысл надписи.

– Скажу вам честно, – сказал Канизиус, – мне все равно, какие именно бранные слова написал Микеланджело и как он ненавидел Церковь и курию. Это ваше дело. Но что мешает мне и IOR, – это тревога и вынюхивание паленого в секретных документах. Умение хранить тайны – это капитал нашего банка.

Здание Istituto per le Opere Religiose, сокращенно называемого IOR, располагалось неподалеку от резиденции понтификов и имело форму буквы D. В Ватикане говорили, что форма эта оказалась совершенно произвольной и не имеет ничего общего с инициальной буквой слова Diabolo – дьявол. IOR – это Ватиканский банк, со времен правления папы Льва XIII он вечно претерпевал изменения. Его услугами пользовались для сбора денег на церковные проекты, папа Пий XII передал ему функцию управления капиталовложениями, а сегодня IOR функционирует как предприятие, приносящее прибыль и имеющее, в отличие от остальных банков мира, то преимущество, что освобождено от уплаты налогов. По Латеранским соглашениям[105] он даже имеет право регулировать деятельность «церковных корпораций». Они решительно ограждают службы Ватикана от вмешательства итальянского государства, так что в среде людей, обладающих капиталом, IOR имеет хорошую репутацию. Фил Канизиус, доктор канонического права и руководитель этого банка, объяснял это так: как только ты с чемоданом денег входишь в Ватикан, итальянские законы о валютных операциях теряют силу.

Канизиус, вне себя от ярости, вновь и вновь стучал газетой по столу, будто хотел выбить из нее проклятую статью, и повторял снова и снова:

– Этот случай должен расследовать Рота. Я буду на этом настаивать.

А государственный секретарь Касконе с тем же возмущением повторял, что виновных стоит привлечь к ответственности и наложить наивысшую категорию штрафа по Codex Juris Canonici[106] за нанесение курии и Святой Церкви невосполнимого ущерба. Монсеньор Ранери одобрительно кивал. В любом случае, как было сказано профессору Паванетто, теперь следует поспешить и разгадать загадку, найти какую-нибудь расшифровку.

– Что значит «найти какую-нибудь расшифровку»? – подозрительно поинтересовался профессор Маннинг. – Что это, собственно, значит: найти какую-нибудь расшифровку?

– Я хочу сказать, что мы не можем себе позволить и впредь блуждать во тьме и неведении и ждать, пока наука сама предложит нам объяснение. Мы все знаем, какой опасный характер носила дискуссия о подлинности Туринской плащаницы, пока Церковь не сказала свое слово, заняв однозначную позицию.

– Мать науки, – спокойно ответил Маннинг, – истина, а не скорость. Эта публикация появилась некстати, но моих исследований она коснется лишь вскользь, в свете этих событий мне представляется необходимым проводить их еще тщательнее.

– Мистер, – Канизиус иногда употреблял обращение «мистер», и это выдавало его американское происхождение, – курия выделила вам на проведение исследований кругленькую сумму. Я могу предположить, что эта сумма удвоится, если деньги ускорят работу и вы сможете в ближайшие дни предложить некое удобоваримое толкование, после чего жизнь в этих стенах снова вернется в привычное русло.

Паренти откашлялся, остальные подняли глаза на профессора.

– Знаете, почему я смеюсь? Ситуация не лишена комизма. Полагаю, Микеланджело уже удалось посеять сомнения и внести неразбериху в жизнь курии, и это даже ранее, чем мы нашли ключ к надписи. Представляете, что произойдет, когда интерпретация будет сделана?

– Хочу конкретизировать свои слова, – снова начал Канизиус. – Если вы, профессор Маннинг, считаете, что не в состоянии в течение недели раскрыть секрет надписи, курия будет вынуждена прибегнуть к помощи других экспертов.

– Вы мне угрожаете? – Маннинг вскочил и приблизился к Канизиусу. – Вы меня не запугаете, Ваше Высокопреосвященство. Если речь идет о науке, меня нельзя подкупить, я не потерплю шантажа.

Кардинал-государственный секретарь попытался его успокоить:

– Нет, профессор, вы неправильно меня поняли. Мы не собираемся угрожать вам или оказывать на вас давление. Но вы должны понять всю странность ситуации, которая вынуждает нас действовать быстро, если мы хотим избежать неприятностей.

Паренти захихикал, и в смехе его послышалось ехидство:

– С тех пор как Микеланджело сделал надпись на своде Сикстинской капеллы (то ли ересь, то ли нечто праведное), прошло четыреста восемьдесят лет; четыреста восемьдесят лет надпись была там, несколько столетии она была видна, я полагаю. А теперь за неделю нам следует выяснить ее значение. Ничего не могу поделать, идея кажется мне смешной. Под таким невероятным прессингом и в столь сжатые сроки я бы никогда не взялся за удобную работу.

– Но поймите же! – умоляюще убеждал его профессор Паванетто. – Церковь оказалась в очень щекотливой ситуации. – При этих словах монсеньор Ранери снова одобрительно закивал головой.

– А почему, собственно, – поинтересовался Маннинг, – вы все считаете, что за сочетанием букв AIFA – ШВА скрывается проклятие или страшная тайна? Разве Микеланджело не мог с тем же успехом зашифровать цитату из Библии, какую-нибудь строку из Священного Писания?

Касконе подошел вплотную к Маннингу. Он проговорил тихо, почти шепотом:

– Профессор, вы недооцениваете темную сторону человеческой души. Мир зол.

Маннинг, Паренти и Паванетто озадаченно замолчали. Тишину разорвал звонок.

– Да! – ответил Канизиус. – Вас, Ваше Высокопреосвященство! – Он передал трубку Касконе.

– Да! – произнес тот с неохотой. Однако через мгновение его лицо исказилось от ужаса. Кардинал-государственный секретарь вцепился в трубку, рука его дрожала: – Сейчас приеду.

Канизиус и остальные вопросительно посмотрели на Касконе. Но тот только покачал головой и сильно побледнел.

– Плохие новости? – поинтересовался Канизиус. Касконе прикрыл руками лицо. Наконец, запинаясь, проговорил:

– Отец Пио повесился в Ватиканском архиве. – И он поторопился добавить: – Domine Jesu Christe, Rexgloriae, libera animas omnium fidelium defunctorum depoenis inferni et de profundo lacu.[107] – Государственный секретарь трижды перекрестился.

Остальные последовали его примеру и тихо прочитали:

Libera eas de ore leonis, ne absorbeat eas tartarus, ne cadant in obscurum; sed signifer sanctus Michael, repraesentet eas in lucem sanctum, quam olim Abrahae promisisti, et semini eius.[108]

 

Отец Пио Сегони висел на оконной раме в отдаленной комнате архива. Он обвил шею широким поясом бенедиктинской рясы, другой конец которого закрепил на приоткрытом окне. Он покончил с собой. Это казалось невероятным.

Кардиналы Беллини и Еллинек уже находились там, когда прибыл Касконе. Еллинек встал на стул, собираясь перерезать пояс ножом, чтобы опустить тело вниз, но Касконе остановил его. Он кивнул на выкатившиеся глаза повешенного, на свесившийся язык и сказал:

– Вы видите, Ваше Высокопреосвященство, ему уже не помочь. Теперь очередь врача!

– Врача! Профессор Монтана! Где профессор Монтана? – подхватили присутствующие.

Scrittore, обнаруживший тело, ответил, что профессор Монтана оповещен и будет с минуты на минуту. Еллинек сложил руки для молитвы и прошептал:

Lux aeterna luceat ei, lux aeterno, luceat ei…[109]

Наконец явился профессор Монтана в сопровождении двух братьев, одетых в белое. Монтана взял руку повешенного, пытаясь прослушать пульс, затем отрицательно покачал головой и дал знак братьям снять тело. Они положили покойного отца Пио на пол. Его остановившийся взгляд казался жутким. Присутствующие сложили руки. Монтана прикрыл рот и глаза усопшего и осмотрел темно-красные полосы, оставшиеся на его шее. Затем он невозмутимо произнес:

Exitus, Mortuus est.[110]

– Как же это могло случиться? – спросил кардинал Беллини. – Он был таким способным.

Еллинек согласно кивнул. Касконе обратился к другому Scrittore:

– У вас есть объяснение, брат во Христе? Я имею в виду, не выглядел ли отец Пио подавленным?

Scrittore ответил отрицательно, правда, с оговоркой, что душа другого человека – потемки. Отец Пио проводил в архиве день и ночь, да примет Господь его душу. Никто из архивариусов и Scrittori не ждал беды, когда отец Пио появился утром. Обычно он входил в архив с рассветом и появлялся в библиотеке только около полудня. При этом он казался отрешенным, делал заметки, всегда носил их с собой, а потом прятал в ящиках; но о содержании своих исследований отец Пио никогда не рассказывал. Он вообще был молчалив от природы. Все архивариусы и Scrittori считали, что отец Пио выполняет тайное поручение.

– Тайное поручение?

Кажется, речь идет о Микеланджело и содержании Сикстинских фресок.

– От кого же исходило поручение?

– Я дал это поручение! – ответил кардинал Еллинек, а кардинал-государственный секретарь поинтересовался:

– И были результаты?

– Нет, – ответил Scrittore, – как ни странно, именно о Микеланджело в Ватиканском архиве нет никаких сведений. Казалось, его имя предали анафеме. Хотя как раз о людях такого рода здесь больше всего информации.

– Может быть, я смогу объяснить это, – прервал его Еллинек. Касконе вопросительно посмотрел на него: – Я в состоянии был бы это объяснить, но Codex Juris Canonici запрещает мне сделать это. Вы понимаете, о чем я?

– Я ничего не понимаю, – выходил из себя кардинал-государственный секретарь. – Ничего. Я требую сведений ex officio.

– Вы прекрасно знаете, где заканчивается ваша власть ex officio, Ваше Высокопреосвященство.

Касконе задумался, похоже, он уловил нечто, чем остался доволен. Обратившись к Scrittore, он сказал:

– Вы говорили, что найденные отцом Пио шифры он складывал в какие-то ящики? Вы не могли бы сказать ничего более конкретного?

– Отец Пио держал находки в своем столе, но некоторые записи он всегда носил с собой в карманах сутаны, – ответил молодой человек.

Касконе дал знак одетым в белое людям проверить карманы сутаны покойного и достать содержимое ящиков стола отца Пио. В правом кармане сутаны нашли белый платок. В левом – лист бумаги, на котором мелким почерком был записан шифр: «Nice. III anno 3 Lib paff.471».

– Вам это о чем-нибудь говорит? – спросил Касконе.

Scrittore задумался:

– Мне кажется, речь идет об одном из шифров Schedario Garampi, то есть о документах времен папы Николая Ш.

– Принесите мне эту папку как можно скорее! – Кардинал-государственный секретарь выглядел взволнованным.

– Достаточно быстро я этого сделать не смогу, – ответил Scrittore.

– Почему, Scrittore?

– Документы, которым были присвоены шифры Schedario Garampi, сейчас хранятся не в том порядке, как раньше, то есть у них один или несколько новых шифров. Каждый из документов может стоять в совершенно ином, новом разделе, так что теперь сложно отыскать нужную папку, предварительно не восстановив исторического соответствия. Но…

– Но?

– Этот шифр не давался очень важным документам. Папа Николай III умер в 1280 году, то есть никак не был связан с Микеланджело. Единственный, кто мог бы нам помочь, это отец Августин.

– Отец Августин ушел на покой, так оно и будет теперь.

– Ваше Высокопреосвященство, – заговорил кардинал Йозеф Еллинек, обращаясь к кардиналу-государственному секретарю, – вы, с одной стороны, настаиваете на скорейшем решении головоломки» с другой, отправляете, в отставку единственного человека, который мог хоть немного приблизить нас к разгадке тайны. Я не знаю, что и думать об этом. Нам нужна помощь отца Августина.

– Незаменимых людей нет, – ответил Касконе. – Августин не исключение.

– Разумеется, господин государственный секретарь. Вопрос в том, может ли курия в данной ситуации пренебрегать таким человеком, как отец Августин. Ватиканскому архиву необходим человек, не только умеющий пользоваться техникой архивирования, но и тот, кто может сопоставить документы, которые находятся в хранилище. – Он опустил глаза и наткнулся взглядом на отца Пио. – Монтекассино не Ватикан.

Кардиналы спорили над телом мертвого бенедиктинца, и Еллинек пригрозил, что приостановит работу консилиума, если ex officio ему нельзя сложить взятые на себя обязательства. Пререкания завершились согласием Касконе вернуть отца Августина.

 

В следующий четверг

 

Публикация газеты «Unità» не прошла незамеченной. В пресс-бюро Ватикана толпились журналисты. AIFALUBA, что значит AIFALUBA?

Что за аббревиатура кроется за этим шифром?

Кто обнаружил надпись? Давно ли известно о ее существовании?

Может, это подделка и ее следует уничтожить?

Почему Ватикан только сейчас признал открытие?

Что скрывают от курии?

Кто из специалистов занимается этим делом?

Был ли Микеланджело еретиком?

Если это так, каких неприятностей ждет курия?

Случалось ли подобное в истории искусств?

Кардинал-государственный секретарь Джулиано Касконе этим утром занимался только тем, что призывал членов консилиума к молчанию. Будучи префектом Совета по общественным делам Церкви, лишь он решал, какая именно информация подлежала публикации и разглашению. Наконец Касконе решил огласить общественности официальную позицию курии в ответ на настойчивые уговоры профессоров, опасавшихся распространения слухов и сплетен, и на предостережения кардинала Еллинека.

Во время пресс-конференции Касконе зачитал заявление. На все вопросы он отвечал: «без комментариев» или обещал обнародовать результаты исследований, как только те закончатся.

В четверг, после литургии, прошедшей в среду на первой неделе Великого поста, кардинал Йозеф Еллинек решил упорядочить мысли. Уже семь недель он «блуждал в потемках», только отдаляясь, как ему казалось, от разгадки ребуса. Еллинеку стало ясно, что эта тайна включает в себя множество других. За надписью в Сикстинской капелле скрывается не только проклятие обозленного человека, а дьявольские козни, цель которых – нанести урон Церкви и курии. Множество раз Еллинек осматривал изображение пророка Иеремии в Сикстинской капелле, который, словно в отчаянии, разочарованно смотрит на землю, где теряются все следы. Снова и снова перечитывал кардинал его пророчества времен Иоакима, времен Седекии, угрозы в адрес египтян, филистимлян, моавитян, аммонитов, эдомитов, а также Элама и Вавилона. Он обозначил вертикальной чертой главу 26:1–3, где говорится: «В начале царствования Иоакима, сына Иосии, царя Иудейского, было такое слово от Господа: так говорит Господь: стань на дворе дома Господня и скажи ко всем городам Иудеи, приходящим на поклонение в дом Господень, все те слова, какие повелю тебе сказать им; не убавь ни слова. Может быть, они послушают и обратятся каждый от злого пути своего, и тогда Я отменю то бедствие» которое думаю сделать им за злые деяния их». Но чтение этих строк не принесло пользы Еллинеку: пока все, что он узнал до сих пор, выходило за рамки его понимания, а предположения, которые он начинал было строить, неизменно приводили его к появлению ужасно греховных мыслей. Больше всего Еллинека беспокоило то, что теперь он вовсе не понимал, кому в курии он может доверять, а кому нет. В эти дни сомнений у кардинала впервые пошатнулись его христианские устои, такие, как любовь к ближнему своему, вера и милосердие. Он понимал, что подобные колебания сами по себе являются страшным грехом для истинного христианина. Теперь, отбросив в сторону теологические спекуляции, кардинал смотрел на это дело совершенно другими глазами: Еллинек не был уверен в себе и своей службе, а также брал под сомнение и остальных членов курии, которые были посвящены в тайну Сикстинской капеллы. Самоубийство бенедиктинца смутило его ум. Строчки требника расплывались перед глазами, а намерение прочесть покаянную молитву не приводило ни к каким результатам. Его терзала мысль, что отец Пио, скорее всего, решил задачу и не вынес правды. И даже литургия не смогла облегчить муки его души и вернуть ее на путь истинный.

Вдруг кардинал понял, что должен расставить все по порядку: все события, произошедшие с момента необычайного открытия; расставить, как он расставлял шахматные фигуры. Каждая из фигур имеет право лишь на определенные ходы, все, кроме одной, для которой невозможного нет. И кардинал понял, какая мудрость заключена в правилах древней игры в шахматы: курия играла по тем же правилам, она существовала, подчиняясь законам огромной шахматной партии с правилами, установленными раз и навсегда. Это была модель всего мироздания. Да, на него снизошло озарение: самая главная фигура не несет в себе ни опасности, ни власти. И только слаженная игра многих фигур таила опасность и давала группировке власть.

Будучи префектом Конгрегации доктрины веры и занимаясь новыми учениями и заблуждениями, кардинал Еллинек наверняка знал, что у католической церкви множество уязвимых мест. Более всего его пугало незнание противника, неизвестность, непредсказуемость.

Еллинек внезапно почувствовал приступ тошноты. Его мучила боль в желудке, и он прилег в гостиной и закрыл глаза. Как такое могло случиться, что 480-летняя надпись привела в волнение всю курию, что авторитетные люди вдруг словно сошли с ума, а Ватикан наводнили подозрения? В сердца закрался ужас ничего не ведающих перед знающими?

Неожиданно перед его глазами встал тот день, когда ему впервые открылась сила познания. Всю жизнь для Еллинека книги символизировали знание: собрания книг, библиотеки и архивы. Да, он хорошо помнил тот день, когда он, девятилетний, первый раз вошел в библиотеку. Родители послали старшего сына из провинции в город, к незнакомым людям. Несмотря на то, что это были его дядя и тетя и он прожил с ними несколько последующих лет, они так и остались для него чужими. Йозеф приехал из деревни, из крохотной деревни в дюжину дворов. Самый маленький и скромный из них принадлежал Еллинекам. Им приходилось бороться за выживание. Однако детство его все же нельзя назвать несчастливым: оно было настолько радостным, насколько может быть блаженным детство ребенка, который не имеет желаний, потому что не знаком с потребностями. Ритм жизни семьи определяла смена сезонов, а воскресенья были особыми моментами в размеренном течении времени. По воскресеньям Еллинеки надевали лучшую одежду и шли в церковь в соседнюю деревню. После этого заходили в гостиницу, где отец заказывал себе пиво, а матери и детям позволялось выпить пару стаканов лимонада на всех. Так что воскресенья были особенными днями. Пастор, орган и гостиница всегда производили на Йозефа сильное впечатление: его переполняло ни с чем не сравнимое чувство. Мать рассказывала ему уже позже, когда он стал священником, как однажды, не будучи даже школьником, он серьезно спросил, почему нельзя сделать так, чтобы каждый день было воскресенье.

Далекий город, который мальчик видел лишь во время редких поездок с матерью, всегда казался ему чужим, непонятным, искушающим. Чтобы добраться до него, нужно было полчаса идти пешком, затем сесть в маленький поезд, ездивший по одноколейной дороге. Ею деревенские дети пользовались лишь для того, чтобы, положив пфенниги на рельсы, смотреть, как колеса поезда давят и плющат их. Однажды он попробовал положить на рельсы монетку в пять пфеннигов. Монетка была большая, и металлический кружок у него получился шире, чем у остальных. Но потом он получил нагоняй от отца, который долго читал ему нотацию о том, как нужно уважать деньги. Заработать деньги тяжело, и нельзя их использовать зря.

Йозеф встретил городскую жизнь недоверчиво. Ему казалось странным, что дома, магазины, автомобили и люди сосуществуют в страшной тесноте. Однако сам он скорее был похож на городского жителя, чем на крестьянина. Он не был крепким, краснощеким и диковатым, каким ожидали видеть деревенского парнишку. Он выглядел хрупким, почти тощим. Кожа у него была бледная. Йозеф был очень похож на свою мать. Быть может, в этом крылась причина особенного взаимопонимания матери и ее старшего сына. Мать была горожанкой.

Пока Йозеф Еллинек не пошел в школу, он ничем не отличался от остальных деревенских детей, но все переменилось в первый же школьный день. Школа находилась в соседней деревне. В те времена еще не существовало школьного автобуса, который собирал бы детей окрестных деревень. Хотя, если бы он уже и появился, от него не было бы толку, потому что размытая грунтовая дорога была совершенно непригодна для езды на подобных транспортных средствах. Но не этим были памятны школьные годы Йозефа, а тем, что в нем проснулся необычный талант. В школе было только две классных комнаты, предназначенных для 1–4 и 5–8 классов. Мальчик с удовольствием слушал то, о чем говорили на уроках старших классов. Вскоре он обогнал всех своих одноклассников в учебе и перешел из первого сразу в третий класс. По окончании третьего класса учительница пригласила его родителей в школу и долго разговаривала с ними, а на следующий вечер родители начали беседу дома. Мать сказала, что они решили отправить Йозефа в гимназию, чтобы из него что-нибудь вышло. Жить он будет у кузины, вышедшей замуж за профессора. Профессор, специалист по классической филологии, носил острую седую бородку и очки, справляться с хозяйством ему помогали упитанная домработница и кокетливая горничная. Хозяйка дома, кузина матери, элегантная и строгая, сразу разъяснила ему домашний уклад, который (Йозефу это было внове) заключался в четко установленном времени трапез. Несмотря на то, что Йозефу была отведена своя маленькая комнатка, ему не хватало домашней атмосферы, душевности собственной семьи. Большой, аккуратно прибранный дом, незнакомые знатные люди, новые впечатления – все это волновало. Одна комната особенно впечатлила его, в ней он почти сразу почувствовал себя как дома, и никто не запрещал ему туда заходить.

Комнатой этой была домашняя библиотека, все ее полки, от пола до потолка, были заполнены книгами с коричневыми, красными и золотыми корешками. В этой комнате Йозеф мог дать свободу своим мыслям, фантазировать о дальних путешествиях, о которых можно было только мечтать. По вечерам, после ужина, молодой Еллинек, к радости профессора, направлялся в библиотеку. Здесь он впервые ощутил и насладился приторным запахом ветхой бумаги и дубленой кожи, запахом бесконечного знания, помещенного на страницах, которое можно было получить только читая строки, одну за одной. В этой же библиотеке он прятался в тот самый день в конце войны, когда его настигло известие о смерти матери. Тогда единственным его спасением и надеждой стала книга книг, толстый фолиант в кожаном переплете с золотым тиснением, который он так любил брать в руки. Послания апостола Павла, где в Первом послании к Коринфянам сказано: «Напоминаю вам, братия, Евангелие, которое я благовествовал вам, которое вы и приняли, в котором и утвердились, которым и спасаетесь, если преподанное удерживаете так, как я благовествовал вам… Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть, что Христос и умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию…»[111]

Может быть, именно в этот момент он принял решение стать священником.

Кардинал прочел с тех пор тысячи книг. Большинство из них – для удовольствия, меньше – исполняя долг. И все же ему не хватало знаний для того, чтобы решить проблему, которая была так мастерски вплетена в историю, что и он, и другие умнейшие люди Ватикана вынуждены были признать свое поражение.

 



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-29; просмотров: 91; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 54.158.251.104 (0.018 с.)