ТОП 10:

ТАЙНОЕ ВТОРЖЕНИЕ ГИТЛЕРА В СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ



 

 

В субботу 13 июня 1942 года двадцатилетний пограничник морской береговой охраны Джон Каллен сразу после полуночи вышел со своего поста в Амагансетте на Лонг-Айленде, чтобы совершить обычный патрульный обход побережья. Он нес в руках фонарик, который время от времени включал, освещая берег впереди себя. Впрочем, из-за густого тумана он мог видеть только на шесть-семь ярдов.

Пограничник отошел от поста всего на полмили, когда неожиданно наткнулся на четырех человек, стоявших на мелководье вокруг небольшой лодки.

— Что здесь происходит? — резко спросил он.

Один из незнакомцев, длиннолицый, говоривший с легким иностранным акцентом, объяснил, что он и его товарищи — рыбаки, и что они заблудились в тумане.

Каллена его объяснения не удовлетворили.

— Вам придется пройти со мной на пост, — объявил он. Длиннолицый «рыбак» взял его за руку.

— Послушай, парень, — сказал он. — У тебя есть мать и отец? Ты хочешь их снова увидеть? Тогда возьми вот эти деньги и потрать их в свое удовольствие. И забудь, что ты здесь видел, понял?

Ошеломленный юноша медленно сжал в руке пачку купюр. Он был невооружен и чувствовал, что наткнулся на нечто такое, с чем в одиночку ему явно не справиться. Отступив назад, он повернулся и побежал к посту береговой охраны.

Длиннолицый человек и трое его спутников быстро разгрузили резиновую лодку, на которой они доплыли до берега с доставившей их подводной лодки U-202, и, быстро выкопав яму, сложили в нее четыре водонепроницаемых ящика, заполненных взрывчаткой, детонаторами и часовыми механизмами в количестве достаточном, чтобы нанести серьезный удар по американской промышленности. После этого — как раз когда Каллен подбегал к старому деревянному домику, где находился морской пограничный пост, — они поспешили по дороге вдоль побережья по направлению к железнодорожной станции Амагансетта. Когда Каллен и два его товарища, вооружившись, прибежали назад, они увидели только покрытый туманом пустынный берег.

Так осуществилась высадка нацистских диверсантов на побережье Соединенных Штатов.

В общих чертах план диверсий против ключевых американских предприятий был составлен абвером — разведкой немецкого верховного военного командования. Разработку его механизма поручили лейтенанту разведки Вальтеру Каппе, человеку неординарного ума и вспыльчивого характера, который на протяжении 12 лет занимался пропагандой нацизма в Чикаго и Нью-Йорке и созданием там соответствующих организаций. План Каппе предполагал привлечение живущих и работающих в Соединенных Штатах немцев, усвоивших американские обычаи и язык и уже чувствовавших себя в этой стране как дома. Каппе был убежден, что недостатка в пособниках из числа германоамериканцев, лояльных к фатерланду, у них не будет. Контакты с Каппе и друг с другом эти люди будут поддерживать, давая объявления в чикагской газете «Трибюн». Когда подрывная сеть будет налажена, он сам проникнет в Соединенные Штаты и примет руководство над ней, обосновавшись в законспирированной штаб-квартире в Чикаго.

Зимой 1941 года Вальтер Каппе начал вербовку первых агентов. Это была нудная и долгая работа. Он знакомился с имеющимися в гестапо списками недавних репатриантов, выступал в Институте зарубежных стран, организованном для привлечения немцев, живущих за границей, в национал-социалистическую партию, просматривал картотеки вермахта, беседовал с кандидатами. Наконец 10 апреля 1942 года в комплексе отведенных под школу построек, стоявших в густом лесу недалеко от Берлина, была собрана небольшая группа добровольцев, которой вскоре предстояло возглавить нацистское «вторжение». В их числе были:

Джордж Джон Даш, человек с длинным лицом и самый старший член группы — ему было 39 лет, он прибыл в Штаты нелегально в 1922 году, некоторое время работал официантом в Нью-Йорке и даже служил короткий период в авиационных частях перед возвращением в Германию в 1941 году;

Вернер Тиль, приехал в Америку в 1927 году и, оформив документы о натурализации, прожил там 14 лет;

Эдвард Керлинг, убежденный нацист, проработавший в Америке шофером и слугой 11 лет;

Герман Нойбауэр, повар;

Герберт Ганс Гаупт — самый молодой в группе. 16 из своих 22 лет он провел в Соединенных Штатах и был американцем по праву рождения;

Эрнст Петер Бюргер, член нацистской партии, работавший в Америке машинистом и служивший в Национальной гвардии;

Генрих Генк, инструментальщик, проживший в Америке 13 лет;

Рихард Квирин, приехал в Соединенные Штаты в 1927 году, а через несколько лет, будучи квалифицированным механиком, вернулся обратно, воспользовавшись предложенным рейхом оплаченным возвращением в фатерланд для всех специалистов.

В полдень лейтенант Каппе повел своих подопечных на экскурсию по школе. За спальным помещением располагались гимнастический зал, классная комната, богато оборудованная лаборатория, помещение-цитадель для работы со взрывчатыми веществами и два тира. Каппе сказал курсантам, что с этого момента они потеряны для мира, что никто не узнает, где они находятся.

Следующим утром с рассвета началась их ежедневная интенсивная подготовка: гимнастика, лекции по зажигательным средствам, взрывчатым веществам, запалам, часовым механизмам и тайнописи, практические занятия по метанию гранат, стрельбе и борьбе, а также выполнение заданий по совершению диверсий.

Особое внимание инструкторы уделяли веществам, которые можно было купить в любой аптеке, не вызывая подозрений. Например, эффективная зажигательная смесь изготавливается из серной кислоты и сахарной пудры. Секретные чернила делаются при помощи таблетки аспирина, растворенной в спирте: высыхая, письмо исчезает, а после протирания смоченной в спирте ватой четко проступает. Просты и надежны были способы приведения в действие взрывных устройств. Например, в наполненную водой и немного протекающую канистру опускалась пробка с проволочным наконечником. Когда вся вода вытекала, а агент уходил уже на несколько миль от объекта, пробка опускалась на дно, металл приходил в соприкосновение с металлом, замыкалась электрическая цепь, и происходил взрыв.

На последней неделе обучения курсанты посетили судостроительные верфи и сортировочные станции Берлина, где специалисты показывали им, как горсть песка, брошенная в буксу, выводит из строя локомотив, как маленький взрывной заряд, установленный надлежащим образом, может перекрыть на несколько дней важный железнодорожный узел. После этого будущие диверсанты отправились в трехдневную поездку по алюминиевым и магниевым предприятиям «ИГ Фарбениндустри». Каппе демонстрировал, как легко перерезается высоковольтная линия, выстрелом разбивается трансформатор — и двойник американского завода останавливается, по меньшей мере, на восемь часов — достаточный срок, чтобы жидкий алюминий застыл и вывел из строя сложную систему печей и ванн. Результат — значительное замедление процесса установки нового оборудования.

29 апреля началась заключительная проверка. Курсантов разбили на команды, и каждой были выданы запечатанные инструкции с заданием отправиться к макету фабрики, на конечную станцию железнодорожной ветки или к нефтехранилищу. Прибыв на место, они должны были скрытно изучить обстановку, приготовить взрывчатку и в течение 36 часов уничтожить объект. По итогам этих «экзаменов» двух человек, пойманных неожиданно вышедшим в рейд патрулем и заваливших задание, исключили из группы.

Проверка была закончена. Выпускникам пообещали ежемесячное жалованье и хорошую работу после войны, затем разделили на две группы и вручили задания. Группе № 1, возглавляемой Дашем и включающей Бюргера, Генка и Квирина, предписывалось совершить диверсии на нескольких американских алюминиевых заводах (в Алькоа, штат Теннесси; в Ист-Сент-Луисе, Иллинойс; в Массене, Нью-Йорк) и на криолитовом предприятии в Филадельфии; кроме того, они должны были взорвать шлюзы на реке Огайо между Питтсбургом и Луисвиллем. Группе № 2 — Нойбауэра, Тиля и Гаупта под началом Керлинга — поручалось заняться железнодорожными мостами и тоннелями, взорвать нью-йоркский мост Хелл-Гейт на Ист-Ривер, разрушить систему водоснабжения Нью-Йорка. Помимо этого, члены обеих групп должны были при каждой удобной возможности взрывать бомбы в общественных местах, чтобы сеять панику.

Каппе приказал каждому из своих подопечных без колебаний убить другого, если тот проявит слабость или начнет колебаться, поставив под угрозу выполнение миссии. Вместе с этим он допустил большую оплошность.

Утром 26 мая, за два дня до погрузки диверсантов на подводные лодки U-201 и U-202, стоявшие в бухте Лориенте, он выдал им деньги на проведение операций: 50000 американских долларов старшему в группе и по 4400 долларов, спрятанных в поясах, остальным. Даш стал укладывать свои деньги в чемоданчик с двойным дном, как вдруг осознал, что значительную их часть составляют «золотые» банкноты, вышедшие из обращения еще девять лет назад. Уличающие купюры были быстро заменены, но в душу каждого агента закралось сомнение. Как позднее объяснял Даш: «Я не мог выбросить из головы эти деньги. Если они так небрежны — эти люди, которые все организуют и готовят нас, — то чего стоят наши головы?»

Приехав в Нью-Йорк, Даш и Бюргер устроились в «Говернор Клинтон отеле» на Уэст 31-стрит, а Генк и Квирин — в «Мартинике». Они могли быть довольны собой: им удалось благополучно высадиться, они ни у кого не вызвали подозрений в поезде и без проблем растворились в городе. Позднее, когда они обзаведутся автомобилем, то смогут выкопать взрывное снаряжение и перепрятать его в горах Катскилл, как было запланировано. Необходимости в спешке не было, Каппе подчеркивал, что не следует проводить открытых диверсий до тех пор, пока обе группы как следует не «вживутся» в роль обыкновенных американцев.

И тут в действиях диверсионной группы № 1 произошел решительный перелом. Почему это случилось так внезапно — установить не удалось. Едва Бюргер с Дашем остались в номере одни, последний начал нервно ходить из угла в угол.

— Послушай, — заговорил он. — Мне все это очень не нравится. Я хочу, чтобы ты сказал мне, что сам об этом думаешь. У меня есть идея, как нам из этого выпутаться.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — произнес Бюргер.

— Ну и отлично. Но если ты не согласен, мне придется тебя убить прямо здесь и сейчас.

— На мой счет можешь не беспокоиться, — последовал ответ.

В субботу, перед восемью часами вечера, в кабинете сотрудника ФБР Дина Ф. Макуортера, находившегося в федеральном суде Нью-Йорка, зазвонил телефон. Когда он поднял трубку, человек, говоривший со слабым иностранным акцентом, сообщил, что он только что высадился с немецкой подводной лодки и что у него есть важная информация для Дж. Эдгара Гувера.

— Я появлюсь в Вашингтоне на неделе, чтобы переговорить с ним лично, — заключил он и повесил трубку.

Шел седьмой месяц войны, и ФБР замучили звонками всякие сумасшедшие и просто чудаки, поэтому Макуортер составил докладную записку о странном звонке и занялся другими делами. Однако этот звонок приобрел иной смысл, когда служба береговой охраны сообщила ФБР о ночном происшествии у Амагансетта и обнаруженных затем ящиках со взрывчаткой.

Тем временем в 1000 миль к югу подлодка U-201, перевозившая диверсионную группу № 2, приближалась к побережью Флориды. 17 июня она всплыла поблизости от Понтеведра-Бич в 25 милях к юго-востоку от Джэксонвилла. Пересев в резиновую лодку, Керлинг, Нойбауэр, Тиль и Гаупт добрались до берега. Быстро переодевшись и закопав снаряжение, они дошли до автострады № 1 и стали ждать автобус до Джэксонвилла. Следующим утром Керлинг и Тиль уже сидели в поезде, идущем до Цинциннати, а Гаупт и Нойбауэр находились на пути в Чикаго.

Джордж Даш оставался в Нью-Йорке несколько дней, коротая время за игрой в пинокль со своими прежними приятелями-официантами, а в четверг приехал на поезде в Вашингтон и позвонил в главное управление ФБР.

— Я тот человек, который звонил вашему сотруднику в Нью-Йорке, — сообщил он. — Я поселился в отеле «Мэйфлауэр» в номере 351.

Вскоре он уже рассказывал свою длинную историю двум появившимся в его номере особым агентам ФБР Дуэйну Тревору и Томасу Донегану. На следующий день их сменили агенты Фрэнк Джонстон и Норвалл Уиллз; стенографистки же в номере 351 менялись каждые два часа. Признание Даша, малосвязное и полное несообразностей, заняло 254 машинописные страницы, напечатанные через один интервал. Среди сообщенной им важной информации были сведения о Каппе и его диверсионной школе. Он составил список объектов, указанных группам № 1 и № 2, дал описания всех членов и назвал имена и адреса людей в Соединенных Штатах, с которыми они могли пойти на контакт. Даш описал употребляемые в Германии продукты и нормы их выдачи, а также условия жизни и военную ситуацию. Он рассказал, что немецкие подводные лодки погружаются на глубину, недосягаемую для глубинных бомб союзников, и выразил надежду, что за его содействие ему предоставят возможность участвовать в пропагандистских радиопередачах для немецкого народа.

Приблизительно в то время, когда Даш заканчивал свои признания в Вашингтоне, агенты ФБР в Нью-Йорке зашли в незапертую дверь номера Эрнеста Петера Бюргера в «Говернор Клинтон отеле» и арестовали его. Было явно видно, что он испытал скорее облегчение, чем удивление. А через час Генк и Квирин, вернувшиеся к себе в отель из кинотеатра, тоже обнаружили, что их ожидают агенты ФБР.

У Эдварда Керлинга, старшего в группе № 2, в Нью-Йорке жила жена. 22 июня он выехал из Цинциннати в сопровождении Тиля, чтобы увидеться с ней, а вечером следующего дня они были арестованы.

Тем временем Гаупт вернулся в свою комнату в старом родительском доме в Чикаго. Беззаботный и самоуверенный, он явился в отделение ФБР и осведомился о своем призывном статусе. «Все в порядке», — ответили ему. На самом деле, в порядке было уже не все. ФБР установило за ним наблюдение, а через неделю, в ночь на 27 июня, задержало — после того, как он вывел агентов на Германа Нойбауэра, последнего из восьми диверсантов.

Через пять дней, 2 июля, президент Рузвельт назначил военную комиссию для слушания этого дела. Такой трибунал созывался в Соединенных Штатах впервые со времен убийства Авраама Линкольна в 1865 году и проходил в обстановке строжайшей секретности. Один за другим питомцы лейтенанта Каппе подходили к месту для дачи свидетельских показаний, особо напирая на свою якобы давнюю неприязнь к гитлеровскому режиму. Бюргер рассказал о проблемах, которые у него возникли с гестапо, и напомнил комиссии о том, что его признание содержало очень важную для Соединенных Штатов информацию: подробные сведения о сообщниках, о принципах действия привезенных ими взрывных устройств, о характеристиках и устройстве подводной лодки U-202.

Подытоживая результаты судебного следствия в своем напутственном слове-резюме удаляющимся на совещание восьми офицерам, членам комиссии, главный военный прокурор с некоторой иронией заметил:

— Если принять версию защиты, джентльмены, то следует заключить, что обвиняемые прибыли сюда не как вредители, а как беженцы.

8 августа подсудимые услышали заключение комиссии: все они были признаны виновными в нарушении законов войны. Даша приговорили к 30 годам тюрьмы, Бюргера — к пожизненному заключению, а остальных — к смерти на электрическом стуле. Они были казнены в тот же день и похоронены в безымянных могилах в Вашингтоне. Эта новость быстро облетела газеты всего мира: меньше чем через два месяца после своей высадки на американский берег все предполагаемые диверсанты были выловлены и сурово наказаны!

Когда об этом узнал адмирал Дениц, он пришел в такую ярость из-за того, что его субмарины подвергались риску, участвуя в подобной авантюре, что потом несколько месяцев отказывался участвовать в акциях абвера, требовавших перевозок на подводных лодках.

 

 

ГОЛГОФА ЯКОВА ДЖУГАШВИЛИ

 

(Материал Б. Сопельняка)

 

Когда говорят о жертвах тоталитарного режима, то почему-то забывают, что Сталин был убийственно последователен: он уничтожал не только ни в чем не повинных, совершенно незнакомых ему людей, но и членов своей семьи. То ли застрелилась, то ли была убита его жена Надежда Аллилуева, затем были репрессированы все ее родственники. Покончив с Аллилуевыми, Сталин взялся за родственников по линии своей первой жены Екатерины Сванидзе — они тоже были уничтожены. Но одну из самых больших подлостей Сталин учинил по отношению к своему старшему сыну Якову. Всем известно, что старший лейтенант Джугашвили в июле 1941 года попал в плен, вел себя там достойно, а когда немцы предложили обменять его на фельдмаршала Паулюса, Сталин якобы произнес: «Солдата на фельдмаршала не меняю!», чем приговорил сына к смерти — в апреле 1943 года тот погиб в концлагере Заксенхаузен…

…16 июля 1941 года Яков Джугашвили попал в плен. В суматохе отступления из-под Витебска, где в окружение попали 16-я, 19-я и 20-я армии, командира 6-й батареи старшего лейтенанта Джугашвили хватились не сразу. А когда оказалось, что среди вырвавшихся из окружения его нет, генералы не на шутку испугались. В тот же день из Ставки пришла шифровка: «Жуков приказал немедленно выяснить и донести в штаб фронта, где находится командир батареи 14-го гаубичного полка 14-й танковой дивизии старший лейтенант Джугашвили Яков Иосифович».

Поиски, организованные специально созданной группой, ничего не дали. Нашли, правда, бойца, вместе с которым Джугашвили выходил из окружения. Красноармеец Лопуридзе сообщил, что еще 15 июля они переоделись в крестьянскую одежду и закопали свои документы. Потом Лопуридзе двинулся дальше, а Джугашвили присел отдохнуть. Немцев поблизости не было, и Лопуридзе не сомневался, что Джугашвили вышел к своим. Сообщение Лопуридзе вселило надежду, что Яков среди своих, и в Москву полетели успокаивающие телеграммы.

Но Москва уже знала, что искать Джугашвили надо не среди своих, а среди пленных, оказавшихся у немцев. 20 июля немецкое радио сообщило потрясшую кремлевские кабинеты новость: сын Сталина — пленник фельдмаршала фон Клюге. В тот же день эту новость продублировала нацистская газета «Фелькишер беобахтер».

Допрашивали Якова майор Гольтерс и капитан Ройшле. Они задали ему сто пятьдесят вопросов, так что допрос продолжался не один час. Надо сказать, что немцы вели себя вполне корректно: на пленного не давили, а порой откровенно жалели и даже пытались, если так можно выразиться, хоть немного его просветить — как оказалось, Джугашвили почти ничего не знал об обстановке на фронтах. Но прежде всего надо было убедиться, тот ли это человек, за которого выдает себя пленный. Именно поэтому первым документом, который улетел в Берлин, было краткое донесение о пленении сына Сталина. К нему было приложено свидетельство, собственноручно подписанное Яковом Джугашвили.

«Я, нижеподписавшийся Яков Иосифович Джугашвили, родился 18 марта 1908 года в гор. Баку, грузин, являюсь старшим сыном Председателя Совнаркома СССР от первого брака с Екатериной Сванидзе, старший лейтенант 14 гаубично-артиллерийского полка (14 танковая дивизия). 16 июля 1941 года около Лиозно попал в немецкий плен и перед пленением уничтожил свои документы. Мой отец Иосиф Джугашвили носит также фамилию Сталин. Я заявляю настоящим, что указанные выше данные являются правдивыми».

Протокол допроса, который все эти годы хранился в личном архиве Сталина, настолько красноречив, что нельзя не привести хотя бы некоторые отрывки.

«— Разрешите узнать ваше имя?

— Яков.

— А фамилия?

— Джугашвили.

— Вы являетесь родственником Председателя Совета Народных Комиссаров?

— Я его старший сын.

— Как вы попали к нам?

— Я, то есть, собственно, не я, а остатки дивизии, мы были разбиты и окружены.

— Вы добровольно пришли к нам или были захвачены в бою?

— Недобровольно. Я был вынужден.

— Как обращались с вами наши солдаты?

— Ну только сапоги с меня сняли. В общем, я бы сказал, неплохо».

Затем шел довольно длинный разговор об отношении к немецким парашютистам, попавшим в советский плен, о том, что красноармейцы так боятся плена, что зачастую стреляются, что он сам только потому переоделся в гражданскую одежду, что рассчитывал пробраться к своим. А потом у Якова спросили, в каком бою он впервые участвовал.

«…я забываю это место, у меня не было с собой карты. У нас вообще не было карт.

— У офицеров нет карт?!

— Все у нас делалось так безалаберно, так беспорядочно… И наши марши, и организация — все безалаберно.

— Как это следует понимать?

— Понимать это надо так: дивизия, в которую я был зачислен и которая считалась хорошей, в действительности оказалась совершенно неподготовленной к войне.

— А в чем причина плохой боеспособности армии?

— Благодаря немецким пикирующим бомбардировщикам, благодаря неумным действиям нашего командования, глупым действиям, можно сказать, идиотским, потому что части ставили под огонь, прямо под огонь.

— После того что вы теперь узнали о немецких солдатах, вы все еще думаете, что у вас имеются какие-либо шансы оказать силами Красной Армии такое сопротивление, которое изменило бы ход войны?

— Видите ли, у меня нет таких данных, так что я не могу сказать, имеются ли какие-либо предпосылки. И все же лично я думаю, что борьба еще будет.

— Известна ли вам позиция национал-социалистской Германии по отношению к еврейству? Знаете ли вы, что теперешнее красное правительство главным образом состоит из евреев? Выскажется ли когда-нибудь русский народ против евреев?

— Все это ерунда. Болтовня. Они не имеют никакого влияния. Напротив, я лично, если хотите, я сам смогу вам, сказать, что русский народ всегда питал ненависть к евреям.

— А почему ненавидят комиссаров и евреев в тех городах и селах, через которые мы прошли? Люди постоянно говорят: евреи — наше несчастье в красной России.

— Что я должен вам ответить? О комиссарах скажу позднее. О евреях же могу только сказать, что они не умеют работать, что евреи и цыгане одинаковы — они не хотят работать. Главное, с их точки зрения, это торговля. Некоторые евреи, живущие у нас, говорят, что в Германии им было бы лучше, потому что там разрешают торговать. Пусть и бьют, но зато разрешают торговать. Быть рабочим или крестьянином еврей у нас не хочет, поэтому их и не уважают… Слышали ли вы, что в Советском Союзе имеется Еврейская автономная область со столицей в Биробиджане? Так вот, там не осталось ни одного еврея, и живут в Еврейской автономной области одни русские.

— Известно ли вам, что вторая жена вашего отца тоже еврейка?

— Нет, нет! Все это слухи. Чепуха.

— Что сказал отец напоследок, прощаясь с вами 22 июня?

— Иди, воюй!

— Женаты вы или еще холостяк?

— Да. Я женат.

— Есть ли у вас дети?

— Одна дочь. Ей три года. (На самом деле у него был и 5-летний сын Евгений, родившийся, правда, в так называемом гражданском браке. — Авт.)

— Не хотите ли вы, чтобы мы известили жену, что вы попали в плен?

— Не нужно… А впрочем, если хотите, то сообщайте. Мне все равно.

— Не думаете ли вы, что семья из-за этого пострадает? Разве это позор для солдата — попасть в плен?

— Мне стыдно! Мне стыдно перед отцом, что я остался жив.

— Но ведь не только перед отцом, но и перед женой!

— Жена — это безразлично.

— Убежит ли ваша жена из Москвы вместе с красным правительством? Возьмет ли ее ваш отец вместе с собой?

— Может быть, да. А может быть, нет».

Жуткий ответ… И, что самое главное, абсолютно правдивый. Чтобы в этом убедиться, достаточно обратиться к хорошо известным воспоминаниям Светланы Аллилуевой. Вот что она, в частности, пишет:

«Яша жил в Тбилиси довольно долго. Его воспитывала тетка, сестра его матери, Александра Семеновна. Потом юношей по настоянию своего дяди Алеши Сванидзе он приехал в Москву, чтобы учиться. Отец встретил его неприветливо, а мама старалась его опекать… Яша всегда чувствовал себя возле отца каким-то пасынком, но не возле моей мамы, которую он очень любил.

Первый брак принес ему трагедию. Отец не желал слышать о браке, не хотел ему помогать и вообще вел себя как самодур. Яша стрелялся у нас на кухне, рядом со своей маленькой комнаткой, ночью. Пуля прошла навылет, но он долго болел. Отец стал относиться к нему из-за этого еще хуже.

После этого Яша уехал в Ленинград и жил там в квартире у дедушки Сергея Яковлевича Аллилуева. Родилась девочка, но она вскоре умерла, а его брак распался…

В 1935 году Яша приехал в Москву и поступил в Военную артиллерийскую академию. Примерно через год он женился на очень хорошенькой женщине, оставленной ее мужем. Юля была еврейкой, и это опять вызвало недовольство отца. Правда, в те годы он еще не высказывал свою ненависть к евреям так явно — это началось у него позже, после войны, но в душе он никогда не питал к ним симпатии. Но Яша был тверд… Он любил Юлю, любил дочь Галочку, родившуюся в 1938 году, был хорошим семьянином и не обращал внимания на недовольство отца…

Яша ушел на фронт на следующий же день после начала войны, и мы с ним простились по телефону. Их часть направили туда, где царила полнейшая неразбериха, — на запад Белоруссии, под Барановичи. Вскоре перестали поступать какие бы то ни было известия.

Юля с Галочкой оставались у нас. Неведомо, почему всех нас отослали в Сочи. В конце августа я говорила с отцом по телефону. Юля стояла рядом, не сводя глаз с моего лица. Я спросила его, почему нет известий от Яши, и он медленно и ясно произнес: “Яша попал в плен”. И, прежде чем я успела открыть рот, добавил: “Не говори ничего его жене пока что…”

Но отцом руководили совсем не гуманные соображения по отношению к Юле: у него зародилась мысль, что этот плен неспроста, что Яшу кто-то умышленно “выдал” и “подвел”, и не причастна ли к этому Юля… Когда мы вернулись к сентябрю в Москву, он мне сказал: “Яшина девочка пусть останется пока у тебя… А жена его, по-видимому, нечестный человек, надо будет разобраться”.

Юля была арестована в Москве осенью 1941 года и пробыла в тюрьме до весны 1943 года, когда “выяснилось”, что она не имела никакого отношения к этому несчастью и когда поведение самого Яши в плену наконец-то убедило отца, что он не собирался сам сдаваться в плен…

Зимой 1943/44 года, уже после Сталинграда, отец вдруг сказал мне в одну из редких наших встреч: “Немцы предлагали обменять Яшу на кого-нибудь из своих. Стану я с ними торговаться! Нет, на войне — как на войне”…

А недавно я видела во французском журнале статью шотландского офицера, якобы очевидца гибели Яши. К статьям подобного рода надо относиться осторожно — на Западе слишком много всяких фальшивок о “частной жизни” моего отца и членов его семьи. Но в этой статье похожи на правду две вещи: фото Яши, худого, изможденного, в солдатской шинели, безусловно, не подделка; и тот приведенный автором факт, что отец тогда ответил отрицательно на официальный запрос корреспондентов о том, находится ли в плену его сын.

Это значит, что он сделал вид, что не знает этого, и тем самым бросил Яшу на произвол судьбы. Это весьма похоже на отца — отказываться от своих, забывать их, как будто их не было…»

Очень важное и очень точное наблюдение о психологии своего отца огласила Светлана Аллилуева: Сталин делал вид, что не знает о том или ином факте. Бывало и так, что он вроде бы спохватился, наказывал тех, кто его «своевременно не информировал», и исправлял положение. Но чаще всего в своей кажущейся слепоте и глухоте, как я уже говорил, он был убийственно последователен — причем в самом прямом смысле этого слова. Применительно к Якову это проявилось наиболее ярко. Можно было не верить немецким листовкам с портретами старшего лейтенанта Джугашвили, можно было объявить фальшивками сообщения в газетах, но ведь в конце июля в руки Сталина попала подлинная записка, написанная рукой Якова. Самое удивительное: она сохранилась и до сегодняшнего дня лежала в личном архиве Сталина. Вот ее аутентичный текст. «19.7.41. Дорогой отец! Я в плену. Здоров. Скоро буду отправлен в один из офицерских лагерей в Германию. Обращение хорошее. Желаю здоровья. Привет всем. Яша».

…Изучив протоколы допросов, фашистское руководство потребовало доставить пленника в Берлин. Сперва его поместили в Просткенский лагерь для военнопленных, где он находился под бдительным оком немецких спецслужб. Многочисленные допросы и «беседы по душам» ничего не давали: Джугашвили замкнулся. Стал угрюмым и молчаливым. Причины у него для этого, конечно, были: в очередной раз Якова подвела его доверчивость. Он достаточно откровенно отвечал на вопросы Ройшле, а тот, оказывается, спрятал под скатертью микрофон, записал всю их беседу, а потом так хитро смонтировал запись, что Яков предстал неистовым обличителем сталинского режима. Эту пленку крутили на передовой, и его голос слышали советские солдаты, а прямо на их головы немецкие самолеты сбрасывали листовки с призывом сдаваться в плен, следуя совету сына Сталина, «потому что всякое сопротивление германской армии бесполезно». Чтобы не было сомнений, что в их руках действительно сын Сталина, немцы сделали серию фотографий Джугашвили в окружении германских офицеров — и тоже сбросили на передовой.

Пропагандистская акция была в разгаре, а Джугашвили молчал. Немцев это не устраивало, и Якова передали гестаповцам, которые немедленно перевезли его в свою Центральную тюрьму. И снова допросы, расспросы, выпытывания семейных и военных тайн… Есть сведения, что Якова не только допрашивали, но и пытали. В материалах дела есть неподтвержденная информация, что Яков дважды пытался вскрыть себе вены. Наконец, видимо, поняв, что сломить Якова не удастся, гестаповцы переводят его в Хаммельсбургский лагерь для военнопленных. Но в конце апреля 1942 года последовал неожиданный приказ снова перевести его в Центральную тюрьму гестапо. А в феврале 1943 года по личному указанию Гиммлера Якова отправляют в печально известный концлагерь Заксенхаузен.

Первое время он находился в лагерной тюрьме, затем был переведен в режимный барак зондерлагеря «А». Эта особая зона была отделена от основного лагеря высокой кирпичной стеной и опоясана колючей проволокой, по которой проходил ток высокого напряжения. Охрану несли эсэсовцы из дивизии «Мертвая голова».

В папках «Смерша» сохранились показания арестованного после войны коменданта лагеря штандартенфюрера СС Кайндля. Вот что он, в частности, рассказал:

«В концлагерь Яков Джугашвили был доставлен из V отдела имперской безопасности Германии доктором Шульце. Часто из Берлина приезжал навещать военнопленного другой гестаповец — криминальный комиссар имперской безопасности Штрук. О том, что судьбой Джугашвили был заинтересован лично Гиммлер, было известно многим. Видимо, он хотел использовать сына Сталина в случае сепаратных переговоров с СССР или для обмена захваченных в русский плен видных нацистов».

Не исключено, что с этой же целью в соседней с Яковом комнате содержался племянник Молотова Василий Кокорин (как выяснилось позже, этот самозванец лишь выдавал себя за племянника Молотова. — Авт.), а в других комнатах жили племянник Черчилля Томас Кучинн, сын премьер-министра Франции капитан Блюм и другие знатные пленники. Чтобы спровоцировать конфликт между русскими и англичанами, администрация лагеря вменила в обязанность англичанам ежедневно мыть комнаты и чистить туалеты русских. Идея была такова: англичане возмутятся, затеют драку, во время которой убьют Кокорина и Джугашвили. Геббельсовские газеты поднимут шумиху, обвиняя во всем племянника Черчилля. Сталин и Молотов, само собой, возмутятся и разорвут отношения между СССР и Англией… Как ни нелепо выглядит эта затея, но перед угрозой открытия второго фронта немцы были готовы на все. Подтверждает это в своих показаниях и Кокорин, уверяя, что Яков принял решение ценой собственной жизни не допустить конфликта между союзниками и склонял к этому «племянника Молотова».

И вот наступило 14 апреля 1943 года. Незадолго до этого между англичанами и русскими произошла ссора из-за подарочных сигарет, но ожидаемого немцами эффекта не было. Сломали Якова не немцы и даже не англичане, а… собственный отец. Вот что написал об этом много лет спустя Томас Кучинн:

«Имевшая место ссора из-за подарочных сигарет произошла не в день гибели Джугашвили, а днем раньше. Случай, побудивший сына Сталина искать смерти, имел совсем другую причину.

Однажды я увидел Джугашвили очень бледным, пристально уставившим свой взгляд в стену, на которой висел громкоговоритель. Я поздоровался с Яковом, но он не отреагировал на мое приветствие. В тот день Джугашвили не брился и не умывался, как обычно, и его жестяная миска с супом перед дверью комнаты оставалась нетронутой.

Кокорин пытался на жалком немецком языке объяснить мне причину столь удрученного состояния Якова. Насколько я понял, речь шла об очередной пропагандистской передаче берлинского радио, в которой говорилось о русских военнопленных в Германии и, в частности, о заявлении Сталина, что “у Гитлера нет русских военнопленных, а есть лишь русские изменники, с которыми расправятся, как только окончится война”. Далее Сталин опроверг утверждение немцев о том, что его сын Яков попал в немецкий плен. “У меня нет никакого сына Якова”, — заявил он.

После этой передачи сын Сталина стал подавленным, чувствовал себя отверженным, похожим на человека, ощущающего на себе какую-то вину. Ему казалось, что его также следует причислить к категории изменников. На мой взгляд, именно в этот день Джугашвили принял твердое решение покончить счеты с жизнью.

Я находился в бараке, когда вдруг раздался выстрел. Я выбежал и увидел Джугашвили, висящим на проволоке мертвым. Его кожа во многих местах была обгорелой и черной. Я не думаю, что сын Сталина был застрелен часовым. Скорее всего, он погиб от соприкосновения с проволокой, которая была под высоким напряжением».

О чрезвычайном происшествии комендант лагеря тут же сообщил в Берлин. Немедленно была создана Особая следственная комиссия, командировавшая в Заксенхаузен судмедэкспертов. В своем докладе на имя Гиммлера они констатировали, что смерть Джугашвили наступила не от пулевого ранения, а от поражения током высокого напряжения. Выстрел часового прозвучал уже после того, как Джугашвили схватился за проволоку. Вывод: Яков Джугашвили покончил жизнь самоубийством.

Пока эксперты занимались своим делом, Шульце допрашивал Конрада Харфига, того самого часового, который произвел роковой выстрел. Вот что он, в частности, показал:

«14 апреля 1943 года, около 20.00 я заступил на пост. Все пленные, кроме Якова Джугашвили, были уже в бараке, лишь один он продолжал лежать у барака и бить веткой по земле. Я обратил внимание на то, что он был очень взволнован. Когда в 20.00 начальник караула пришел с ключами, чтобы запереть пленных в бараках, а я отправился запереть дверь в проволочном заборе, отделяющем бараки, Яков Джугашвили все еще продолжал лежать у барака. Я потребовал, чтобы он поднялся и вошел в барак, на что он мне ответил: “Нет, делайте со мной что хотите, но я в барак не пойду. Я хочу поговорить с комендантом”.

Начальник караула унтершарфюрер Юнглинг направился к сторожевой башне, чтобы поговорить по телефону с комендантом лагеря, но едва он ушел, как Яков Джугашвили, пройдя мимо меня, внезапно стремительно бросился к наземной проволочной сети-“спотыкачу”, преодолел ее и крикнул мне: “Часовой, стреляй!” На это я ему ответил: “Вы не в своем уме, выйдите из-за проволоки, идите в барак, идите спать, завтра все уладится!” На это он мне ответил: “Немецкий часовой — трус. Русский часовой тотчас бы выстрелил!”







Последнее изменение этой страницы: 2016-04-21; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.91.106.44 (0.031 с.)