Степанян к можно ли жить бунтом. // литературная газета. 1989. № 4. С. 4.

Условно-метафорическая проза                                                   105

Творцом такого прогресса оказывается внук Николая Ни­ колаевича Глеб. Осознание этого подводит его к трагическому решению покончить с жизнью.

Герои А. Кима при всей любви к человеку, боли, испыты­ ваемой за его участь, все-таки не верят в человека. Божест­ венное начало ушло из него, ушла любовь, которая освещала и оправдывала его существование. История потратила много времени, чтобы превратить человека в “сонм обезумевших микробов на поверхности земного шара”. Войны, коллективи­ зация, репрессии вытравливали из человека его божественную суть, оставляя только мучавшее чувство “эго”. Когда собст­ венные боли и проблемы заслоняют окружающее, человек и испытывает тоску и безысходное отчаяние, ощущая себя все­ ленским Одиночеством.

Глеб чувствует горечь от сознания своего личного бесси­ лия. Все Тураевы в тяжелые минуты обращались к Отцу-Лесу. Отец-Лес — это метафора какой-то высшей духовной сущно­ сти, нечто вездесущее и всепроникающее. “Лес не вступал с людьми в разумные, успокоительные беседы, не насылал чу­ дес и многозначительных видений, не врачевал язвы сердца целительным бальзамом,— Лес растворял их души, превращал каждого в такое же послушное и безмолвное существо, как дерево, кустик черники, затаенный под слоем палой листвы гриб. При этом человек не становился ни счастливее, ни ра­ зумнее или глупее,— но он жил и дышал всей глубиною не­ объятной зеленой груди тысячелетнего Леса”. Отец-Лес оши­ бочно представляется героям примером нравственности и безграничной свободы. Он вмещает в себя тысячи судеб жив­ ших в разное время и в разных странах людей, когда-либо соприкоснувшихся с Россией. Отец-Лес в структуре романа выступает как живое существо со своим голосом, который вбирает в себя и голоса людей. Все Тураевы ищут поддержки у Отца-Леса, но относятся к нему по-разному.

Николай Николаевич видел в деревьях воплощение выс­ шей, по его мнению, нравственности: деревья не знают сво­ боды выбора между добром и злом, они не имеют воли, а до­ вольствуются тем, что суждено, растут там, где выросли. В философских поисках старшего Тураева первоначальное по­ нимание свободы трактовалось как “согласие со своей долей”. Тогда Отец-Лес, демонстрирующий это согласие, был близок Николаю Николаевичу. Но дальнейшие поиски приводят его

106                                                                        Условно-метафорическая проза

к  мысли,  что  свобода  — это  уничтожение  всех  связей  с  окру­ жающими.  Такая  свобода противоречит  сути  Отца-Леса,  кото­ рый  связывает  всех  со  всеми.  Поэтому  Николай  Николаевич единственный  из рода Тураевых  умирает не  под  сеныа Леса,  а вдали от него,  в каменном  городе.

Степан все время живет в Лесу, исцелен лесом, он наибо­ лее близок той философии свободы, которая заложена в сущ­ ности деревьев: он приемлет выпавшую ему судьбу — “жить- то надо”. И умирает Степан Тураев возле вилорогой раздво­ енной сосны, ставшей символом Дома.

Глеб понимает, что Отец-Лес — это стихия, “которая не ведает ни пощады, ни беспощадности, и вечно пребывает в самой себе, отринув время, историю, смерть одинокого чело­ века”. Его смерть в лоне Отца-Леса —это своеобразный вызов ему, Вселенной, тому Автору, который “сочинил весь этот ужас человеческий”.

Отец-Лес — некая вбирающая духовная субстанция, кото­ рая видит, знает, запоминает, перемешивает людские судь­ бы, но не способна изменить существующий миропорядок. И Отец-Лес, и Бог, к которому тоже обращаются Тураевы, не могут справиться со злом. “Добрый Бог со всем своим добром и милосердием оказался ничтожным перед мордастым сер­ жантом конвоя”.

Человек сам должен изменить мир. Он начинает бунтовать против высшей силы. Самоубийство Глеба — это карамазов- ский бунт — “возвращение билета”, неприятие злого мира, в котором “разумная и благая цель отсутствует”. “Но еще Иван Карамазов знал, что жить бунтом нельзя. От такого бунта есть лишь три дороги — в сумасшествие, в самоубийство или в разврат” 1. Глеб не желает ни “постепенно сходить с ума”, ни “служить своим вожделениям”. “Чтобы во веки веков не было этой муки, этого позора, во веки веков не должно быть носи­ теля ее” — так выбирается третий, единственно возможный для Глеба путь.

В романе А. Кима соединяются разные пласты духовных поисков человечества: древнерусское язычество, христианст­ во, буддизм. Одушевление деревьев связано с языческими ду­ хами леса — дриадами. В структуре повествования языческие знаки-символы являются ядром рассказов о судьбах разных

 

Степанян К. Можно ли жить бунтом... С. 4.

Условно-метафорическая проза                                                   107

людей. Дерево печали —липа воплощает в себе душу той девуш­ ки-фельдшерицы, которая самовольно ушла из жизни, и “непостижимая печаль, страшность была в том...” В не очень крупном дубке возродилась душа Гришки, забитого за воров­ ство деревенскими мужиками. “... душа Гришкина все челове­ ческое прошлое забыла, и в шелесте дубовой листвы не было никаких отзвуков былых страстей и следов неисповедимых мучений”. Символом Дома Тураевых служит раздвоенная ви­ лорогая сосна, о происхождении которой в текст романа вплетена микроновелла.

Язычество теснейшим образом переплетается с буддизмом. На основе анимистических представлений о переселении душ буддизм утверждает, что живые существа способны перево­ площаться. А. Ким, соединяя язычество и буддизм, перево­ площает людей в деревья. Отзвуки буддистской философии с ее уравниванием всех людей в страдании и проповедью при­ мирения с действительностью образуют центр концепции сво­ боды молодого Николая Тураева.

Если язычество и буддизм проявляются в знаках-символах, размещенных по всему роману и образующих его атмосферу, то христианство выступает в виде сентенций или авторских трактовок евангельских сюжетов, не пронизывая всю ткань произведения. Так, А. Ким описывает встречу воскресшего Христа с путешествующими в Эммаус и эпизод преломления хлеба, предлагает понимать Вознесение как расхождение че­ ловеческого и божественного.

В системе изобразительных средств романа особое место занимает образ Железного Змея. Он появляется в период войн, питается железом, изготовленным людьми для убийства друг друга. Идущий от народной сказки образ Змея тем не менее кажется неорганичным и искусственным в поэтическом мире романа, а символика его —слишком откровенна и одно­ значна, что разрушает недоговоренность и таинственность переходов мысли-образа.

“Отец-Лес” А. Кима не предлагает своей законченной фи­ лософской концепции свободы. Это не философское произве­ дение в изначальном понятии, а философствующее, ставящее вопросы, пытающееся предложить свои варианты ответов.

Условность позволяет увидеть окружающее в новом, не­ привычном свете, усилить то, что обычным зрением не вос­ принимается. Еще в 1960 году Синявский писал, что

108                                                                                                                Условно-метафорическая проза

“возлагает надежду на искусство фантасмагорическое, с гипо­ тезами вместо цели и гротеском вместо бытописания”1. Дей­ ствительно, такое условно-метафорическое искусство родило новые формы и жанровые образования, высветило “стран­ ность” и фантастичность нашей действительности. Изменение ракурса, “искажение” восприятия дают возможность увидеть по-новому и самого человека, его биологическую природу.

Условный прием —оборотничество, превращение человека в животное, идущий от сказочного фольклора, в художествен­ ной литературе наших дней использовал А. Ким в романе “Белка”. Писатель исходил из присущего мифологическому мышлению чувства родства человека со всем тварным миром и из внешнего поведенческого подобия людей и некоторых животных. В своем романе А. Ким материализовывал метафо­ ры, обнажая их номинативный смысл (толкаешься, как мед­ ведь; скачешь, как белка; ржешь, как лошадь и т. д.), и чело­ век представал в образе Животного, похожего на него внешне. При этом отсутствовал оценочный момент, главным в произ­ ведении была философия и психология оборотничества.

В повести В. Пелевина “Жизнь насекомых” оценка дана изначально в метафоре “мы — насекомые”. Человек, мнив­ ший себя венцом природы,— всего лишь мелкая букашка со своей возней, теряющаяся перед огромностью мира, завися­ щая от случайности. Это мы, глядя на окружающее, думаем, что мы — люди. Но кто-то, может быть, смотрит и на нас и видит мелких копошащихся насекомых. И важно здесь не столько внешнее сходство, сколько сущностные качества, вы­ ражающиеся в психологии, мировоззрении. Ощутим в повести пессимизм, рожденный, вероятно, современным миром не­ предвиденности, неустойчивости.

Повесть состоит из 12 глав-новелл и “энтомопилога”. По тексту разбросаны названия, цитаты, реминисценции из про­ изведений русской литературы, не столько отсылающие к тра­ диции, сколько прикрепляющие действие к конкретному вре­ мени и стереотипу. Все новеллы при их самостоятельности соединены героями и как бы нанизаны на общий стержень мысли о превратности всего окружающего.

В новелле “Русский лес” деловые люди Артур, Арнольд и их компаньон иностранец Сэм Саккер — комары-кровопий-