Воскресенье, 13 июля 1943 г.

 

СТОЛИК

 

Вчера днем, получив заранее разрешение папы, я спросила Дюсселя (причем

очень вежливо!), не станет ли он возражать, если я буду дополнительно

заниматься за письменным столиком в нашей комнате два раза в неделю с

четырех до пол шестого. Сейчас этот столик в моем распоряжении ежедневно с

пол третьего до четырех, поскольку Дюссель в это время спит. А остальное

время он -- единственный хозяин всей комнаты. В гостиной днем всегда очень

шумно, там не позанимаешься, да и за общим столом обычно сидит папа.

Так что все права на моей стороне, и даже можно было обойтись без такой

вежливой просьбы. Но угадай - что ответил многоуважаемый Дюссель? "Нет!"

Наотрез, без комментариев: "Нет!"

Я была возмущена и решила так просто не отступать, поэтому попросила

его объяснить причины отказа. И вот как он ловко дал мне отпор: "Я тоже

должен работать: завершить свой учебный курс, не зря же я его начал. Это

настоящая работа, а не какая-нибудь мифология, вязание и книжки. Тоже мне

серьезные занятия. Нет, стол я не уступлю!"

Мой ответ: "Господин Дюссель, я ведь тоже учусь. И мне на это дается

слишком мало времени. Очень прошу вас серьезно подумать над моим

предложением".

После этих слов вежливая Анна повернулась и ушла и целый день делала

вид, будто не замечает профессора. Я просто кипела от злости, и находила

Дюсселя невозможным (так оно и есть!), а себя очень тактичной и

обходительной.

Вечером мне удалось остаться наедине с Пимом. Я рассказала ему о

положении дел и обсудила дальнейшие действия. Уступать Дюсселю я не

собиралась и хотела разрешить проблему сама, без вмешательства других. Папа

дал мне несколько советов и предупредил, что лучше отложить спор до завтра:

сейчас я слишком на взводе. Но я не могла ждать, и когда посуда была вымыта,

начала с Дюсселем разговор. Папа сидел в соседней комнате, что придавало мне

уверенности. Я начала: "Господин Дюссель, боюсь, что вы не нашли нужным

подумать о моей просьбе, не могли бы вы все-таки отнестись к ней

внимательнее?". Дюссель ответил с милейшей улыбкой: "Всегда и во все времена

готов обсудить этот (по-моему, уже закрытый) вопрос". Я продолжала, хотя

Дюссель непрерывно меня прерывал: "С самого начала мы договорились о том,

что делим комнату и имеем равные права. Вы занимаетесь по утрам, значит

вторая половина дня должна быть моя. А я прошу вас всего о нескольких часах

в неделю. Разве не справедливо?"

При этих словах Дюссель вскочил, как будто его укололи иголкой. "Кто

здесь говорит о правах? И где я, по-твоему, должен находиться? Придется

попросить господина Ван Даана выделить для меня уголок на чердаке. Мне

абсолютно негде работать! А ты только и знаешь, что со всеми ссориться! Вот,

если бы твоя сестра обратилась ко мне с подобной просьбой, для которой она,

кстати, имеет гораздо больше оснований, я бы ей не отказал. Но ты...". И

последовал пассаж о мифологии и вязании, в общем, Анна опять во всем

виновата. Я оставалась спокойной и дала Дюсселю высказаться. А он продолжал:

"Да, что с тобой вообще говорить, бессовестной эгоисткой. Была бы твоя воля,

ты бы ни с кем не считалась. Никогда не видел такого ребенка. Однако

придется уступить, а то потом еще обвинят в том, что Анна Франк из-за меня

провалилась на экзамене. Потому что из-за господина Дюсселя она не могла

сидеть за письменным столом!"

И так далее и так далее, повторить эту околесицу я не в состоянии.

Господи, так хотелось дать ему по роже и шмякнуть о стенку -- гадкого вруна!

Но я взяла себя в руки и подумала: "Спокойно, это ничтожество не достойно

моих переживаний!"

Наконец Дюссель выговорился и с лицом, выдающим одновременно триумф и

поражение, вышел из комнаты. Однако не забыл прихватить пальто с карманами,

полными продуктов, которые передала его жена.

Я побежала к папе и передала ему наш разговор, так как он не все

расслышал. Пим решил сам поговорить с Дюсселем. Их беседа состоялась в тот

же вечер и продолжалась полчаса. Речь шла все о том же: имеет ли Анна право

пользоваться письменным столом. Папа сказал, что они это когда-то уже

обсуждали. Тогда он уступил Дюсселю, как старшему, не считая однако эту

уступку справедливой. Дюссель ответил, что я выдвинула против него разные

обвинения: он якобы возомнил себя хозяином комнаты и хочет всем

распоряжаться. Тут папа возразил: он сам слышал, что я ничего подобного не

говорила. В общем, туда-сюда, папа доказывал, что я не эгоистка, заступался

за мою "бесполезную" работу, а Дюссель продолжал ворчать. В итоге он

согласился уступить мне столик два дня до пяти часов. При этом с пяти до пол

шестого он демонстративно усаживался за него. Как можно так валять дурака!

Но если человек так глупо принципиален и мелочен в 54 года, то его уже

не изменить...

 

Анна

 

 

Пятница, 16 июля 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Снова взлом, но в этот раз настоящий! В семь утра Петер спустился, как

обычно, на склад и увидел, что двери склада, а также наружная открыты

настежь. Он тут же доложил об этом Пиму, который слушал радио в директорском

кабинете. Вместе они поднялись наверх. Тут же последовали указания, обычные

для подобных ситуаций: не мыться, соблюдать тишину, к восьми часам закончить

утренние процедуры и после этого не пользоваться туалетом. Мы все были рады,

что ночью ничего не слышали и хорошо выспались. Нас удивило, да и возмутило,

что никто из наших помощников долго не приходил, и мы оставались в

неизвестности. Наконец, в пол двенадцатого появился Кляйман и рассказал, что

воры действовали ломом. На складе было совершенно нечего взять, поэтому они

поднялись на второй этаж и унесли оттуда два ящичка с деньгами, по сорок

гульденов в каждом, пустые чековые книжки, и самое главное -- наши талоны на

сахар, на целых 150 килограмм. Достать новые карточки будет очень непросто.

Господин Куглер предполагает, что воры из той же шайки, что и

предыдущие, которые шесть недель назад пытались попасть внутрь, но не

смогли.

Конечно, этот случай вызвал переполох, впрочем, волнения и паника стали

у нас в Убежище привычными. Мы, конечно очень рады, что пишущие машинки и

касса были надежно спрятаны в нашем платяном шкафу.

 

Анна

 

P.S. Высадка в Сицилии. Еще один шаг к...

 

 

Понедельник, 19 июля 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

В воскресенье север Амстердама сильно бомбили. Разрушения нанесены

страшные: целые улицы в развалинах, и не так скоро удастся освободить

лежащих под ними людей. Пока насчитывают двести погибших и несчетное

количество раненых. Больницы переполнены. Мы слышали, что дети искали своих

мертвых родителей среди тлеющих руин. Дрожь охватывает, когда вдалеке снова

раздаются глухие удары -- предвестники новой беды.

 

Анна

 

 

Пятница, 23 июля 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Беп снова сумела приобрести тетради, точнее, приходные и учетные книги

для моей помешанной на бухгалтерии сестры! Обычные тетради тоже можно

купить, но не спрашивай меня, какие. Эти тетрадки с надписью "Продаются без

талонов" так же никчемны как и все бесталонные товары. Двенадцать жалких

страничек серой криво разлинованной бумаги. Марго сейчас думает, не

поступить ли ей на заочные курсы чистописания. Думаю, это, действительно,

что-то для нее. А мне мама не разрешает -- из-за глаз. Вот ерунда, на самом

деле, что бы я ни делала, результат тот же. Ты, Китти, не знаешь, что такое

война и даже, несмотря на мои письма, не можешь представить себе до конца

жизнь в Убежище. Поэтому тебе будет интересно и забавно узнать, что каждый

из нас мечтает сделать в первый день выхода на свободу.

Марго и господин Ван Даан мечтают залезть в горячую ванну и просидеть

там не менее получаса, а госпожа Ван Даан - наесться пирожных. Дюссель,

разумеется, помчится к своей Шарлотте. Мама грезит о чашечке кофе, а папа

немедленно навестит господина Фоскейла. Петер пойдет в кино. А я? Я буду так

счастлива, что не знаю, что сделаю! Прежде всего, я так хочу оказаться в

собственной квартире, снова быть свободной и пойти в школу!

Беп предложила купить для нас фрукты. Стоят всего-то ничего. Виноград

пять гульденов за килограмм, крыжовник 70 центов за полкило, один персик 50

центов, килограмм дыни 1.50. А между тем в каждой газете написано огромными

буквами: "Вздувание цен равносильно ростовщичеству!"

 

Анна