ТОП 10:

Понедельник, 7 декабря 1942 г.



 

Дорогая Китти!

 

Ханука и праздник Синт Николааса почти совпали в этом году с разницей в

один день. Хануку мы особо праздновать не стали, только немного украсили

комнату и поставили свечки. Свечей мало, поэтому их зажгли всего на десять

минут, но с пением все прошло замечательно. К тому же господин Ван Даан

смастерил деревянный подсвечник.

А вечер в субботу, день Синт Николааса, был и вовсе чудесным. Мип и Беп

постоянно нашептывали что-то папе во время ужина, терзая этим наше

любопытство. Мы подозревали, что они что-то готовят для нас. И в самом деле,

в восемь часов мы спустились по деревянной лестнице, прошли через совершенно

темный коридорчик (я там просто тряслась от страха и жалела, что не осталась

наверху) в проходную комнатку. Там нет окон, поэтому можно спокойно включать

свет. Как только мы вошли, папа открыл большой шкаф, и все в один голос

воскликнули: "О, вот здорово!" В шкафу стояла большая корзина, украшенная

подарочной бумагой и маской Черного Пита. Мы быстро вернулись с корзиной

наверх, и нашли в ней для каждого симпатичные подарки с надписями в стихах.

Такого сорта стишки, наверняка, тебе известны, так что не стану их

переписывать. Мне подарили резиновую куколку, папе -- подставки для книг, ну

и так далее. Все было очень мило задумано. Надо сказать, что мы, все восемь,

никогда не отмечали раньше день Синт Николааса, и вот состоялась премьера, и

не где-нибудь, а здесь!

 

Анна

 

P.S. Конечно, и мы подготовили для наших друзей какие-то мелочи, все со

старых добрых времен. Сегодня мы узнали, что пепельницу Ван Даана, рамку для

картины Дюсселя и папины подставки для книг смастерил собственными руками

господин Фоскейл. Для меня это настоящая загадка: как можно быть таким

умельцем!

 

 

Четверг, 10 декабря 1942 г.

 

Дорогая Китти!

 

Господин Ван Даан в прошлом был специалистом по мясным, колбасным

товарам, а также специям. Потом в конторе у папы он занимался приправами и

вкусовыми добавками. Но сейчас в нем снова проснулся колбасник, что нас

немало радует. Мы закупили (на черном рынке, конечно) много мяса, чтобы у

нас были запасы на трудные времена. Ван Даан решил сделать колбасу для

жарки, а также вареную и полукопченую. Интересно было наблюдать, как он два

или три раза прокручивал мясо в мясорубке, а потом маленькой ложечкой

запихивал эту массу в кишки. Жареную колбасу мы отведали в тот же день с

квашеной капустой. Остальную необходимо было как следует просушить, вот мы и

повесили ее на чердаке на веревочках. Тот, кто впервые видел эту выставку

колбас, просто помирал со смеху. Действительно, умопомрачительное зрелище!

А какой беспорядок творился в комнате, передать не могу. Господин Ван

Даан колдовал над мясом в фартуке своей супруги и казался почему-то гораздо

толще, чем на самом деле. Окровавленные руки, красное лицо, передник в

пятнах -- мясник, да и только! Мадам между тем пыталась заниматься

несколькими делами одновременно: учить голландский по учебнику, помешивать

суп, следить за мясом, а также вздыхать и жаловаться на боль в ребре. Да,

такое случается, когда пожилые дамы делают немыслимые гимнастические

упражнения, чтобы сохранить элегантную попку! У Дюсселя воспалился глаз, и

он, устроившись у камина, прикладывал к нему травяные примочки. Папа сидел

на стуле, пытаясь согреться тоненьким лучом солнца, проникающим из окна. Но

его постоянно просили пересесть куда-то в другое место. Похоже, папу снова

мучил ревматизм, и он в точности напоминал старичка-инвалида из богадельни.

Согнувшись, с гримасой на лице он следил за изготовлением колбас. Петер

носился по комнате вместе с Муши, а я, мама и Марго чистили картошку. В

итоге мы все делали свое дело спустя рукава, поскольку не могли оторвать

глаз от Ван Даана.

Дюссель возобновил свою зубоврачебную практику. Сейчас расскажу, как

весело прошел первый прием пациентов.

Мама гладила белье, а госпожа Ван Даан, которой, по ее словам, срочно

требовалась помощь, уселась на стуле посередине комнаты. Дюссель принялся

важно раскладывать инструменты. Вместо воска он использовал вазелин, а

дезинфицирующим средством служил одеколон. Дюссель внимательно изучил зубы

госпожи, слегка постукивая по ним, та при этом сжималась так, как будто

изнемогала от боли и издавала нечленораздельные звуки. После долгого

исследования (так казалось пациентке, на самом деле, оно длилось не больше

двух минут) Дюссель начал прочищать дырку. Но какое там -- госпожа так

задергалась, что доктор выпустил из рук крючок и тот застрял в зубе, причем

довольно глубоко! Дюссель сохранил полное спокойствие, в то время как

остальные присутствующие неудержимо хохотали. Разумеется, не очень это

порядочно с нашей стороны! Ведь уверена, что я сама орала бы не меньше.

Госпожа Ван Даан между тем вопила, дергала и вертела крючок, пока, наконец,

не вытащила его. После этого Дюссель, как ни в чем не бывало, завершил свое

лечение и так быстро, что мадам и пикнуть не успела. И не удивительно: у

доктора было столько помощников, как никогда в жизни. Ведь два ассистента -

я и господин Ван Даан -- это немало. Наверно, наша импровизированная

практика напоминала кабинет знахаря средних веков. Больная, тем не менее,

выказывала нетерпение: ей необходимо было следить за супом и еще за чем-то.

Одно ясно: не скоро она опять обратится к дантисту!

 

Анна

 

 

Воскресенье, 13 декабря 1942 г.

 

Дорогая Китти!

 

Я сейчас уютно сижу в конторе и через щелочку в занавесках смотрю на

улицу. Здесь в помещении сумерки, но достаточно света, чтобы писать.

Очень забавно наблюдать за прохожими, кажется, что все они ужасно

спешат и поэтому постоянно спотыкаются о собственные ноги. А велосипедисты и

вовсе проносятся с такой скоростью, что я не успеваю разглядеть, что за

персона восседает на седле. Люди, живущие в этой части города, выглядят не

очень привлекательно. Особенно, дети: они такие грязные, что было бы

противно к ним прикоснуться. Настоящие рабочие ребятишки с сопливыми носами,

а их жаргон понять невозможно.

Вчера вечером мы с Марго фантазировали во время купания: "Если мы этих

детей, одного за другим, каким-то образом поймаем на удочку, затащим сюда,

засунем в корыто, вымоем хорошенько, а также постираем и починим их одежду,

а потом снова отпустим...". "Тогда они на следующий день станут такими же

грязными, как были раньше".

Но что я все о том же, за окном много других интересных вещей: машины,

лодки и дождь. Я слышу шум трамвая, детские крики, и мне хорошо.

Наш ход мыслей здесь такой же однообразный, как и мы сами.

Повторяющийся круговорот: судьбы евреев, еда, и снова с еды на политику.

Кстати, если говорить о евреях: вчера, подглядывая в окно через занавеску, я

увидела двоих. Мне это показалось чуть ли не чудом света, и я чувствовала

себя так странно, как будто, тайком наблюдая за ними, совершаю

предательство.

Напротив нас лежит жилая баржа, которую заселяет семья моряка: он сам,

его жена и дети. У них есть маленькая ворчливая собачка, знакомая нам лишь

по лаю и хвостику, который можно увидеть, когда песик гуляет по борту.

Вот досада, дождь усилился, большинство прохожих раскрыли зонтики, и

теперь я ничего не вижу кроме зонтов и плащей, разве что мелькнет чья-то

голова в шапке. А что собственно видеть, я уже постепенно изучила этих

женщин: в красных или зеленых пальто, на сбитых каблуках с сумкой под

мышкой, опухших от питания одной картошкой, с озабоченным или довольным

выражением лица -- в зависимости от настроения их благоверных.

 

Анна

 

 

Вторник, 22 декабря 1942 г.

 

Дорогая Китти!

 

Радостное известие для нашего Убежища: к рождеству мы получим

дополнительно по талонам сто двадцать пять грамм масла на каждого.

Официально, правда, полагается целых двести пятьдесят грамм, но это не для

нас, а для тех счастливых смертных, которые получают свои карточки от

государства. Мы же, еврейские беглецы, вынуждены покупать талоны на черном

рынке, и из-за дороговизны у нас их всего четыре на восьмерых. Мы решили

что-то испечь на нашем масле. Я сегодня утром сделала печенье и два

пирожных. А вообще сейчас здесь ужасная суета. Мама наказала мне закончить

домашние дела и лишь потом заняться уроками или чтением.

Госпожа Ван Даан лежит в постели с ушибленным ребром, жалуется целый

день напролет, непрерывно просит сменить ей компресс, и угодить ей просто

невозможно. Когда же она, наконец, встанет на ноги и сама займется делами?

Вот чего у нее отнять нельзя: она необыкновенно трудолюбивая, а если хорошо

себя чувствует (физически и психически), то и веселая.

Мало того, что все целый день на меня шикают из-за того, что я, видите

ли, слишком шумная, так и мой сосед по комнате не придумал ничего лучшего,

как шипеть на меня по ночам. Если его послушать, то мне и повернуться в

постели нельзя. Пусть не воображает, что я буду его слушаться, в следующий

раз я просто отвечу ему тем же "Шшш-ш"!

Вообще, он с каждым днем становится все нуднее и эгоистичнее. Ни следа

от первоначальной щедрости и уступчивости. Меня просто бесит, особенно по

воскресеньям, что он рано утром включает свет и десять минут занимается

гимнастикой. Мне, так внезапно и безжалостно разбуженной, эти минуты кажутся

часами. Стулья, подставленные к слишком короткой кровати, то и дело

подпрыгивают вместе с моей заспанной головой. Завершив упражнения на

гибкость энергичными взмахами рук, господин Дюссель приступает к своему

туалету. Трусы висят на крючке, это означает шаги туда и обратно. Галстук на

столе, опять топанье, и все мимо несчастных стульев.

Впрочем, бог с ними, аккуратными старыми джентльменами. И пожалуй, не

буду ему мстить, к примеру, выкручивать лампу, запирать дверь, прятать

одежду... Положение все равно не исправить!

Ах, какой я становлюсь разумной! Здесь все надо делать обдуманно:

учиться, слушать, молчать, помогать друг другу, уступать, быть милой, уж не

знаю, что еще прибавить! Боюсь, что на это я исчерпаю свой (и так не очень

большой) запас ума и ничего не сохраню на послевоенное время.

 

Анна

 

 

Среда, 13 января 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Начала писать сегодня утром, но мне помешали, и вот заканчиваю сейчас.

У нас появилось новое занятие: заполнять пакетики мясным соусом в форме

пудры. Это новинка фирмы Гиз и К°. Господин Куглер не смог найти других

исполнителей этой работы, кроме нас, да так и дешевле. Работу такого типа

выполняют заключенные в тюрьмах. Скучно до невозможности, постепенно тупеешь

или начинаешь смеяться без причины.

А во внешнем мире происходят ужасные вещи. Днем и ночью несчастных

людей угоняют, разрешив взять с собой лишь рюкзак и немного денег. Да и это

у них отнимают по дороге. Семьи разлучают: женщин, мужчин и детей уводят

раздельно. Бывает, что дети, вернувшись со школы, не находят дома родителей.

Или женщины, возвратившись с рынка, обнаруживают дом пустым и заколоченным.

Не только евреи, но и христианские семьи живут в страхе, что их сыновей

угонят в Германию. Боятся все. Каждую ночь через Голландию летят самолеты,

чтобы совершить налеты на немецкие города, и ежечасно в России и Африке

погибают сотни и даже тысячи людей. Никого не обходит горе. Война по всей

земле, и конца ей не видно, хоть и дела у союзников лучше.

А нам здесь так хорошо по сравнению с миллионами других. Мы живем

спокойно и безопасно, и как говорится, проедаем наши деньги. Мы так

эгоистичны, что часто мечтаем вслух о том, как будет после войны, радуемся

новой одежде и обуви. А ведь следовало бы экономить каждый цент, чтобы потом

помочь нуждающимся.

Дети за окнами бегают в тоненьких кофточках, деревянных башмаках на

босу ногу, без курток, шапок и чулок, и никто ничего не может для них

сделать. Они хотят есть, с голодухи жуют морковку, выходят из холодной

квартиры на холодную улицу, чтобы прийти в еще более холодную школу. Вот до

чего дошла Голландия: на улицах ребята выпрашивают кусок хлеба у прохожих!

Ах, об этих ужасах войны можно рассказывать часами, но мне от этого

становится еще грустнее. Ничего не остается, как ждать окончания страданий.

Ждут евреи и христиане -- весь земной шар. А многим остается ждать только

смерти.

 

Анна

 

 

Суббота, 30 января 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Я просто в бешенстве, но не должна и виду подавать. А мне хочется

кричать, реветь, топать ногами, да еще взять маму за плечи, потрясти из-за

всех сил! Я не могу больше вынести постоянных упреков, унижающих взглядов и

обвинений, которые, как стрелы из лука, вонзаются в мое тело, да так, что

вытащить их очень трудно. Хочу закричать маме, Марго, Ван Даану, Дюсселю и

даже папе: "Оставьте меня в покое, дайте мне, наконец, поспать нормально

хоть одну ночь без промокшей от слез подушки, опухших глаз и тяжелой головы.

Хочу быть одной, свободной от всех, от всех и всего". Но нет, они никогда не

узнают о моем отчаянии, о нанесенных мне ранах, да я бы и не вынесла их

сочувствия и добродушного снисхождения. Хочу кричать на весь мир!

Меня считают ломакой, когда я говорю, и нелепой, когда молчу. Грубой,

когда я отвечаю на вопросы, и изворотливой, если мне в голову приходит

какая-то идея. Я устала - значит, ленюсь, съела лишний кусок -- эгоистка. Да

и вообще, я глупая, трусиха и чересчур расчетливая. В глазах окружающих я

просто невыносима. Хоть я и посмеиваюсь над их мнением и делаю вид, что мне

на него наплевать, я хотела бы попросить Бога дать мне другой характер,

чтобы все так не нападали на меня. Но это невозможно, собственную натуру не

изменишь, да она у меня вовсе не плохая, я это чувствую. Я гораздо больше,

чем это кажется со стороны, стараюсь всем угодить, и часто смеюсь, чтобы не

показать своих терзаний.

Не раз после маминых незаслуженных упреков я прямо ей говорила: "Ах,

твои слова меня абсолютно не трогают. Оставь меня в покое, я все равно

безнадежный случай". Она тогда, конечно, обвиняла меня в грубости, дня два

не разговаривала со мной, а потом все это забывалось, как будто ничего не

произошло.

Не могу же я один день быть кроткой и послушной, а другой на всех

кидаться. Так что я лучше выберу золотую серединку, которая на самом деле

вовсе не золотая. Буду держать свои мысли при себе и попробую так же

презирать тех, кто презирает меня. Ах, если бы я это, действительно,

смогла...

 

Анна

 

 

Пятница, 5 февраля 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Последнее время я ничего не пишу о наших ссорах, но это не значит, что

их нет. Господин Дюссель, который в начале так переживал из-за столкновений

в доме и старался примирить стороны, уже давно привык и больше не

вмешивается. Марго и Петера даже "молодежью" не назовешь, такие они тихие и

скучные. А я им прямая противоположность, и вот выслушиваю то и дело: "Марго

и Петер так не делают, бери пример со своей милой сестры". Невыносимо!

Должна сказать честно: я вовсе не хочу быть похожей на Марго. Она

слишком вялая и безразличная, ее легко уговорить, и она всем уступает. Я же

хочу быть сильной духом, но держу это намерение при себе. Представляю, как

бы все смеялись, если бы узнали о моих идеалах! За столом всегда чувствуется

напряжение. К счастью, до ссор не доходит благодаря "едокам супа". Так мы

называем наших друзей снизу, которые часто заходят в обеденное время, чтобы

съесть с нами тарелку супа.

Сегодня днем господин Ван Даан опять начал ныть о том, что Марго мало

ест. "Разумеется, бережет фигуру", - ехидно завершил он. Мама, которая

всегда заступается за Марго, сказала решительным тоном: "Вашу бессмысленную

болтовню слушать невозможно". Госпожа Ван Даан покраснела как рак, а ее

супруг уставился перед собой и промолчал.

Но бывает и очень весело. Недавно госпожа Ван Даан болтала чепуху,

которая однако нас всех рассмешила. Она рассказывала, что прекрасно умела

найти общий язык со своим отцом, и о том, что у нее было много поклонников.

"И вот, что мне советовал папа, - сказала она, - если молодой человек

распустит руки, скажи ему: 'Господин, я порядочная женщина!' Тогда он

поймет, с кем имеет дело". Мы хохотали, как над удачным анекдотом.

А случается, что Петер, несмотря на свой тихий нрав, выдает что-то

забавное. Он обожает иностранные слова, но применяет их часто, не зная

толком значения. Однажды днем из-за посетителей в конторе мы не могли

пользоваться туалетом. Петеру понадобилось туда срочно, но воду он для

конспирации не спустил. Чтобы предупредить нас о запахе, он повесил на двери

записку со словам "Svp, газ!" Разумеется, он имел в виду: "Осторожно, газ",

но "svp" по-французски показалось ему элегантнее. Он и понятия не имел, что

это означает "пожалуйста"!

 

Анна

 

 

Суббота, 27 февраля 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Пим ожидает высадки союзников каждый день. Черчилль переболел

воспалением легких, сейчас его здоровье постепенно восстанавливается. Ганди,

индийский борец за свободу, проводит -- уже которую по счету -- голодовку.

Мадам объявила себя фаталисткой. Однако кто больше всего боится перестрелок?

Она сама -- Петронелла Ван Даан!

Ян принес нам пасторское послание епископов, оглашаемое в церквях.

Звучит, действительно, красиво и трогательно. "Не опускайте руки,

нидерландцы, сражайтесь, кто как может, за свободу нашей страны, наш народ и

нашу веру! Помогайте и действуйте, бросьте сомнения!"

Легко кричать эти слова с кафедры. Но помогут ли они? Во всяком случае,

не нашим единоверцам.

А произошло такое, что и вообразить трудно! Хозяин этого дома продал

его, не поставив об этом в известность ни Куглера, ни Кляймана. И вот как-то

утром новый владелец вместе с архитектором пришел осматривать дом. К

счастью, Кляйман был в конторе, он и показал господам все помещения, кроме

нашего убежища, разумеется. Он извинился, что (якобы) забыл ключ от задней

части дома, и новый хозяин этим удовлетворился. Но если он появится снова и

проявит настойчивость? Страшно представить, чем это может обернуться для

нас!

Папа выделил из картотеки для меня с Марго карточки, у которых одна

сторона не заполнена. Они предназначены для учета прочитанных нами книг.

Будем записывать название книги, автора и год. Мой запас слов пополнился еще

двумя: "бордель" и "кокотка". Для новых слов я завела специальную тетрадь.

У нас новый способ распределения масла и маргарина. Каждый получает

свою порцию непосредственно на хлеб. Однако, не всем достается поровну. Ван

Дааны, ответственные за приготовление завтрака, мажут себе раза в полтора

больше, чем нам. А мои милые родители решили не затевать из-за этого ссору.

Жаль: я считаю, что нечестным людям надо платить той же монетой.

 

Анна

 

 

Четверг, 4 марта 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

У мадам появилось прозвище: миссис Бефербрук. Ты, конечно, не

понимаешь, почему, но я сейчас объясню: по английскому радио часто передают

выступления пресловутого мистера Бефербрука о многочисленных, но

малоуспешных бомбардировках Германии. Госпожа Ван Даан не согласна ни с кем,

даже с Черчиллем и со всеми обозревателями новостей, но почему-то

трогательно соглашается с Бефербруком. Поэтому мы решили, что она должна

выйти за него замуж. Наше предложение весьма польстило мадам, и с тех пор мы

называем ее миссис Бефербрук.

На склад скоро придет новый подмастерье, старого посылают в Германию.

Это, конечно, грустно, но для нас оборачивается хорошей стороной, поскольку

новый работник не знаком с планировкой дома. Очень мы опасаемся этих

подмастерьев.

Ганди прекратил голодовку.

Черный рынок процветает. Мы бы обжирались до отвала, если бы у нас были

деньги на все, что там продается. Бакалейщик, поставляющий нам картошку,

закупает ее у комитета сопротивления и доставляет всегда, когда в конторе

только свои: о нас ему известно.

Дышать у нас сейчас нечем, все кашляют и чихают, потому что внизу

перемалывают перец. Стоит кому-то подняться наверх, как тут же раздается

звонкое "апчхи". Госпожа Ван Даан твердит, что ни за что не спустится вниз:

ей станет плохо, если она вдохнет еще больше перца.

Что-то мне папино предприятие не нравится: лишь перец да специи. Должно

быть и что-то вкусненькое, например сладости.

Сегодня утром у нас опять разразилась словесная гроза -- иначе не

назовешь упреки и порицания, исходящие от "благопристойных Ван Даанов" и

направленные на "недостойную Анну". Настоящая буря!

 

Анна

 

 

Среда, 10 марта 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Вчера вечером у нас случилось короткое замыкание, а на улице стреляют

непрерывно. К стрельбе и воздушным налетам никак не могу привыкнуть и каждый

раз ищу защиты в постели у папы. Наверно, думаешь, что я совсем ребенок, но

попробовала бы ты испытать это сама: за грохотом канонады не слышно

собственного голоса. Наша фаталистка миссис Бефербрук чуть не расплакалась и

все шептала: "О, как ужасно громко они стреляют". Лучше бы просто

призналась, что ей страшно.

При свете свечей все кажется не так жутко, как в темноте. Я дрожала,

словно в лихорадке и умоляла папу зажечь свечку. Но он оставался неумолимым,

и мы продолжали сидеть без света. Тут раздался треск пулеметов, это в десять

раз ужаснее, чем зенитки. Тогда мама вскочила с постели и к неудовольствию

Пима зажгла большую свечу. В ответ на его ворчание она сказала: "Ты

считаешь, что Анна - бывалый солдат? И достаточно об этом!"

Рассказывала ли я о других страхах госпожи Ван Даан? Поскольку я даю

тебе полный отчет о наших приключениях в Убежище, ты должна знать и о них.

Недавно ночью госпоже послышался подозрительный шум наверху. Она, конечно,

решила, что это воры, и казалось, даже различала их громкое топанье. В

испуге она разбудила мужа. Почему-то именно в этот момент воры исчезли, и

единственные звуки, которые услышал господин Ван Даан, было испуганное

биение сердца фаталистки. "О, Путти (домашнее прозвище Ван Даана)! Они,

конечно, стащили колбасу и фасоль. А Петер? Он все еще у себя в постели?"

"Ну, уж Петера они точно не украли, спи, пожалуйста, и не нервничай

понапрасну!". Но мадам так и не сомкнула глаз.

А несколько дней спустя все верхнее семейство было разбужено

таинственным шумом. Петер поднялся с фонарем на мансарду, и что обнаружил

там? Полчище больших крыс! Ясно, какие воры нас посещают! Теперь, чтобы по

ночам избавиться от непрошеных гостей, мы укладываем Муши спать на чердаке.

Несколько дней назад Петер поднялся вечером на мансарду за старыми

газетами. Для опоры он машинально ухватился рукой за край люка. И... от боли

и испуга чуть не свалился с лестницы. Оказывается, он положил руку на

большую крысу, а она его укусила. В окровавленной пижаме, бледный, как

платок, на дрожащих ногах он вернулся в гостиную. Да, не очень приятно

погладить крысу, а потом быть укушенным ею. Вот наваждение!

 

Анна

 

 

Пятница, 12 марта 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Представь себе: мама Франк -- борец за права детей! Если завязывается

спор о дополнительной порции масла для юного поколения Убежища и вообще о

всевозможных проблемах молодежи, то мама всегда на нашей стороне и обычно

добивается своего, хотя частенько после основательных ссор.

Банка консервированного языка испортилась. Пир на весь мир для Муши и

Моффи.

Ты еще не знаешь, кто такой Моффи, а он всегда жил в конторе и до

нашего переезда в Убежище охранял склад от крыс. Его "политическую" кличку

объяснить легко (7). Раньше на фирме "Гиз и К°" обитали два кота: один на

складе, другой на чердаке. Если они встречались, то без драки не обходилось.

Складской кот всегда нападал первым, зато чердачный неизменно побеждал. Как

в политике. В итоге первого стали называть Немец или Моффи, а второго

Англичанин или Томми. Томми потом куда-то отдали, а Моффи остался и

развлекает нас, когда мы спускаемся в контору.

Последнее время мы ели так много коричневой и белой фасоли, что я ее

больше видеть не могу. При одной мысли тошнит. Хлеб по вечерам отменили.

Папа сейчас признался, что он не в настроении. Смотрит очень грустно,

так жалко его!

Я просто помешана на книге "Стук в дверь" Инны Будир-Баккер. Прекрасный

семейный роман, только историческая обстановка, война, женская эмансипация

описаны не очень хорошо. Но должна признаться, это все меня мало интересует.

Ужасные налеты на Германию. Господин Ван Даан не в духе. Причина:

сигареты кончаются.

Дискуссия на тему -- съедать или нет запасы консервов -- завершилась

нашей победой.

На меня больше не налезают никакие туфли кроме высоких лыжных ботинок,

но ходить в них дома очень неудобно. Соломенные сандалии за 6.50 я проносила

всего неделю, и они совсем развалились. Может, Мип удастся достать что-то на

черном рынке.

Мне надо подстричь папины волосы. Пим уверяет, что после войны ни за

что не пойдет к другому парикмахеру, так он доволен моей работой. Вот только

я часто прихватываю его ухо!

 

Анна

 

 

Четверг, 18 марта 1943 г.

 

Милая Китти,

 

Турция вступила в войну. Все полны надежд. Ждем сообщений по радио.

 

 

Пятница, 19 марта 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Уже спустя час на смену нашей радости пришло разочарование. Турция,

оказывается, не вступила в войну. Министр сказал лишь, что пора выйти из

нейтралитета. А продавец газет на площади Дам кричал вовсю: "Турция на

стороне Англии!" Газеты, конечно, так и хватали у него из рук. Так этот

радостный слух дошел и до нас.

Банкноты в тысячу гульденов объявили недействительными. Это большой

удар для спекулянтов, нелегальных торговцев, а также тех, что скрывается.

Для размена тысячной купюры необходимо предъявить объяснение: как она попала

в твои руки. Эти купюры можно использовать только для уплаты налогов, и то -

лишь до конца недели. А со следующей недели аннулируются и банкноты в

пятьсот гульденов. У "Гиз и К°" скопилось полно больших купюр с черного

рынка, а налоги фирма давно уплатила вперед.

Для Дюсселя приобрели ручную бормашину, и теперь мне предстоит

серьезное обследование!

Дюссель совершенно безобразным образом игнорирует правила Убежища. Он

посылает письма не только своей жене, но и ведет в свое удовольствие

переписку с разными другими людьми. И при этом просит Марго исправлять его

ошибки в голландском языке. Папа устроил Дюсселю строгий нагоняй и запретил

Марго помогать ему. Кажется, переписка действительно прекратилась.

По радио передали разговор "фюрера всех немцев" с обычными солдатами.

Очень грустно было это слышать. Вопросы и ответы звучали примерно так.

- Мое имя Генрих Шеппель.

- Где был ранен?

- Под Сталинградом?

- Какое ранение?

- Отмороженные ноги и перелом левой руки.

Вот такой марионеточный спектакль по радио. Казалось, солдаты гордились

своими ранами: чем серьезнее, тем лучше. Один - из-за того, что имел честь

пожать руку вождю, не мог от умиления не произнести ни слова. Пусть будет

рад, что сохранил свои руки!

Я случайно уронила мыло Дюсселя и потом еще наступила на него.

Попросила папу выплатить Дюсселю компенсацию, тот может позволить себе

покупку мыла только раз в месяц.

 

Анна

 

 

Четверг, 25 марта 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Вчера вечером мы с мамой, папой и Марго уютно сидели вместе, как вдруг

вошел Петер и что-то прошептал папе на ухо. Мне удалось различить "упала

бочка на складе" и "кто-то возится за наружной дверью". Папа с Петером тут

же спустились на первый этаж.

Марго, хоть и расслышала то же, что я, пыталась меня успокоить. А

испугалась я безумно и, вероятно, побледнела, как мел. Спустя две минуты к

нам пришла госпожа Ван Даан: она слушала внизу последние известия, но Пим

наказал ей выключить радио и как можно тише подняться наверх. А как пройти

тихо по нашей скрипучей лестнице? Еще пять долгих минут, и явился Пим и

почти сразу за ним Петер - оба белые от волнения: они, оказывается, все это

время просидели под лестницей, прислушиваясь к каждому звуку. Сначала все

было спокойно, но вдруг раздались два громких удара, как будто кто-то в доме

хлопнул дверью. Пим мгновенно взбежал к нам, а Петер предупредил Дюсселя, и

тот после долгой возни и канители, наконец, тоже к нам присоединился. Все мы

на цыпочках отправились на этаж выше, в комнату Ван Даанов. Господин лежал в

постели с простудой, и мы, выстроившись у его ложа, рассказали шепотом о

наших опасениях. Каждый раз, когда больной кашлял, мне и госпоже Ван Даан

казалось, что мы умираем от страха. Но вот кто-то сообразил дать больному

кодеин, и кашель немедленно прекратился.

Снова ожидание, но ничто не нарушало тишины. Очевидно, воры

рассчитывали, что дома никого нет и, услышав наши шаги, сбежали. Как назло,

мы оставили радио включенным на английской волне и стулья вокруг него.

Теперь, если дежурные противовоздушной обороны заметят, что дверь взломана и

вызовут полицию, неизвестно, чем это обернется для нас. Наконец папа, Петер

и даже Ван Даан (он встал с постели и оделся) решили спуститься вниз, на

всякий случай они вооружились тяжелым молотком. Дамы, включая меня и Марго,

остались ждать наверху в томительном напряжении. Через пять минут мужчины

вернулись и сообщили, что в доме все спокойно. Все же решили из осторожности

не включать краны и не спускать воду в туалете. А всем от волнения,

разумеется, срочно туда потребовалось, можешь себе представить запах,

оставшийся после наших посещений.

Беда, как правило, приходит не одна. Вот и сейчас так. Во-первых, часы

с башни Вестерторен перестали бить, а это нас всегда так успокаивало.

Во-вторых, господин Фоскейл ушел накануне раньше обычного, и мы не знали,

передал ли он ключ Беп и не забыл ли закрыть дверь на замок.

Но несмотря на все сомнения, мы волновались уже меньше, ведь с четверти

девятого - когда воры дали о себе знать - до половины одиннадцатого все было

тихо. Мы вдруг сообразили, что вряд ли вор ранним вечером, когда еще светло

и на улице есть прохожие, стал бы пытаться взломать дверь. Очевидно, шум

донесся из соседнего склада, где еще велись работы. А из-за тонких стен и

наших страхов мы вообразили себе всякие ужасы.

Все пошли спать, но сон не приходил. Мама, папа и господин Дюссель так

и не сомкнули глаз, а я, если и спала, то совсем чуть-чуть. Сегодня утром

мужчины спустились вниз, чтобы проверить входную дверь. Она была на замке,

все в порядке!

Но происшедшее оставило тяжелый след. Мы, разумеется, рассказали обо

всем в ярких красках всем помощникам из конторы. Хорошо смеяться, когда все

позади! Только Беп понимает нас по-настоящему.

 

Анна

 

P.S. Туалет оказался забитым, папе пришлось палкой проталкивать его

содержимое, включая рецепты консервов из клубники (используемые нами в

качестве туалетной бумаги). Палку он потом сжег.

 

 

Суббота, 27 марта 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Мы окончили стенографические курсы и теперь упражняемся на скорость.

Какие мы все-таки молодцы! Снова расскажу о том, как я тут убиваю время,

иными словами, стараюсь, чтобы дни прошли как можно скорее, и приблизился

конец нашему подпольному существованию. Я обожаю мифы, особенно древние

римские и греческие. Все считают это минутным увлечением, не может же

девочка моего возраста всерьез интересоваться богами. Что ж, так я буду

первой!

Господин Ван Даан простужен, точнее, у него слегка побаливает горло. Но

он поднял вокруг этого гигантскую суматоху: полоскание ромашковым настоем,

компрессы, смазывания, прогревания и плохое настроение в придачу!

Раутер (это весьма высокопоставленный фашист) заявил: "Все евреи должны

до первого июня покинуть страны, находящиеся под властью Германии. Со 2

апреля по 1 мая утрехтская провинция будет полностью санирована (словно мы

какие-то тараканы...), а с 1 мая по 1 июня - северная и южная провинции".

Как больной и ненужный скот, людей гонят к месту убоя. Не буду продолжать,

мысли об этом вызывают лишь кошмары.

Но есть и хорошая новость: немецкую контору по найму рабочей силы

подожгли борцы сопротивления. А несколько дней спустя - и регистратуру. Они

переоделись в немецкую полицейскую форму, обезвредили охрану и уничтожили

кучу важных документов.

 

 

Четверг, 1 апреля 1943 г.

 

Дорогая Китти!

 

Нам сейчас вовсе не до розыгрышей (видишь дату?), скорее наоборот.

Сегодня я опять убедилась в правильности пословицы: "Приходит беда, отворяй

ворота".

Во-первых, у нашего неутомимого оптимиста, господина Кляймана,

случилось вчера желудочное кровотечение, и теперь он должен минимум три

недели оставаться в постели. Не рассказывала ли я тебе, что такие

кровотечения случаются у него довольно часто, и против них нет лекарства.

Во-вторых, у Беп грипп. В третьих, господин Фоскейл на следующей неделе

ложится в больницу. Вероятно, у него язва желудка, и предстоит операция. А в

четвертых, на переговоры приехали клиенты фирмы Опекта из Франкфурта. Папа

все до мелочей обсудил накануне с Кляйманом, а теперь -- поскольку тот

заболел - вместо него надо срочно подготовить Куглера. Господа из Франкфурта

прибыли, и папа очень разволновался. "Ах, если бы я мог спуститься вниз", -

повторял он.

"Так ложись на пол, и ты услышишь все, о чем говорят в директорском

кабинете". Папино лицо просветлело, и вчера в пол одиннадцатого утра он с

Марго (два уха лучше одного) улеглись на пол. Но обсуждение растянулось

почти на весь рабочий день, а папа после обеденного перерыва уже был не в

состоянии продолжать "прослушивание": его буквально скрючило от непривычной

и неудобной позы. В половине третьего я заняла его место, Марго

присоединилась ко мне. Переговоры были длинными и скучными, в результате я

заснула на твердом и холодном линолеуме. Марго боялась до меня дотронуться,

тем более, позвать: вдруг услышат внизу. Через полчаса я проснулась в

испуге, и оказалось, что ровным счетом ничего не запомнила. К счастью, Марго

слушала лучше.

 

Анна

 

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-04-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.191.31 (0.102 с.)