Х. Финский север и Новгород Великий



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Х. Финский север и Новгород Великий



Северная природа. — Финское племя и его подразделение. — Его быт, характер и религия. — Калевала. — Ильменские славяне-кривичи. — Избрание князей и развитие народоправления. — Борьба с Суздалем. — Политические партии. — Мстислав Удалой в Новгороде. — Посадник и другие власти. — Народное вече. — Боярство. — Выборный владыка. — Иоанн-Илия и его преемники. — Ильменская область. — Великий Новгород. — Св. София и Софийская сторона. — Двор Ярославов и Торговая сторона. — Городище. — Юрьев и другие окрестные монастыри. — Руса, Псков, Ладога и другие пригороды. — Карелия, Заволочье, Югра. — Вятская община.

От Валдайского плоскогорья почва постепенно понижается на север и северо-запад к берегам Финского залива; а далее снова возвышается и переходит в гранитные скалы Финляндии с их отрогами, идущими к Белому морю. Вся эта полоса представляет великую озерную область; она когда-то была покрыта глубоким ледяным слоем; вода, в течение тысячелетий накопившаяся от таяния льда, наполнила все впадины этой полосы и образовала ее бесчисленные озера. Из них Ладожское и Онежское по своей обширности и глубине могут быть названы скорее внутренними морями, нежели озерами. Они соединяются между собой, а также с Ильменем и Балтикой такими многоводными протоками, как Свирь, Волхов и Нева. Река Онега, озера Даче, Воже, Белое и Кубенское могут считаться приблизительно восточной гранью этой великой озерной области. Далее к востоку от нее до самого Уральского хребта идет полоса низких, широких хребтов, или «увалов», которую прорезывают три величественные реки, Северная Двина, Печора и Кама, с их многочисленными и иногда весьма большими притоками. Увалы составляют водораздел между левыми притоками Волги и реками Северного океана. Неизмеримые сосновые и еловые леса, покрывающие обе этих полосы (озерную и увалов), чем далее на север, тем более сменяются мелким кустарником и наконец переходят в дикие бесприютные тундры, т. е. низменные болотистые пространства, подернутые мохом и проходимые только в зимнее время, когда они скованы морозами. Все в этой северной природе носит на себе печать утомительного однообразия, дикости и необъятности: болота, леса, мхи — все бесконечно и неизмеримо. Русские обитатели ее издавна сообщили меткие прозвания всем главным явлениям своей природы: темные леса «дремучие», ветры «буйные», озера «бурные», реки «свирепые», болота «стоячие» и т. п. Даже и в южной половине северного пространства скудная песчано-глинистая почва при суровом климате и полном раздолье для ветров, дующих с Ледовитого океана, не могла способствовать развитию земледельческого населения и прокормить своих обитателей. Однако предприимчивый, деятельный характер Новгородской Руси сумел подчинить себе эту скупую суровую природу, внести в нее жизнь и движение. Но, прежде нежели Новгородская Русь распространила здесь свои колонии и свою промышленность, вся северо-восточная полоса России была уже заселена народами обширной Финской семьи. Когда начинается наша история, мы находим финские племена на тех же самых местах, на которых они живут и доселе, т. е. главным образом от Балтийского моря до Оби и Енисея. Северной границей служил им Ледовитый океан, а южные пределы их приблизительно можно обозначить линией от Рижского залива к средней Волге и верхнему Уралу. По своему географическому положению, а также по некоторым наружным отличиям своего типа финское семейство издавна распадалось на две главные ветви: западную и восточную. Первая занимает ту великую озерную область, о которой мы говорили выше, т. е. страну между морями Балтийским, Белым и верхней Волгой. А страна восточных финнов обнимает еще более обширную полосу увалов, средней Волги и Зауралья. Древняя Русь имела для финнов другое общее имя; она называла их Чудью. Различая ее по отдельным племенам, некоторым она присвоила название Чуди по преимуществу, а именно тем, которые, обитали по западную сторону Чудского озера, или Пейпуса (эсты), и по восточную (водь). Кроме того, была еще так наз. Чудь Заволоцкая, обитавшая около озер Ладожского и Онежского и простиравшаяся, по-видимому, до реки Онеги и Северной Двины. К этой Заволоцкой Чуди примыкала и Весь, которая, по словам летописи, жила около Белоозера, но, без сомнения, распространялась на юг по течению Шексны и Молога (Весь Егонская) и на юго-запад до верхнего Поволжья. Судя по ее языку, эта Весь и соседняя с ней часть Заволоцкой Чуди относилась к той именно ветви Финского семейства, которая известна под именем Емь и жилища которой тянулись до берегов Ботнического залива. Северо-западную часть Заволоцкой Чуди составляла другая близкая Еми ветвь, известная под именем Карелы. Один карельский народец, живший на левой стороне реки Невы, носил название Ингров или Ижоры; а другой, продвинувшийся также к самому Ботническому заливу, называется Квены. Карелы оттеснили далее на север в тундры и скалы соплеменный себе, но более дикий народ бродячих Лопарей; часть последних, впрочем, осталась на прежних местах и смешалась с Карелами. Для этой западной Финской ветви существует общее туземное название Суоми. Трудно определить, в чем заключались отличительные черты финнов западных от восточных, а также где кончались первые и начинались вторые. Можем только сказать вообще, что первые имеют более светлый цвет волос, кожи и глаз; уже Древняя Русь в своих песнях отметила западную ветвь прозванием «Чудь Белоглазая». Средину между ними, по своему географическому положению, занимало когда-то значительное (теперь обрусевшее) племя Мери, жившее по обеим сторонам Волги, в особенности между Волгой и Вязьмой. Часть этого племени, обитавшая на нижней Оке, называлась Мурома. А далее к востоку, между Окой и Волгой, находилось многочисленное племя Мордовское (Бурт асы арабских писателей), с его подразделением на Эрзу и Мокшу. Там, где Волга делает крутой поворот на юг, по ту и по другую ее сторону жили Черемисы. Все это Финны собственно Поволжские. На север от них широко расселилось племя Пермское (Зыряне и Вотяки), которое охватило речные области Камы с Вяткой и верхней Двины с Вычегдой. Углубляясь далее на северо-восток, встречаем Югру, т. е. Угорскую ветвь восточных Финнов. Часть ее, жившая между Камой и Печорой, русская летопись называет именем последней реки, т. е. Печоры; а собственная Югра обитала по обе стороны Уральского хребта; потом она стала известна более под именами Вогулов и Остяков. К этой Угорской ветви можно отнести и Башкирское племя (впоследствии почти отатарившееся), кочевавшее в Южном Приуралье. Из башкирских степей, по всей вероятности, вышли предки той Угорской, или Мадьярской, орды, которая турецкими кочевниками была вытеснена из своей родины, долго скиталась в степях Южной России и потом с помощью немцев покорила себе славянские земли на Среднем Дунае. Народ Самоедский, который в этнографическом отношении занимает средину между семействами финским и монгольским, в древности жил южнее, чем в наше время; но другими племенами он постепенно оттеснен на Крайний Север в бесприютные тундры, простирающиеся вдоль прибрежьев Ледовитого океана. Древние судьбы обширного финского семейства почти недоступны наблюдениям истории. Несколько отрывочных и неясных известий у писателей классических, в средневековых летописях, византийских, латинских и русских, у арабских географов и в скандинавских сагах — вот все, что мы имеем о народах финского Севера, вступивших в состав Древней Руси и с давних времен подвергшихся постепенному обрусению. Наша история застает их на низких бытовых ступенях, впрочем, далеко неодинаковых по разным племенам. Более северные народцы живут в грязных шалашах, в землянках или пещерах, питаются травой, тухлой рыбой и всякой падалью или скитаются за стадами оленей, которые их кормят и одевают. Между тем другие их соплеменники, поволжские и эстонские, уже имеют некоторые признаки довольства, занимаются звериным промыслом, скотоводством, пчеловодством и отчасти земледелием, живут большими селами в бревенчатых избах, добывают себе разные предметы утвари и украшений от торговцев, которые посещали их земли. Эти торговцы приходили отчасти из Камской Болгарии, но главным образом из Руси, Новгородской и Суздальской, и меняли свои и иноземные товары у жителей преимущественно на шкуры пушных животных. Вот почему в могильных чудских курганах нередко находим не только изделия туземные, русские и болгарские, но даже монеты и вещи, привезенные из таких далеких стран, как мусульманская Азия, Византия, Германия и Англия. При всей грубости и дикости финские народы издревле были известны своим кузнечным ремеслом, т. е. обработкой металлов. Скандинавские саги прославляют финские мечи, которым приписывают волшебную силу, так как сковавшие их кузнецы вместе с тем слыли за людей искусных в колдовстве. Впрочем, язык финнов и памятники, находимые в их стране, показывают, что слава их ковачей должна быть отнесена к «медному веку», т. е. к искусству обрабатывать медь, а не ковать железо. Последнее искусство принесено на Север народами более одаренными. Прирожденные Финскому племени черты всегда резко отличали его от славян, Литвы и других арийских соседей. Оно непредприимчиво, необщительно, не любит перемен (консервативно), наклонно к тихому семейному быту и не лишено плодовитого воображения, на которое указывают его богатые содержанием поэтические вымыслы. Эти племенные качества вместе с северной угрюмой природой и отдалением от народов образованных и были причиной того, что финны так долго не могли подняться на более высокие ступени общественного развития и почти нигде не создали самобытной государственной жизни. В последнем отношении известно только одно исключение, именно Угро-Мадьярский народ, получивший примесь некоторых прикавказских племен, попавший на Дунай в соседство латинской и византийской гражданственности и основавший там довольно сильное государство благодаря вражде немцев к славянам. Кроме того, из среды финских народцев выдается Пермское, или Зырянское, племя, более других отличавшееся способностью к промышленным, торговым занятиям. Можно было бы к нему отнести скандинавские легенды о какой-то богатой цветущей стране Биармии, если бы ее приморское положение не указывало скорее на Чудь Заволоцкую. Языческая религия финнов вполне отражает на себе невеселый их характер, ограниченное миросозерцание и лесную или пустынную природу, их окружавшую. Мы почти не встречаем у них светлого, солнечного божества, игравшего такую видную роль в религиозном сознании, в празднествах и преданиях арийских народов. Грозные, недобрые существа здесь решительно преобладают над добрым началом: они постоянно насылают разные беды на человека и требуют жертв для своего умилостивления. Это религия первобытного идолопоклонства; преобладающее у арийских народов человекообразное представление о богах было мало развито у финнов. Божества являлись их воображению еще в виде или неясных стихийных образов, или неодушевленных предметов и животных; отсюда поклонение камням, медведям и т. п. Впрочем, у финнов уже в древние времена встречаются идолы, имевшие грубое подобие человека. Все более важные события жизни у них опутаны множеством суеверий, откуда почитание шаманов, т. е. колдунов и гадателей, которые находятся в сношениях с воздушными и подземными духами, могут вызывать их дикими звуками и бешеными кривляниями. Эти шаманы представляют род жреческого сословия, находящегося на первых ступенях развития. Поклонение грозному недоброму божеству наиболее господствовало у восточных Финнов. Оно преимущественно известно под именем Керемети. Этим именем стало называться и самое место жертвоприношений, устроенное в глубине леса, где в честь божества закалывали овец, коров, коней; причем часть жертвенного мяса откладывается богам или сожигается, а остальное служит для пиршества вместе с приготовленным на тот случай одуряющим напитком. Понятия финнов о загробной жизни весьма незатейливы; она представлялась им простым продолжением земного существования; почему с покойником, как и у других народов, зарывалась в могилу часть его оружия и домашней утвари. Несколько менее мрачное религиозное настроение встречаем у западных финнов, которые издавна находились в сношениях с германскими и славянскими племенами и подвергались некоторому их влиянию. У них преобладает почитание верховного стихийного существа Укко, впрочем, более известного под общефинским именем Юмала, т. е. бога. Он олицетворяет видимое небо и повелевает воздушными явлениями, каковы облака и ветер, гром и молния, дождь и снег. Скандинавские саги сообщают любопытный рассказ о святилище Юмалы в легендарной Биармии. В первой половине XI века (1026 г.), следовательно, во времена Ярослава I, норманнские викинги снарядили несколько кораблей и отправились в Биармию, где наменяли у туземцев дорогих мехов. Но этого им показалось мало. Слухи о близ находившемся святилище, наполненном разными богатствами, возбудили в них жажду добычи. У туземцев, как им сказали, был обычай, чтобы часть имущества покойников была отдаваема богам; ее зарывали в священных местах и сверху насыпали курганы. Таких приношений особенно много скрывалось вокруг идола Юмалы. Викинги пробрались к святилищу, которое было огорожено деревянным забором. Один из них, по имени Торер, хорошо знавший финские обычаи, перелез через забор и отворил ворота товарищам. Викинги разрыли курганы и набрали из них много разных сокровищ. Торер захватил чашу с монетами, лежавшую на коленях идола. На шее у него висело золотое ожерелье; чтобы снять это ожерелье, разрубили шею. На происшедший отсюда шум прибежали сторожа и затрубили в рога. Грабители поспешили спастись бегством и успели достигнуть своих кораблей. Рассеянная на обширных равнинах Северо-Восточной Европы, Финская семья жила отдельными родами и племенами в глуши первобытных лесов на ступенях патриархального быта, т. е. управлялась своими старшинами, и, по-видимому, только в некоторых местах старшины эти получили такое значение, что могли быть приравнены к славянским и литовским князьям. Несмотря на свой непредприимчивый невоинственный характер, финские народцы, однако, нередко находились во враждебных между собой отношениях и нападали друг на друга, причем более сильные, конечно, старались обогатиться добычей на счет более слабых или отнять у них менее бесплодную полосу земли. Например, летопись наша упоминает о взаимных нападениях Карел, Еми и Чуди. Эти междоусобные драки, а также необходимость защищать себя от соседей иноплеменников порождали своего рода туземных героев, подвиги которых становились предметом песен и сказаний и доходили до позднейших поколений уже в образах весьма фантастичных. При сем вполне обнаруживается народная финская черта. Между тем как у других народов их национальные герои по преимуществу отличаются необыкновенной физической силой, неустрашимостью и ловкостью, причем элемент волшебства хотя и встречается, но не всегда играет главную роль, финские герои совершают свои подвиги преимущественно с помощью колдовства. Замечательны в этом отношении собранные в недавнее время отрывки западно-финского и собственно карельского эпоса, названные Калевала (страна и вместе потомство мифического великана Калева, т. е. Карелия). В песнях или рунах Калевалы сохранились, между прочим, воспоминания о прежней борьбе Карелов с Лопарями. Главное лицо этого эпоса — старый Вейнемейнен — есть великий чародей, в то же время вдохновенный певец и игрок на «кантеле» (род финской бандуры или арфы). Товарищи его тоже обладают даром волшебства, именно искусный купец Ильмаринен и молодой певец Леминкейнен. Но и противники их также сильны в колдовстве, хотя, конечно, не в равной степени; с той и другой стороны постоянно борются вещими словами, заклятиями и другими чарами. Кроме наклонности заниматься колдовством и слагать руны в этом эпосе отразилась еще любимая черта финнов: влечение к кузнечному ремеслу, олицетворением которого является Ильмаринен. Нельзя, однако, не заметить, что подобные вымыслы при всей плодовитости воображения страдают недостатком живости, стройности и ясности, которыми отличаются поэтические произведения арийских народов.

Хотя финны умели иногда упорно оборонять свою независимость от иноплеменных завоевателей, как это мы видели на примере Эстонской Чуди, но большей частью при своем дроблении на мелкие племена и владения, при недостатке военной предприимчивости, а следовательно, и военно-дружинного сословия они постепенно подпадали зависимости более развитых соседних народов. Так, уже в первые века нашей истории мы находим значительную часть западных и северо-восточных финнов или вполне подчиненными, или платящими дань Новгородской Руси; часть поволжских и поокских народцев входит в состав земель Владимиро-Суздальской и Муромо-Рязанской, а еще часть поволжских и покамских туземцев находится в подчинении у Камских Болгар1. Когда-то в незапамятные времена поселения славянских кривичей, распространяясь далее и далее на север от верховьев Днепра и Западной Двины, отчасти потеснили, отчасти подчинили себе туземные финские народцы. Одна часть этих поселений по реке Великой направилась к Чудскому озеру; другая продвинулась на северо-восток в область верхней Волги; главным же их средоточием сделались прибрежья озера Ильменя. Исток сего последнего, Волхов, послужил славянам прямой дорогой в Ладожское озеро; а отсюда широкая Нева приводила их уже к самому морю. Эта большая дорога к морю навсегда определила в общих чертах дальнейшую историю ильменских славян, много способствуя развитию их торговой предприимчивости. С другой стороны, неизмеримые земли, простирающиеся на север и северо-восток со своей сетью озер и судоходных рек, представляли обширное поприще, где их подвижность и предприимчивость нашли себе свободное поле. Там до самых Уральских гор не встретили они ни сильных народов, ни естественных преград, которые могли бы остановить распространение их господства. По всей вероятности, довольно значительное развитие общественной жизни и деятельности, с которым ильменские кривичи являются в истории, наступило в ту пору, когда к ним пришли южные их соплеменники, т. е. энергичное племя Руси со своим княжеско-дружинным строем, со своими объединительными стремлениями и торговой предприимчивостью. История знает Новгородскую Русь в политическом единении с Киевом и находит киевских князей и посадников как в ее стольном городе, так и в областях. Но это было уже такое время, когда славяно-русское племя здесь достаточно окрепло, имело обширные владения, значительную торговлю, сознавало свою силу и начало стремиться к более самобытной жизни, т. е. к ослаблению киевской зависимости и развитию народоправления. Стремление это выражалось главным образом в сокращении даней, платимых великому князю Киевскому, в расширении прав народного веча и в выборе князей и посадников, излюбленных самим народом. Благоприятные для таких стремлений обстоятельства начались особенно со времен Ярослава I, который, как известно, за оказанные ему услуги предоставил новгородцам некоторые льготы именно в помянутом выше смысле. По крайней мере впоследствии в своих договорах с князьями новгородцы постоянно ссылались на льготные Ярославовы грамоты. После Мстислава Мономаховича соперничество разных ветвей княжеского дома, постепенный упадок великого княжения Киевского и возраставшая самостоятельность областных княжений представляли для Северной Руси полную возможность приобретать все большую независимость от великого князя Киевского и развивать свое народоправление. Новгородцы, смотря по обстоятельствам, получали князей то из рода Черниговских Ольговичей, то из какой-либо ветви Мономаховичей, Волынской, Смоленской или Суздальской. Между тем как в других русских областях княжеские семьи все более принимали характер местных династий, Новгород постоянно выбирал между ними и потому не получил собственного княжеского дома. Но такой широкий выбор князей в свою очередь послужил источником смут и раздоров в самом Новгороде, как это обыкновенно бывает при избирательном правлении, когда избрание не ограничено строго определенными порядками. А подобные смуты и раздоры задерживали укрепление политического строя и давали

возможность каждому сильному властителю вмешиваться во внутренние дела новгородцев, иметь у них приверженную себе боярскую партию и давать им князя из своих рук. Частая смена князей началась в XI веке; а в XII она усилилась до того, что в одном этом столетии переменилось их в Новгороде до тридцати. Редкому князю удавалось оставаться здесь более трех лет сряду; а некоторые были призываемы и изгоняемы по нескольку раз. Рядом с избирательным началом шло стремление стеснить круг княжеской власти во внутренних делах Новгородской земли; поэтому, сажая на свой стол нового князя, вече обыкновенно издавало договорную грамоту и заставляло его присягнуть на исполнение заключенных в ней условий, что и означало принимать к себе князя «на всей воле Новгородской». При таком стремлении к народоправлению, казалось бы, и самое достоинство княжеское становилось излишним для Новгорода. Однако мы видим, что, наоборот, граждане не любили оставаться без собственного князя даже и на короткое время. Очевидно, понятие о княжеском достоинстве было издревле так присуще всему русскому племени и так укоренилось, что никакая часть этого племени не могла представить себе существование без князя и, прибавим, без княжеской дружины, без его двора. Кроме того, отношения к другим частям Руси также не дозволяли думать об устранении княжеского достоинства. Потомство Владимира Великого все-таки смотрело на Новгородскую землю как на свою прирожденную волость, приобретенную потом и великими трудами своих предков, и не потерпело бы совершенного изгнания отсюда своего рода. Принимая к себе того или другого князя, новгородцы на время его княжения состояли в союзе или под покровительством той ветви, к которой он принадлежал, и союз этот противопоставляли притязаниям других князей. Наконец, для каждой области князь почитался необходимым как верховный судья, а главное, как предводитель войска и защитник земли от внешних врагов; причем его собственная дружина, как военное сословие, составляла ядро земской рати. Русская рать в те времена не могла представить себя без предводителя-князя; ему одному она подчинялась безусловно («а боярина не все слушали» — замечает летопись). Следовательно, издревле установившиеся понятия, привычки, отношения к соседям и весь склад Русской земли того времени не допускал мысли об устранении княжеского достоинства в Новгороде, при всем стремлении его к народовластию, при всех сменах и обидах, которые претерпевали там князья. И не только в самом Новгороде князь почитался необходимой властью; но в некоторых важнейших пригородах его замечается стремление иметь своих особых князей. Таковых встречаем иногда во Пскове, Торжке, Великих Луках и Волоке Ламском; города эти лежали на пограничье Новгородской земли и более других нуждались в присутствии князя для защиты от соседей. Вследствие стеснений, которые терпели князья в Новгороде и пригородах, они иногда сами покидали Новгородскую землю; но всегда находились другие, которые охотно заступали их место. Кроме чести быть князем богатого и славного Новгорода, их привлекали сюда большие доходы, получаемые от судебных и торговых пошлин, от земельных угодий и прочих статей, назначенных на содержание князя и его дружины. Едва только Новгородская Русь после Мстислава I почувствовала ослабление своей зависимости от Киевского стола и вообще от Южной Руси, как эта зависимость начала сменяться другой, более суровой: со стороны Суздальского княжения. Уже Юрий Долгорукий начал теснить Новгород и изъявил притязание сажать от себя князя, т. е. держать там своего подручника, или наместника. Суздальский князь, как сильный сосед, имел в своих руках весьма действенное средство смирять строптивых вечников. Он перехватывал новгородских даньщиков, или сборщиков дани, с инородцев в Заволочье. Он не давал пути новгородским купцам через свои земли и тем прерывал их торговые сношения с востоком, особенно с Камскими Болгарами. Он мог прекратить подвоз хлеба из Низовых, или Поволжских, областей и тем произвести в Новгороде дороговизну, а в неурожайные годы и страшный голод. Ему легко было составить себе в Новгороде преданную партию из бояр, имевших земельные владения по соседству с его волостями, из купцов, торговавших с восточными странами, и т. п. Понятен отсюда гордый тон Андрея Боголюбского, который в 1160 г. послал сказать новгородцам: «Ведомо буди, хочу и скати Новгорода добром и лихом». «И с того времени, — замечает летописец, — начались в Новгороде смятения и частые веча». Новгородцы искали защиты от Суздальского князя в союзе с волынскими и смоленскими Мономаховичами или с черниговскими Ольговичами. Известно, как в 1169 г. они с юным князем своим Романом Мстиславичем Волынским отразили многочисленную рать Андрея Боголюбского; но уже в следующем году смирились и приняли князя из его рук. Смуты, наступившие в Суздальской земле после убиения Андрея, на некоторое время дали Новгороду вздохнуть свободно с этой стороны. Но едва во Владимире на Клязьме утвердился младший брат Боголюбского Всеволод III Большое Гнездо, как он еще с большей настойчивостью пошел по следам отца и старшего брата и начал теснить Новгород, чтобы привести его в полную от себя зависимость. Он особенно гневался на новгородцев за то, что те приняли к себе двух его племянников, сыновей старшего брата Ростислава, которые были его соперниками в Суздальской земле. Вскоре потом новгородцы призвали на свой стол одного из смоленских Ростиславичей, Мстислава Храброго, известного в особенности отражением полков Боголюбского от Вышгорода. В 1178 году новгородские бояре приехали в Южную Русь просить Мстислава к себе на стол. Он не желал расстаться с братьями и с отчиной своей. Но его побуждала собственная дружина; старшие братья также сказали ему: «Тебя зовут с честью, ступай; разве там не наша отчина?» В этих словах ясно высказывается общий взгляд русских князей на Новгородскую землю, как на неотъемлемое владение своего рода. Мстислав послушал совета и отправился, хотя ему очень не хотелось покидать Южную Русь. Новгородцы устроили ему торжественную встречу. Архиепископ Илия, измены и прочее духовенство встретили его с крестами, окруженные большой толпой народа; ввели его в собор св. Софии и там посадили на стол. Но недолго пришлось ему здесь княжить. В то время западные новгородские волости подвергались нападениям и грабежу своего исконного врага, Эстонской Чуди. Мстислав созвал вече и предложил поход на «поганых». «Если Богу угодно и тебе, князь, то мы готовы» — получил он ответ. С двадцатитысячною ратью Мстислав вступил в Чудскую землю, пожег и попленил ее и воротился со славой и добычей. На обратном пути он усмирил псковитян, схватил сотских, которые волновали народ и не хотели принимать к себе его племянника Бориса. Мстислав не любил сидеть сложа руки. На следующую весну он уже правил поход на полоцкого князя Всеслава: новгородцы вспомнили, что прадед его Всеслав пограбил их город и отнял у них один погост. Но известно, как заступничество старшего брата, Романа Ростиславича Смоленского, заставило Храброго от Великих Лук повернуть назад. Недаром ему не хотелось сменять благодатный южнорусский край на суровую северную природу; вероятно, он имел какое-то предчувствие. Вслед за полоцким походом Мстислав крепко заболел и скончался (1180). Его с великой честью погребли в Софийском соборе и положили в той самой каменной гробнице, где покоился Владимир, сын Ярослава I. По словам летописи, все новгородцы плакали и причитали над ним, прославляя его труды и благодеяния. Он замечает, что покойный князь был среднего роста, красив лицом и благонравен, любил свою дружину, не жалел для нее имения, равно прилежал к церкви и к духовному чину. «Плакали по нем его братья и вся земля Русская, памятуя его доблести, и все Черные Клобуки не могли забыть его приголубления». Он скончался еще в средних летах и оставил на попечение братьям и боярам своих несовершеннолетних сыновей, Владимира и Мстислава. Первого из них, бывшего, по-видимому, отцовским любимцем, мы видели неудачным князем Псковским во время утверждения немцев в Ливонии. Зато другой сын, Мстислав, прозванный Удалым, вполне поддержал славу своего рода. После Мстислава Храброго новгородцы против Суздальского князя искали опоры в Святославе Всеволодовиче Черниговском, который в то время утвердился на Киевском столе; они выпросили у него сына к себе в князья, с которым и участвовали в походе Святослава на Всеволода III и в битве 1181 года на реке Влене. В следующем году Всеволод отомстил им внезапным нападением на пограничный их пригород Торжок, который он взял после пятинедельной осады и сжег; а много жителей увел в плен. Любопытно, что столкновения Новгородской Руси с Суздальской в то время успели принять несколько народный характер. Суздальская дружина в этой борьбе стоит вполне на стороне своих князей и враждебно относится к строптивым вечникам за их измены, непостоянство, за их союзы с Ольговичами и другими южными князьями, вместе с которыми они иногда совершали разорительные нашествия на Суздальскую землю. Так, когда Всеволод осаждал Торжок, то граждане предлагали заплатить ему за себя окуп; однако в назначенный срок не заплатили. Князь медлил приступом; но дружина его начала роптать: «Мы не целоваться с ними приехали; они, князь, лгут перед Богом и перед тобою». Тогда сделан был приступ, и город взят на щит, т. е. попленен, разграблен и даже сожжен. Суздальцы поступили так жестоко с новоторами «за новгородскую неправду, за то, что в один и тот же день и крест целуют, и клятву преступают». Ввиду подобного разорения в самом Новгороде суздальская партия взяла верх. Граждане выпроводили от себя Святославова сына и просили себе князя у Всеволода. Он дал им свояка, безудельного Ярослава Владимировича. Последний был внуком Мстислава I и новгородской боярыни, сыном того «вертлявого» Владимира Мстиславича, которого мы встречали в борьбе дядей с племянниками за Киевский стол. Сидя в Новгороде, Ярослав, конечно, находился в послушании у суздальского князя; но он, по-видимому, не имел недостатка в уме и мужестве и предпринимал с новгородцами несколько удачных походов на внешних врагов; между прочим, отвоевал у Эстонской Чуди города Юрьев и Медвежью Голову. Он и его княгиня строили в Новгороде храмы и успели составить себе преданную партию. Однако трудно было ладить с непостоянными новгородцами и в то же время угождать Суздальскому князю. В течение семнадцати или осьмнадцати лет Ярослав Владимирович три раза был призываем на Новгородский стол и три раза удаляем из Новгорода; место его заступал кто-либо из смоленских или черниговских князей, смотря по изменчивости новгородских отношений и по тому, какая партия брала верх, суздальская или южнорусская. В последний, третий раз сам Всеволод отозвал его в 1199 г. На его место он послал сначала малолетнего сына Святослава с суздальскими боярами; но спустя несколько лет воротил его домой; причем велел сказать новгородцам: «В земле вашей рать ходит; а сын мой Святослав мал, даю вам сына своего старейшего Константина». Отпуская последнего, Всеволод вручил ему меч и крест с таким словами: «Сыну мой, Константине, на тебе Бог положил старейшинство в братье своей, а Новгород Великий имеет старейшинство княжения во всей Русской земле». Таким назначением и такою лестью Всеволод как ловкий политик угодил новгородцам. Архиепископ Митрофан со всем городом встретил Константина и торжественно в Софийском соборе совершил обряд его посажения на стол (1206 г.). Вместе с тем вече сменило посадника Михаила Степановича и дало посадничество Дмитру Мирошкиничу; а богатая семья Мирошки была главой суздальской партии. Влияние Всеволода на Новгород достигло своей высшей степени. Пользуясь обстоятельствами, он хотел навести страх на людей противной партии; по его наказу суздальские приверженцы убили боярина Алексу Сбыславича на самом вече, без объявления вины, с нарушением всех новгородских прав, и однако народ попустил это убийство безнаказанно. Только пущен был слух, что на другой день в церкви Иакова в Неревском конце показались слезы на иконе Богородицы. Вскоре потом новгородская рать участвовала в походе Всеволода на рязанских князей. По окончании похода он отпустил новгородцев домой, причем щедро одарил их, подтвердив их вольности и уставы, данные старыми князьями, и прибавил на словах: «Кто до вас добр, того любите, а злых казните». Но сына своего Константина удержал при себе, также и посадника Димитрия Мирошкинича, тяжело раненного стрелой при осаде Пронска. Очевидно, в политику суздальского князя входил и тот расчет, чтобы один князь недолго заживался в Новгороде и не слишком усвоивал интересы новгородские. Он опять назначил туда сына Святослава. Но прежде чем последний успел прибыть в Новгород, граждане воспользовались отсутствием князя и слишком буквально поспешили применить на деле слова Всеволода. Долго накоплявшееся негодование на посадника Димитрия и на всю семью Мирошкиничей за их дружбу с Суздалем и лишние поборы с купцов и волостей вдруг вспыхнуло с дикой силой. Против них собралось вече, и прямо с него народ пошел грабить их дворы; после чего дома самого Дмитрия и покойного Мирошки были зажжены; имущество их захвачено, села и челядь распроданы. Все это вечники разделили между собой; награбленного богатства было столько, что пришлось по три гривны на человека; «а кто захватил тайно, о том единый Бог весть и многие с того разбогатели», — прибавляет новгородский летописец. Когда же привезли вскоре тело посадника Димитрия, умершего от своей раны во Владимире, то город хотел совершить над мертвым свою обычную казнь, т. е. бросить его с моста в Волхов. Но архиепископ Митрофан уговорил толпу, и посадника погребли в Юрьеве монастыре подле отца. Захваченные при грабеже его двора «доски», или записи о деньгах, розданных в долг, народ отдал князю Святославу, когда тот прибыл в Новгород. Двух братьев покойного Димитрия и еще некоторых бояр новгородцы поклялись не держать у себя в городе; князь отправил их к отцу во Владимир. Посадником был поставлен любимый народом Твердислав, сын выше упомянутого Михаила Степановича. Но дело на том не остановилось: взрыв против своих бояр, друживших Суздалю, скоро перешел в открытую вражду и к самому суздальскому князю, который только на словах уважал новгородскую вольность. Всеволод прибег к обычным мерам, т. е. стал задерживать в своих волостях новгородских гостей и их товары. Тогда новгородцы тайком вошли в сношение с торопецким князем Мстиславом Удалым. Зимой 1210 года Удалой внезапно явился в Торжке, схватил Святославовых дружинников и заковал в цепи торжковского посадника; а в Новгород послал сказать: «Кланяюсь св. Софье, гробу отца моего и всем Новгородцам; я пришел к вам, слыша о насилии от князей; жаль мне стало своей отчины». Новгородцы тотчас засадили Святослава и его бояр под стражу на Владычнем дворе «до управы с его отцом»; а с Мстиславом отправили большое посольство. Он приехал и с торжеством сел на Новгородском столе. Недолго думая, Мстислав воспользовался одушевлением граждан, собрал значительную рать и пошел на Всеволода. Последний хорошо знал противника и не любил рискованных войн. Он вступил в переговоры и получил мир на таком условии, чтобы новгородцы отпустили его сына с боярами, а он отпустил задержанных гостей и товары. Вскоре Всеволод III умер, и Новгород мог опять свободно вздохнуть с этой стороны, тем более что в Суздальской земле снова произошли смуты и междоусобия. Соревнуя своему отцу, мстившему новгородские обиды на Эстонской Чуди, Мстислав Мстиславич предпринимал на нее два похода: сначала на Чудь Торму к стороне Юрьева и Медвежьей Головы, а потом на Чудь Ереву; причем прошел и попленил Чудскую землю до моря. Но по обыкновению новгородцы не брали городов и не укреплялись в этом крае, ограничиваясь одним разорением, а иногда наложением дани. Захваченную в походе добычу Мстислав ра<



Последнее изменение этой страницы: 2021-04-04; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.235.185.78 (0.035 с.)