Пища для пламени, пища для помыслов

 

 

Поленья –

 

– пылкая юность, опаленная вьюжной стужей, –

усните в моем стихе.

Запомнится ли ваше зеленое зарево,

ваше янтарное сердце?

 

Яркие язычки покоренных слов слизывают тьму бытия.

 

В облаках мы угадываем любые обличья – они

расплываются,

воздушные замки – они сгорают дотла

в огненном разливе зари;

в яростной радости вешних разливов провидим любые

облики или прочитываем на песке

руны пены.

 

Вот чего я хотел бы добиться в своем предсмертном

стихе –

разбить оковы условностей и вернуться к открытой форме.

Леонардо прослеживал строгие лики в пятнах грязи на

стенках, –

так пусть же получат свободу любые

земные призраки.

 

В тот день ты внесла в нашу комнату несколько новых

поленьев –

завтрашнее тепло; оно отвлекло меня… нет,

это был гул огня в очаге,

стрельчатое неистовство искр, озаривших сухие дрова.

 

Я опять возвращаюсь к огню:

там рдеют багряные замки, разливается багровое

зарево,

может быть, это струится животворная кровь земли? –

 

«Посмотри, там в огне саламандра».

 

– танцуют легкие феи, цветет золотистая тьма,

завораживает, колдует.

 

Это было очень давно.

Нет, их там вовсе не было,

тех, кого я увидел, –

 

может быть, я заглянул

в огненный горн мечты,

может быть, только в мечте жили феи и рушились

замки?

 

Так недавно кончилось детство, а мы так легко отказались

от того, чем мечтали стать, –

 

Каждое твое прикосновение рождает первозданную

жажду.

 

– нежданный, неизведанный жар

разгорается на грани сознания.

 

 

АВГУСТОВСКОЕ СОЛНЦЕ

 

 

Божество моего беззаботного сердца, ты властвуешь всем

на сверкающем этом пути.

Но и твой безжалостный жар, опаливший поля,

отступает бессильно

перед сенью ветвей, матерински простерших листву

над своими плодами.

Я пою о таинственных силах земли, дожидаясь

милосердия вечерней зари.

 

 

ПЕСНЯ ПОГРАНИЧНОГО СТРАЖНИКА

 

 

Поверяясь зверем в себе и вверяясь велениям войн,

человек, отринув сомненья, навек отречется от веры.

У границ рассудка окрепнет

ограненное звонким безумием воинство слов.

 

Пограничные стражники бросят свои посты,

прельстившись сияньем стиха –

вожделеющим зверем.

 

– Сновидения, – скажет дотоле неведомый страж, –

сновиденья, мечты никогда

не сулили миру беды.

 

– Утром, по первой страже, я настраиваю гитару;

я пою задремавшему зверю

и явленье поэмы, как верность,

поверяю веленьями войн.

 

Но отринувший веру знает:

зверь никогда не дремлет,

не ведает сновидений,

не спит и не видит снов, –

вожделеющий зверь поэзии

завораживает беспечную стражу,

и нежданно обнажены

границы мировой империи.

 

(Впрочем, воинство не нуждается в помощи.)

 

– Однажды, когда я спал, –

говорит неведомый страж, –

человек отринул одежды, словно отверг сомненья;

одинокий, жаждущий зверь,

он ждал явления песни, повинуясь явлениям войн.

И вот я пел ему песню, которую он жаждал услышать –

я, прославленный песенник, повсеместно известный поэт.

 

– Избранник, избранник, избранник, избранник, – я

пел, –

уверуй, уверуй, уверуй, уверуй, уверуй.

Воинство слов собралось по велению войн,

вечных и светлых, как осиянное небо;

в них, словно в сладостной песне, тоска по любимой –

и вожделение зверя.

 

– Уверуй, уверуй, уверуй, избранник, – я пел.

 

Я стражник, ведомый напевом гитары, я

единственный ведомый миру – отныне и вечно – страж

страстей, вожделений любви, обнаженных границ

империи. Я и гитара.

 

Я пою: уверуй, избранник, –

я, Поэт на Посту.

 

У обнаженных границ, ограненных сверканием утра,

по велению войн собираются орды слов.

 

 

ПУТЬ НАД БЕЗДНОЙ

 

 

Потерянные, мы вышли на лодках в открытое море, в ночь,

и капканом бескрайнего страха смыкается вода за кормой.

Лодки затеряны порознь, и теперь мы одни наконец

под безжизненным пологом неба в оспинах желтоватых звезд.

 

Подожди, любовь моя, не спеши грести, позабудь

нашу любовь, что как нож меж нами в ночи

чертит границу – ее же нельзя перейти

или избыть на зыбком пути к мечте, –

и взрезает ночное молчанье. Соленый дождь в наших ртах;

черная рана смыкается сзади нас.

 

Позабудь сожженные зори, пылкие обещания, смерть,

пустынность бесплодных садов и бесплодье пустынь, и наш путь

на запад, куда мы пришли с тобою, сгорев.

 

Ты уходишь, любовь моя, но любовь твоя помнится мне

отзвуком колокольного зова и солью слез на лице –

шрамами вчерашних потерь, – и теперь наконец

ты легко ускользаешь в сожженный, разрушенный мир.

Груды цемента и пепла. Тускнеет свет,

меркнет над прахом развалин, как дряхлый, бледный закат,

и я остаюсь один в безбрежной ночи.

 

 

ПЕРСЕФОНА [151]

 

Нас постигла великая травма – неисцелима наша потеря.

 

 

Память:

далекая слякотная зима,

колесами и копытами раздавленная трава,

бурая, с проплешинами, земля…

Молва –

шепчутся женщины у древних колодцев,

плачутся листья, шепчутся старики,

ища плавник средь свалок на берегу,

чтоб разжечь огонь в остуженных очагах, –

об ее похищении.

Холодная кровь

становится в остуженных артериях льдом.

 

Шепотный плач и плачущий шепот

стелется надо льдом, над бездною вод,

кружится в багровых воронках от бомб,

стонет над стылыми руинами городов

и замирает – как эфир – в наших легких.

 

Под сенью дуба – прозрачные тени.

Тень за тенью в тенетах грусти.

Страсть этой грусти густо стекает

в тучный от зимнего насилия перегной…

 

Корчась в перегное, наши корни сосут

жизнь из насмерть раздавленных листьев,

из тлена плотно укорененных трупов.

 

Обрызганный семенем лысый Онан[152]

ковылял средь нас иль неистовых женщин,

канувших с яростным Бахусом в вечность,

а потом спокойствие, сумрак под сенью,

листья, осыпанные светом, иль флейта

возвестили нам краткую передышку, и мы

рвемся зеленью из темных ветвей

под светлую музыку флейты, в снах.

 

Тело мое трепетало под солнцем,

корни впивались во тьму, а руки

были осыпаны светом и тенью,

зеленью листьев тянулись к солнцу…

 

Но потерян покой и потеряна Персефона.

В наших сновидениях зарождается тишина

последних, мертво упокоенных снов.

 

Мы знаем зимнее насилие в знаменьях –

осколки скал, потрясение травмы, –

лишь в них мы помним ее похищенье;

под сенью – тени; за тенью – тень;

белоокостенелые щепочки плавника;

влажные от ужаса листья; бессонница,

полная ожидания.

Едва исцелившись,

мы уже дожидаемся нового нападения.

 

ДЖЕЙМС РАЙТ

© Перевод П. Грушко