В доме был мир, в мире – покой

© Перевод А. Кистяковский

 

 

В доме был мир, в мире – покой.

Читатель стал книгой, а летняя ночь

 

Стала словно бы содержанием книги.

В доме был мир, в мире – покой.

 

Содержание рождалось как бы не книгой,

Хотя читатель склонялся над нею,

 

Хотел склоняться, хотел бы

Стать мудрецом, для которого книга

 

Содержит истину, а ночь – мысль.

Мир был покоен – так было надо.

 

Покой углублял содержание книги,

Усиливал мысль, и в доме был мир.

 

Истина в исполненном спокойствия мире,

Где нет иного содержания, – это

 

И летняя ночь, и дом, и покой,

И читатель, склоненный над книгой.

 

 

ЛЮДИ, КОТОРЫЕ СЕЙЧАС ПОГИБАЮТ

© Перевод В. Британишский

 

 

Господь и ангелы поют, чтоб мир уснул.

Огромная луна горит над горизонтом,

 

И стали вновь слышны сверчки в траве. Луна

Вновь разжигает потухшие воспоминанья.

 

Он лежит в постели, а вечер ночной дует в окно.

Колокола звонят и звонят. Это не сон. Это желанье,

 

Да, конечно, желанье… неудержимое,

Пробудившее в полночь, приподнявшее на постели,

 

Приковав его взгляд к подушке, черной, как траур,

В этой трагической комнате… желанье отчаянное,

 

Как самый сильный инстинкт. Желанье чего?

Он сам не может понять, мучительно думая.

 

Но жизнь понимает, она выполняет желанье,

Пристально вглядываясь в голову на подушке,

 

Более яркую, чем лик Христа на платке

Святой Вероники, эту говорящую голову,

 

Ведающую последние истины, лишенную тела,

С губами, распухшими от мятежных, мучительных криков,

 

Голову одного из людей, которые сейчас погибают,

Прилегшую на подушке, чтоб здесь отдохнуть

и высказать,

Высказать наконец, слог за слогом, слово за словом,

То, что погибший высказал только делом.

 

Господь и ангелы, это было желанье того,

Чья голова лежит здесь. Ради этого он погиб.

 

О демагоги, продажные, платные люди,

Видите мученика, и губы его в крови!

 

Смерть его – это вера его, хоть смерть – это камень.

Он любил эту землю, он имел, за что умереть.

 

Ветер ночной веет над спящим, который

Пристально вслушивается в слова, что вещает жизнь.

 

 

РИТМЫ ВОЙНЫ

© Перевод В. Британишский

 

 

I

 

Лишь в этот вечер я снова увидел на горизонте

Эту вечернюю звезду, в начале зимы, звезду,

Которая весной воцарится в западной части неба,

Снова… как будто вернулась, как если бы жизнь

вернулась,

Не молодостью сына и дочери, не местностью,

напомнившей молодость,

Но как если бы вечер застал меня вдруг самого,

Молодого, быстро идущего, в моем собственном настоящем.

 

 

II

 

Это было как внезапное время в мире без времени,

Этот мир, это место, эта улица, где я находился

Без времени: ведь то, чего нет, не имеет времени,

Не имеет ничего, кроме «было», кроме немой

неподвижности

Перед лицом этих армий, армий без музыки,

Без барабанов и труб, командиры безмолвны, оружие

Брошено и лежит на земле, полный разгром.

 

 

III

 

Что было делать звезде в этом мире, освещенном его,

В пустых небесах над Англией и над Францией

И над немецкими лагерями? Звезда светилась отдельно,

И все‑таки именно это поможет держаться – этот

Отдельный от нашего прошлого и отдельный

От нашего будущего, этот вечно живущий,

Вечно движущийся и дышащий, вечный огонь,

 

 

IV

 

Как настоящее, но завершенное и разрешившееся,

Не символ, но то, что символом обозначается,

Нечто живое в небе, неизменное, несмотря на то что

Небо меняется. Лишь в этот вечер я снова

Увидел ее, в начале зимы, и снова я шел, бежал,

Снова я жил, был, снова свободно вздохнул,

Воспрянул снова и вспыхнул снова, время вспыхнуло

снова.

 

ДЖОН КРОУ РЭНСОМ

 

ГОЛУБЫЕ ДЕВУШКИ

© Перевод П. Грушко

 

 

Среди лужаек, в юбках голубых,

Под башнями в колледже вашем строгом, –

Вольно вам верить дряхлым педагогам,

Брюзжанью их.

 

Повязкой белой волосы убрав,

Не думайте о днях в их беглой смене,

Подобно птицам голубым, чье пенье

Не молкнет среди трав.

 

Цветите, голубейте в добрый час,

Но я – кричать хочу, забыв приличья:

Как мимолетна красота девичья,

Никто ее не спас!..

 

Есть женщина – ей холодно и в пледе,

А речь ее отрывиста и зла,

И глаз голубизну застлала мгла,

А ведь еще недавно эта леди

Красивее любой из вас была.

 

 

СТАРЫЙ ОСОБНЯК

© Перевод П. Грушко

 

 

Словно лазутчик, тая́ под невинною миной

Взгляд чужака, я брел, любуясь тайком

Старым домом, царящим над далью туманной,

Воздух его застойный дразня табаком.

 

Здесь древность, после тошнотных шато над Луарой,

Светилась по‑новому: это была красота

Не для дошлого доки, чьей эрудицией серой

Воспитанная публика по горло сыта.

 

Здесь было одно из южных поместий: вдоль склонов

Ни аркад, ни башен, ни строгих защитных валов,

Достаток (но голуби вместо ленивых павлинов),

Обряды мрачные (вместо пышных балов).

 

И вправду, наверное, здесь же, в поместье,

Были надгробья, сюда катафалк привозил

Здешних усопших. Казалось, ты на погосте,

Если б не жимолость, вьющаяся между стропил.

 

Надежность сквозила в прямизне его линий,

То скрытых деревьями, то проступавших вблизи,

Цвет кирпича был цветом долгих агоний.

Его недреманное сердце за зелеными жалюзи

 

Взывало: хотя я давно уже необитаем, –

Моим будуарам, удобным для человеческих чад,

Грешно пустовать, пугая прохожих застоем,

Войди, человек, обнови мой старый уклад…

 

И с безрассудством того, кому судьба улыбалась,

Я бронзовым молотком попросил у дверей

Впустить меня и – как подаянье, как милость –

Дать каплю мудрости из его замшелых ларей.

 

Напрасно. Безмолвие отозвалось печальным

Биением сердца, но разве холодный отказ

Смирит археолога в его блужданьях по штольням,

Где даже тупик не отнимет надежды на лаз?

 

«Старая леди больна», – сказал мне худущий,

Закутанный, хмурый привратник, схожий, как брат,

С кривою служанкой и садовницей тощей,

Просившей покинуть господский готический сад.

 

Старое зданье неотвратимо ветшало. Щебенка

Газон погребет, как листва, на веки веков,

И летописца не встретит ни госпожа, ни служанка,

И антиквар не потрогает выщербленных черепков.

 

И я о себе подумал, увидев, как нежно

Перышком ветхим в истому полдня дымок

Вьется из трубки, – и, вздрогнув, вышел отважно

В мир, не менее зыбкий, чем этот мирок.

 

 

КОНРАД В СУМЕРКАХ

© Перевод П. Грушко

 

 

Конрад, Конрад, что ж ты, старина,

По сырому саду бродишь дотемна?

Трешь напропалую озябшие колени,

Словно хочешь отогреть вешнее виденье –

Лес Арденнский в памяти пробудить от сна.

 

В старческом загривке невралгия ноет,

Булькает насосом Конрадова грудь,

По щиколотку ноги в листве и перегное –

Конрад, Конрад, об астме не забудь!

 

Толстые стены выведены ровно,

Не поленья у него в очаге, а бревна;

Теплые шлепанцы, трубка с табаком,

Поджаренные хлебцы, масло, вдосталь чая.

Жаль, спина у Конрада не совсем прямая,

И глумится осень над бедным стариком.

 

Осень в наших краях – до чего пустынна!

Не сыскать на земле ничего бедней

(Даже под землею, где вода и глина):

Как ботва намокшая, цвет у этих дней,

Что, дымя в камине, не согреет дома,

Как тряпье, истлевшее на сыром ветру;

Лица у людей – как блеклая солома,

Мокшая под ливнем, превшая в жару.

 

 

АНТИЧНАЯ ЖАТВА

© Перевод В. Топоров

 

 

Уже пожухнув, держатся листы.

Настала жатва; чем богата нива?

Горстями зерен, собранных ревниво.

Страна стара; поля стоят пусты.

И горсточка людей – сухих, как эти

Скудные злаки; и одних на свете.

 

«Накаркает погибель воронье».

Пусть чудится повсюду птичье пенье

Юнцам – презренье к смерти есть забвенье.

А что она сулит нам? – Забытье.

Терпенье – вот единственная вера.

Все остальное – глупая химера.

 

А почему так тучен этот клок Земли? –

«Здесь похоронены герои‑

Конфедераты, эту землю кровью

Смочили». – А! – Трубя в Роландов рог,

Взыграла память старческая. В клети

Сердец пересыпают лихолетье.

 

Охотники Роландов ритуал

Еще блюдут. Их рог, их псы, их ружья,

Их рыцарская праздность. И обложат

Лису. И, уповая на финал

Не меньше, чем они, она помчится

Кругами, как вакхическая жрица.

 

И все ж вначале жатва; желтизна

Бронзовочасья Господа и поля –

И зарожденье смертоносной пыли,

Уже готовой опуститься на

Растения, камения и лица.

Мечтатели, пора поторопиться!

 

О юность голорукая, трудись

Над бронзой поля. Это изобилие

Недолгое, меж зеленью и пылью,

Есть символ Богоматери. И мысль

О том, что воздаянья по заслугам

Нет на родной земле, отринь с испугом

 

И в исступленье клятву прокричи:

«Да будет град, и снег, и лед по рекам,

Но недостоин зваться человеком

Тот, кто забыл, что вечно горячи

Лучи любви небесной, и за сотню

Чрезмерных благ удел покинул отчий!»

 

И у Нее – морщины на лице.

Но любит нас – сегодняшних, вчерашних,

Мелькнувших, пусть на миг, на этих пашнях,

Навек пропавших. Думай о конце

Своих трудов и дней в боях и брашнах –

Бесстрашней думай. Думай о Творце.