ТОП 10:

МЕТОДЫ ИНТЕРПРЕТАЦИИ КУЛЬТУРЫ



Франц Боас. Некоторые проблемы методологии общественных наук *

*Boas F. Some Problems of Methodology in the Social Sciences//The New Social Science. Ed.: White, Leonard D. University of Chicago Press, 1930. P. 84-98.

Желая высказаться по поводу некоторых проблем методологии общественных наук, позволю себе ограничиться теми их аспектами, с которыми я имею дело как антрополог.

Как заметил недавно Зиммель, развитие социальных наук многим обязано общей тенденции нашего времени подчеркивать взаимосвязь естественных феноменов, а также социальному напряжению, нарастающему в условиях нашей цивилизации. Мы признали, что индивида можно понять лишь как часть общества, к которому он принадлежит, а общество — лишь через взаимоотношения составляющих его индивидов. Прежняя экспериментальная психология исходила из допущения, что индивид существует как бы в вакууме, что умственно-психическая деятельность зиждется в значительной мере на органически обусловленном функционировании структуры индивида. Эти взгляды разительно отличаются от новых, сторонники которых рассматривают индивида (даже самого юного), исходя из его реакций на общее, особенно социальное, окружение. Такой подход позволяет легко обозначить проблемы социальных наук. Эти проблемы затрагивают типы реакций индивидов (изучаемых индивидуально или как членов социальных групп) на внешние стимулы, взаимодействие такого рода реакций и социальные формы, возникающие в этих процессах.

Можно выделить ряд явно общезначимых социальных тенденций и изучить как формы, в которых они выражаются, так и их психологические основы. В этом случае нашему анализу откроются координация и субординация индивидов, причины внутренней сплоченности социальных групп и их враждебность к аутсайдерам, имитации чужеземных форм и сопротивления внешним влияниям. Результаты такого исследования могут быть обобщены в виде системы форм, развивающихся под влиянием этих напряжений, или в виде социальной психологии, анализирующей эти формы с точки зрения их психологической мотивации.

Подобный подход основан на признании существования общезначимых социальных тенденций. Но здесь возникает вопрос, требующий ответа еще до всякой попытки синтеза, а именно: какие социальные тенденции являются и общечеловеческими характеристиками? Именно здесь легко ошибиться. Наше поведение во многом автоматическое. Кое-что в нем инстинктивно (т.е. органически обусловлено). Куда более обширная его сфера управляется обусловленными реакциями, т.е. реакциями, закрепившимися под влиянием определенных ситуаций, которые воздействуют на нас постоянно и так давно, что мы уже не осознаем свое поведение и обычно даже не помышляем о возможности других его вариантов. Поэтому важнейшая задача обществоведов — критически дифференцировать общезначимое, т.е. присущее всему человечеству как таковому, и специфически значимое, т.е. характерное для определенных типов культуры. Это — одна из проблем, заставляющая нас внимательно изучать культуры, которые в сравнении с нашей видятся бесконечно малыми. Их изучение позволяет уяснить как общечеловеческие, так и свойственные отдельным обществам тенденции.

Другая перспектива обозначится, как только встанет вопрос о том, встречаются ли характерные признаки человеческого общества также и в мире животных и не представлены ли они там еще шире? Отношения индивидов или групп людей можно рассматривать трояким образом: 1) как отношения к органическому и неорганическому внешнему миру; 2) как взаимоотношения членов одной социальной группы; 3) как отношения, которые мы за неимением лучшего определения назовем субъективно обусловленными. Этим термином обозначены отношения, которые складываются постепенно и предполагают ценностно-смысловую оценку человеческих действий как хороших и дурных, верных и ошибочных, прекрасных и безобразных, целесообразных или вынужденных. Отношения с органическим и неорганическим внешним миром завязываются в поисках средств пропитания, укрытия от непогоды и при соприкосновении с естественными географическими границами. Отношения внутри социальной группы включают в себя отношения полов, обычаи формирующихся социальных групп и их типы. Эти фазы бытия, по всей видимости, характерны и для животных. Их потребность в пище обусловлена биологически и сообразована с географическими условиями обитания. Эта особенность поведения, как и привычка создавать запасы, также объединяет человека с животными. Подобно группам людей, сообщества животных нуждаются в защите от сурового климата и врагов, и удовлетворяют эту нужду за счет естественных укрытий и логовищ. Не меньшую роль в их жизни играют и внутригрупповые отношения. Отсюда явствует, что доступная наблюдению область социальных явлений не замыкается человеком, но распространяется и на животный мир, почему и уместен вопрос: в чем сходны сообщества людей и животных?

Грань, разделяющая социальное поведение человека и животного, ясно проступает лишь в области тех отношений, которые мы обозначили как субъективно обусловленные. Но даже и здесь она не может считаться абсолютной. Родительская любовь, подчинение индивида общественным нуждам, защита индивидуальной и общественной собственности — все это присутствует в жизни как людей,так и животных; не поддаются строгому разфаничению психологические мотивировки тех и других в сходных обстоятельствах. Даже то, что обычно признают исключительно человеческим свойством, например способность к изобретениям или эстетическому наслаждению, вряд ли полностью отсутствует в животном царстве.

Называя поведение животных инстинктивным по преимуществу, мы подразумеваем, что оно в значительной мере органически обусловлено, а не сформировалось под влиянием дрессировки. Однако мы хорошо знаем, что животные поддаются обучению, и многое в их поведении говорит о благоприобретенных навыках.

Разница между человеческой культурой и поведением животных определяется колоссальным множеством благоприобретенных навыков, последние же зависят от того, что мы назвали субъективно обусловленными отношениями. Для большей ясности скажем, что следы бесспорно человеческого труда палеолитической эпохи создают впечатление нерушимой стабильности во множестве поколений. Из этого можно сделать вывод о слабости субъективно определимых отношений и о том, что жизнь всецело обусловлена внешней связью с миром и фиксированными формами социального контакта. Постоянно нарастающий темп изменений, о котором мы узнаем благодаря изучению доисторического общества и последующей истории человечества, говорит о возрастающей роли субъективно обусловленных реакций. Что же касается многообразия форм, со временем развившихся под их влиянием, то здесь встает, как одна из важнейших и требующих самого пристального внимания, проблема общечеловеческого и специфического (т.е. характерного для конкретных обществ).

Мы можем установить, что определенные отношения носят общечеловеческий характер, но в каждом обществе имеют специфические формы, а в некоторых обществах, вследствие сильного социального давления, кажутся и вовсе упраздненными. Было бы серьезной и опасной методологической ошибкой мыслить форму неотделимой от отношения. Возьмем, к примеру, стыдливость. Определенные ее формы встречаются везде, но они могут быть совершенно несходны по характеру. Наиболее распространенные формы стыдливости связаны с принятием пищи, физиологическими выделениями и сферой половых отношений. В настоящее время едва ли возможно определить общечеловеческие корни стыдливости и сделать их доступными для изучения. Не подлежит сомнению, что специфические формы воспитываются данной культурой, однако налицо и некий общечеловеческий остаток, не поддающийся адекватному определению. Все попытки отделить в этой сфере специфически-культурную форму от общечеловеческой не отменяют других сфер, где специфически-культурный характер явления не опознается с достаточной ясностью. Метод исследования должен основываться на сравнениях и рассмотрении аналогичных явлений в том виде, в каком они встречаются в конкретных культурах.

Исследования такого рода таят угрозу отождествления совершенно разных явлений по признаку внешнего сходства. Это подтверждает весьма распространенная интерпретация первобытных обрядов инициации, которые мы любим связывать с изменениями ментальной сферы, сопутствующими наступлению половой зрелости. У меня же нет сомнений, что эти обряды не имеют ничего общего с ментальными отношениями, близкими нашим и созданным нашей цивилизацией. Куда вероятнее их связь (имеющая множество форм) с превращением подростка в полноправного члена племени. Очень возможно, что происхождение этих ритуалов следует рассматривать с учетом всего многообразия социальных условий. Необходимо принять во внимание и реальный возраст их участников, далеко не всегда совпадающий с наступлением половой зрелости.

Обратим внимание и на опасность отождествления социальных явлений, которым мы даем порой сходное наименование. Сошлемся здесь на работы Голденвейзера о тотемизме; многообразие способов исчисления потомства по материнской линии также говорит о разном происхождении многих аналогичных по виду обычаев.

Таким образом, проблема смещается, и сводится уже не к выявлению фундаментально-психологических причин универсальных форм поведения, а к уяснению того, почему разные психологические мотивы ведут к развитию внешне сходных форм, и наоборот: почему внешне сходные формы обусловлены разными психологическими мотивами. Сколько бы ни казалось, что намеченные здесь проблемы принадлежат скорее области социальной психологии и социологии, успешное их решение возможно лишь на антропологическом материале.

Обратимся к другому вопросу, затрагивающему преимущественно антропологию, но имеющему касательство и к другим социальным наукам. Если я верно представляю себе историю социологии, она выросла из постепенного признания интеграции культуры. У нас есть экономические, политические, педагогические и лингвистические дисциплины как отдельные отрасли знания, но нет научного взгляда, способного уловить то, что присуще им всем, нет способа определить взаимодействие этих различных аспектов культуры. Та же трудность и поныне стоит перед антропологией. Большая часть антропологических исследований информирует нас об экономической жизни, изобретениях, социальной структуре, религиозных верованиях, искусстве и т.д. множества племен таким образом, словно это — нимало не соприкасающиеся и не влияющие друг на друга области человеческого бытия. В тех случаях, когда нам доступна более полная информация, мы можем изучить их внутреннее развитие и внешние влияния, которыми объясняется их своеобразие в конкретных культурах.

Понимание чужой культуры достигается лишь через анализ множества ее аспектов. К тому же каждый ее элемент несет на себе отчетливые следы изменений, совершившихся во времени и вызванных действием внутренних сил или влиянием иных культур. Всесторонний анализ непременно должен учитывать фазы развития, ведущие к возникновению наличных форм. Я не предполагал обсуждать здесь методы частичной реконструкции истории первобытных культур, к которым принадлежат люди, не имеющие письменности и надежной устной традиции. Замечу лишь, что наш принципиальный подход к ним основан на археологических данных, на учете географического распространения и на методах, аналогичных тем, которые так успешно применялись в изучении предыстории и истории европейских языков. И как показано выше, анализ следов исторического развития в культуре дает нам историю каждого отдельного ее аспекта: языка, изобретений, экономики, социальной системы, религии и т.д.

С другой стороны, он не обеспечивает нас достаточной информацией о взаимодействии всех перечисленных аспектов первобытной культуры, хотя оно, несомненно, существует. Суровый охотничий быт не оставляет эскимосу длительных передышек, и то, что бушмены и аборигены Австралии вынуждены передвигаться лишь пешком, естественным образом ограничивает маштабы их хозяйства. Необходим синтез элементов культуры, позволяющий глубже проникнуть в ее природу.

Некоторые направления науки стремятся объяснить всю многосложность культурной жизни условиями одного порядка. Так, в качестве важнейшей культурной детерминанты в настоящее время нередко называют расу. После честолюбивой попытки Гобино объяснить национальные особенности расовыми свойствами и доказать, что наследственность — источник всех индивидуальных черт, вера в могущество этих факторов нашла много приверженцев. Я же полагаю, что идея всецелой зависимости культуры от расы до сих пор не получила ни одного убедительного подтверждения. Несомненно, культуры и расовые типы в географическом отношении распространены так. что каждому ареалу присущ особый расовый тип и особая культура, но отсюда не следует, что первый определяет последнюю. Столь же несомненно и то, что каждый географический ареал имеет особое геологическое строение и специфическую флору и фауну, но это не значит, что наличие тех или иных видов растений и животных определено геологическими слоями. Главная ошибка современных теорий заключается в смешении индивидуальной и расовой наследственности. Наследственность передается лишь по линии прямого потомства. Ни у одной из ныне существующих рас нет единой родословной, и это не позволяет заключить, что ментальные свойства нескольких избранных семейных линий есть достояние всех представителей расы. Наоборот, все большие расы столь многолики, а функциональные признаки составляющих их наследственных линий столь различны, что можно отыскать сходные линии во всех расах, и особенно — в тесно связанных локальных типах и подразделениях одной расы. Будучи социально значимыми, наследственные особенности имеют и культурную ценность — например, во всех случаях расовой дискриминации или в тех культурных условиях, где какая-то особо одаренная линия оказывает формирующее воздействие на культуру как таковую. Но всякая попытка объяснить культурные формы чисто биологическими факторами обречена на неудачу.

Другое научное направление устанавливает связь этих форм с географическими условиями. Этой проблеме посвятили себя Карл Риттер, Гюйо, Ратцель, Видаль де ла Блаш, Жан Брюн. С точки зрения антрополога их попытки остались неудовлетворительными. Культурная жизнь во многих и важных отношениях, несомненно, ограничена географическими условиями. Отсутствие богатой витаминами пищи в Арктике или камня на обширных пространствах Южной Африки, недостаток воды в пустынях — возьмем лишь эти, общеизвестные факты — вносят в человеческую деятельность вполне определенные ограничения. С другой стороны, легко доказать, что многие конкретные черты той или другой культуры связаны с благоприятными географическими условиями. Это особенно очевидно в современных цивилизациях, где использование природных ресурсов достигло несравненно большего совершенства, чем в первобытном обществе; и вместе с тем даже на примере нашей цивилизации видно, что географические преимущества сказываются лишь там, где культурные условия позволяют извлекать из этого выгоду. Применение каменного угля в качестве топлива, обогащение руды, добыча и обработка драгоценных металлов, изготовление бумаги из древесины и т.п. — все это изменило наши отношения с окружающей средой. Неудивительно, что при ограниченном использовании природных ресурсов и большем разнообразии малых изобретений первобытного человека воздействие окружающей среды на его жизнь было далеко не таким определяющим, как в наше время. Природная среда стимулирует развитие уже существующих культурных навыков, но не имеет самостоятельной творческой силы. Плодородная почва не породит земледелие, удобные для судоходства воды не создадут флот, избыток леса не обернется улицей из деревянных домов. Но там, где сельское хозяйство, навигация и архитектура уже существуют, их развитие стимулируется и отчасти направляется географическими условиями. Более того, одни и те же природные условия по-разному воздействуют на культуру в зависимости от культурного уровня народов. Индейцы, не знавшие лошади, осваивали восточные равнины нашей страны иначе, чем те, у кого она была; по-разному влияли природные условия и на жизнь сельскохозяйственных, скотоводческих или промышленных поселений своего времени.

Интерпретация культуры с точки зрения географической среды бессмысленна, ибо мы не знаем ни одной культуры, возникшей как прямая реакция на географические условия; можно говорить лишь о той или иной степени их влияния на все известные нам культуры. Географическое положение племени — например, возможность незатрудненных и многосторонних контактов с соседями иных культур либо, наоборот, изолированное проживание в труднодоступных районах — безусловно воздействует на развитие культуры, ибо внешние влияния, освоение новых направлений практической и интеллектуальной деятельности служат важными предпосылками культурных перемен. Но пространственные отношения создают лишь возможность контакта, относящегося уже к культурным процессам и потому несводимого к географическим условиям.

Недалеко от географической ушла и экономическая интерпретация культурного развития. Ранние попытки Моргана связать социальную организацию и экономические условия оказались ошибочными; не больше успеха имело и более недавнее выведение культурных форм исключительно из экономики. Конечно, культура теснее связана с экономическими, нежели географическими условиями, и одна из причин этой связи в том, что экономика — часть культурной жизни. Но эти условия — не только детерминанты, но и детерминируемые величины. В экономической жизни как таковой ничто не может сделать человека земледельцем или пастухом. Эти виды человеческой деятельности развиваются из опыта общения с растительным и животным миром, имеющего лишь косвенное отношение к экономическим условиям. Еще труднее вывести из экономических нужд сложные социальные формы, религиозные представления и художественные стили. В этих сферах общественной жизни детерминантами оказываются всякого рода ментальные отношения. Экономические условия, несомненно, определяют действенность этих отношений, затрудняя или облегчая их. Там, где нет времени на художественную деятельность, неоткуда взяться процветающему искусству, а кочевая жизнь без специальных транспортных средств препятствует накоплению крупных богатств. Наоборот, досуг и оседлый быт стимулируют промышленное развитие, а следовательно, и возникновение и постепенное совершенствование искусств, но сами по себе не могут создать ни нового производства, ни нового художественного стиля.

Итак, можно констатировать малую результативность наших попыток определить общие законы культурной интеграции. Мы вправе допустить тесную связь религии и искусства, но сравнительное их изучение покажет, что искусство — всего лишь средство выражения религиозных представлений, а это не самое ценное наблюдение. В некоторых случаях религиозная значимость произведения искусства ведет к зарождению более высокого стиля или, наоборот, является причиной небрежности мастера (например, в связи с заведомо недолговечным использованием изделия). В других примерах художественное выражение религиозных идей оказывается под запретом. Тем не менее в каждом примере интеграции искусства и религии мы вправе усмотреть важный социальный признак. То же можно сказать по поводу социальной организации и производственной деятельности. Нет общезначимого закона, охватывающего все фазы их отношений. Простые производства уживаются со сложными типами организации, и наоборот, а разделение труда свойственно племенам, культивирующим совершенно разные виды занятий. Отсюда следует только то, что при определенных различиях и общей потребности в более интенсивном производстве разделение труда становится насущно необходимым. Словом, есть опасность, что неоправданно широкие обобщения станут общим местом изучения культурной интеграции.

Во многом это объясняется спецификой социальных наук (особенно антропологии) как наук исторических. Отличительным признаком Geisteswissenschaften [гуманитарных дисциплин (нем.)] обычно считают преимущественное внимание к единичному, главной же исследовательской задачей — анализ множества связей, раскрываемых в частных явлениях. Наличие общих законов констатируется этими дисциплинами лишь там, где все взаимонезависимые ряды явлений демонстрируют общие свойства; действие же любого из этих законов всегда ограничивается группой, объединенной такими свойствами. В сущности, это справедливо не только в отношении к Geisteswissenschaften, но и ко всякой науке, имеющей дело со специфическими формами. В центре внимания астронома — не общие законы физики и химии, а реальное местоположение, движение и строение звезд. Геолог занят пластами и перемещением земной коры и говорит о законах лишь при столкновении с постоянно повторяющимися явлениями. Дело не в том, много ли он обобщит, а в том, что все его обобщения связаны с конкретными и специфическими формами. То же и в социальных науках. Первая наша задача — анализ явлений. Чем крепче мы держимся конкретных форм, тем весомее наши обобщения. Вот почему сведение социальных явлений к замкнутой системе законов, которые были бы действительны для каждого общества и объясняли его структуру и историю, не внушает нам никаких надежд.

Такой вывод подводит нас к другой методологической проблеме.

Попытки связать различные аспекты культуры подразумевают изучение динамики их взаимоотношений. Материал, которым мы располагаем, — это аналитическое описание культурных форм, что в соединении с трудностями, сопутствующими любому этнологическому исследованию, приводит к излишней стандартизации привлекаемых данных. Эти данные — каталог изобретений, институтов и идей, но мы ничего (или почти ничего) не знаем о том, как живет индивид при этих институтах, изобретениях и идеях и как воздействует его деятельность на культурную группу, к которой он принадлежит. Между тем, информация по этим вопросам остро необходима, поскольку динамику социальной жизни можно понять лишь через изучение реакции индивида на культуру, в которой он живет, и его влияния на общество. Только на этой основе возможно истолкование многих аспектов культурных изменений.

Надо понять, что исторический анализ ответа на эти вопросы не даст. Доскональное знание истории языка не объяснит нам, как носитель данного языка в нынешней и единственной известной ему форме реагирует на его применение. Знание всех перипетий распространения ислама в Африке и его влияния на население Судана не поможет нам лучше понять негра, живущего в современной культуре. Наличные условия могут объективно познаваться лишь в их историческом контексте. Эти условия воздействуют на живущего в них индивида, индивид же воздействует на них постольку, поскольку позволяет наличное их состояние. Знакомство с историей помогает понять эти условия, но не индивида, впитавшего все элементы культуры. При исчерпывающем знании всего биологического, географического и культурного контекста общества, при самом детальном знакомстве с различными типами реакций всего общественного организма и отдельных его членов на эти условия мы сможем объяснить поведение общества, не обращаясь к его истокам. Ошибка прежней антропологии заключается в использовании некритически собранного конкретного материала для исторических реконструкций, не представляющих ценности. Современная же антропология повинна, как я понимаю, в чрезмерном увлечении исторической реконструкцией (значение которой не следует и умалять) в ущерб всестороннему изучению индивида, подвергающегося воздействию своей культуры.

Перевод Ю. С. Терентьева

 

Франц Боас. Границы сравнительного метода в антропологии*

* Прочитано на заседании Американской антропологической ассоциации в Буффало. Впервые опубликовано в: Science. N.S. Vol.4 (1896). Р. 901-908.

Как установила современная антропология, все местные разновидности форм, мировоззрения и практики человеческого общества обнаруживают в процессе его развития ряд общих коренных признаков. Это важное открытие подразумевает, что существуют законы, определяющие развитие общества; что они влияют на наше общество не меньше, чем на общества, отдаленные от него временем и пространством; что познание этих законов может объяснить причины быстрого развития одних цивилизаций и отсталости других; что познание это даст нам шанс принести величайшую пользу человечеству. И поскольку эта истина облеклась в ясные формулы, антропология начала вызывать интерес и у тех, кто прежде видел в ней лишь каталог экзотических обрядов и верований диких племен или, в лучшем случае, попытку уяснить их взаимосвязи, а значит, — и пути древних миграций рас и народов. Но если первые исследователи и в самом деле всецело отдавались этой сугубо исторической проблеме, то теперь положение решительно изменилось. Появились антропологи, призывающие отказаться от нее в пользу историков и ограничиться исследованием законов общественного развития.

Изменению взглядов сопутствовало и коренное изменение методов. Если раньше идентичность или [хотя бы] сходство культур считалось неопровержимым доказательством их исторической связи и даже общего происхождения, то новые школы, отвергая такое истолкование указанных феноменов, считают их простым отражением единообразия мыслительной деятельности человека. На американской почве взгляд этот особенно горячо защищал д-р Д.Г.Бринтон, в Германии же — большинство последователей Бастиана, которые пошли намного дальше свого учителя. Другие, не отрицая исторических связей, не придают им серьезного практического и теоретического значения, сравнимого с тем, какое имеют общие законы, управляющие человеческим разумом. Подобные взгляды разделяют большинство ныне здравствующих антропологов.

Эти взгляды основаны на наблюдении сходных этнических феноменов у самых разных народов или, как говорит Бастиан, на ужасающей однородности основных человеческих идей. Абстрактные представления человека исчерпываются несколькими повсеместно распространенными типами; то же можно сказать о социальных формах, законодательстве, изобретениях и открытиях. Более того, синхронное возникновение самых причудливых и даже алогичных идей и обычаев нередко сопровождается такими обстоятельствами, которые заведомо исключают общие исторические корни. Изучение культуры любого племени сталкивается с более или менее близкими аналогами отдельных ее признаков у самых разных народов. Многочисленные примеры таких, аналогов приводятся Тайлором, Спенсером, Бастианом, Андре, Постом и другими, поэтому в дополнительных данных нужды нет. Скажем лишь, что речь идет о целых классах явлений: здесь и представления о загробной жизни, и мифология шаманизма, и важнейшие изобретения (например, добыча огня и лук), и грамматические основы языка и т.д., и т.п. Все это говорит не об общих истоках, а о параллельном возникновении аналогичных признаков в условиях взаимной изоляции культур. Но выявление универсальных идей — лишь отправная точка для антрополога. Ему предстоит ответить на два вопроса: 1) откуда они взялись? 2) как утвердились в разных культурах?

Второй вопрос проще. Идеи бытуют не в одинаковых, а в видоизмененных формах. Накопленный наукой материал указывает как внешние (т.е.связанные с внешним окружением в широком значении слова), так и внутренние (т.е. психологически обусловленные) причины этой многовариантности. Влияние внешних и внутренних факторов на формирование элементарных понятий создает ряд закономерностей, определяющих рост культуры. Поэтому цель наших усилий — показать, каким образом эти факторы видоизменяют элементарные представления. [Здесь возможны два метода].

Первый метод напрашивается сам собой и в настоящее время признан большинством антропологов. Он основан на такой классификации материала, которая соотносит варианты конкретных этнологических феноменов либо с внешними [относящимся к природному и географическому окружению] и внутренними (влияющим на сознание) условиями жизни, либо, наоборот, с аналогами этих вариантов. Таким образом могут быть найдены соотносимые жизненные условия.

Пользуясь этим методом, мы приблизимся — даже при теперешнем недостаточном знании фактов — к уяснению причин, определивших облик человеческой культуры. Фридрих Ратцель и У.Дж. Макджи изучали влияние географической среды на более обширном фактическом материале, чем тот, которым в свое время располагали Риттер и и Гюйо. Социологи же исследовали роль плотности населения и других простейших социальных факторов. Это помогло лучше понять воздействие внешних факторов на развитие общества.

Подобным же образом изучалось и действие психических факторов. Штоль пробовал выделить явления внушения и гипнотизма и проанализировать их остатки в культурах разных народов. А изучение межплеменных отношений показало, что одни культурные элементы легко ассимилируются, а другие решительно отторгаются и что устарелые суждения о навязывании бремени высоких цивилизаций отсталым народам должны уступить место более адекватной концепции обмена культурными достижениями. Чтобы установить причины наблюдаемых явлений, мы и прибегаем во всех этих исследованиях к оправдавшему себя индуктивному методу.

Другой вопрос, затрагивающий универсальные понятия, точнее — их происхождение, представляется куда более трудным. Многие пытались выяснить первопричины идей, «которые с железной неукоснительностью возникают всюду, где бы ни появился человек». Это — одна из сложнейших проблем антропологии, и все попытки ее решения в ближайшем будущем скорее всего обречены на неудачу. С точки зрения Бастиана, определить первоистоки повсеместно распространенных изобретений, идей, обычаев и верований просто невозможно. Туземные, занесенные издалека или откуда-нибудь заимствованные, они, как бы то ни было, налицо. Человеческий разум устроен так, что изобретает их спонтанно или усваивает, когда они предложены, — вот основная и очень плохо понятая другими мысль Бастиана.

В какой-то мере ясная формулировка простейшей идеи психологически обосновывает ее существование. Например, тот факт, что «страну теней» чаще всего помещали на западе, говорит о настойчивом стремлении связать ее с местом, куда исчезают солнце и звезды. Простое утверждение: «Первобытный человек наделял животных всеми людскими свойствами», показывает, что наличие у людей и животных сходных свойств привело к обобщению: «Все свойства животных суть человеческие». В других случаях, однако, причины не столь очевидны. Так, нелегко ответить, почему все языки различают говорящего, лицо, к которому он обращается, и того, о ком он говорит, и почему большинство языков не выражает это четкое логическое подразделение в формах множественного числа. Последовательное проведение грамматического принципа требовало бы двух форм местоимения «мы», одна из которых обозначает говорящего и того, к кому он обращается, а другая — говорящего и того, о ком он говорит; между тем, подобное явление встречается лишь в сравнительно немногих языках. Небольшая вероятность непонимания при употреблении [недифференцированной формы] множественного числа дает лишь частичное, но не адекватное объяснение указанной аномалии. Еще труднее определить психологические основания многих других явлений — например, широко распространенных брачных обрядов. В последнем случае сложность эта доказывается множеством гипотез, созданных для объяснения всех разновидностей свадебного этикета.

Рассмотрение этой наитруднейшей антропологической проблемы обычно основывается на том, что независимое происхождение [сходных] этнологических феноменов предполагает и повсеместно одинаковое их развитие — иными словами, что сходные этнологические феномены порождаются сходными причинами. Отсюда делают еще более широкое умозаключение, согласно которому схожесть этнологических феноменов, наблюдаемых в разных регионах, доказывает, что человеческий разум всюду подчинен одним и тем же законам. Ясно, что при одинаковых результатах совершенно несхожих исторических процессов это обобщение не имело бы силы. Сама несхожесть этих процессов поставила бы перед нами совсем иную проблему: каким образом [совершенно разные] культурные процессы ведут к одинаковому результату? Поэтому нужно четко уяснить, что антропологическое исследование, сопоставляющее параллельные культурные феномены, чтобы проследить их историческую судьбу, предполагает аналогичное развитие аналогичных феноменов. Именно здесь проявляется бездоказательность нового метода, поскольку даже самый беглый научный экскурс говорит о многовариантном развитии аналогичных явлений.

Приведу несколько примеров. Почти все первобытные племена делятся на кланы, каждый из которых имеет свой тотем. Несомненно, что такая форма социальной организации зарождается повсюду совершенно независимо. Отсюда и вполне закономерный вывод, что психические свойства человека благоприятствуют тотемной организации общества, из которого нельзя, впрочем, делать вывод о повсеместно единообразном ее развитии. Д-р Вашингтон Мэтьюз думает, что тотемы навахов установлены союзом независимых кланов. Капитан Бурк полагает, что сходные явления дали начало кланам у апашей; к тому же выводу пришел и д-р Фьюкс относительно некоторых племен пуэбло. Наряду с этим имеются данные о возникновении кланов в процессе деления, что я и показал в свое время на примере индейцев Северотихоокеанского побережья. Итак, объединение малых племен, в одном случае, и деление разросшихся племен — в другом, привели к аналогичным результатам, при всем многообразии человеческих целей и намерений.

Возьмем другой пример. Недавние исследования показали, что геометрические изображения в первобытном искусстве возникают иногда из условной трактовки естественных форм, иногда — по причинам технического порядка, а иногда — как изначально геометрические или развившиеся из символов. Как бы то ни было, при самых несхожих изначальных условиях возникли сходные типы орнамента. Изображения самых разных предметов со временем стали прямоугольниками, меандрами, перекрестиями и т.п. Вот почему многократно-повсеместное повторение этих форм не доказывает ни общего их происхождения, ни того, что их развитие связано с общим психологическим законом. Напротив, четыре самостоятельные линии развития, при великом множестве исходных точек, привели к одинаковому результату.

Нельзя пренебречь и еще одним примером. Маски встречаются у многих народов. При далеко не всегда понятном их происхождении можно выделить несколько типичных мотивов. Так, маски используют, чтобы обмануть духов. Дух болезни, желая поразить человека, не может узнать его под маской, служащей, таким образом, средством защиты. В других случаях маска — персонификация духа, чей облик помогает ее носителю отогнать других, враждебных ему духов. Некоторые маски имеют мемориальное значение, увековечивая память умерших. Прибегают к ним и в театрализованных действах, воспроизводящих мифологические эпизоды1.

1 См. у Рихарда Андре в: Ethnographische Parallelen und Vergleiche. Neue Folge. Leipzig, 1889, S. 107 f.

Эти примеры достаточно ясно показывают, что одни и те же этнические феномены происходят из разных источников. Чем проще наблюдаемый факт, тем вероятнее, что в разных местах он имеет и разное происхождение.







Последнее изменение этой страницы: 2017-02-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.226.251.81 (0.014 с.)