ТОП 10:

Глава 2. Ничего личного, только бизнес



 

Мне хотелось кричать. От того, как глупо перекосилась вся наша избушка‑жизнь посреди летящих мимо нас курсивом событий и лет. Кричать о том, как я отношусь к нему, Лайону. И не о том, как ненавижу его, совсем нет. Теперь, когда мы сидим при свечах в разоренной гостиной его дома и молчим, ожидая следующего удара, я совершенно не рада возможности его нанести. Я бы даже хотела присесть рядом с ним и гладить его по волосам, утешать его в горе. Говорить о том, что нет и не будет второго шанса. Надо начинать жить прямо сейчас, потому что каждый шаг будет единственным, а какой‑то, со временем, станет последним. Наш мир так устроен, что в нем можно только любить или не любить. Все остальное – на то Божья воля. Тем более жалки хаотические попытки что‑то там просчитать, подстелить куда‑то соломки. Привести из России кого‑то, кто будет любить по определению и никогда не сделает больно. И кого не надо любить в ответ. Перевести все на деньги. Смешно и нелепо, а, главное, совершенно не работает, потому что именно я – результат подобных расчетов. И именно я сделаю Лайону так больно, как никогда не сделала бы та, которая бы его полюбила и которую полюбил бы он. Если бы не решил, что вообще не готов больше любить. Больше… Больше, чем когда? Я прожила с ним год жизни, но понятия не имею, что за женщина разбила его сердце и заставила искать другие пути. Потому что он для меня – закрытая книга, которую я даже не хочу читать. Ну почему он не понял этого раньше? И почему я не поняла, что не люблю и не полюблю его никогда и не за какие деньги. Зачем мы довели все до этого дня, когда Лайон страдает от боли, которой я ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ не должна была причинить, а я встаю, иду к телефону и набираю номер своего адвоката. Я делаю ровно то, что и делает любой НОРМАЛЬНЫЙ АМЕРИКАНЕЦ.

– Мне надо связаться со своим адвокатом! – фраза, чудовищная по своей эффективности. Я должна бы сказать, что мне больно, что ты меня обидел, а я обидела тебя. О том, как мне горько потерять целый год жизни, что это не пройдет бесследно. В нашем‑то с тобой, Лайон, возрасте! При наших‑то преувеличенных страхах. Но я зову на помощь человека, который разделит нас с тобой стеной, из‑за которой уже не будет слышно ни одного живого слова. Я стану той, которую ты пытался навсегда забыть, наверняка я стану отражением того, отчего ты так долго бежал. Забавно!

– Кому ты звонишь? – слабо окрикнул меня Лайон.

– Мне надо связаться с моим адвокатом, – громко и четко продекламировала я. Как стишок в детском садике.

– С кем?! – подскочил на месте мой муж. Снежный ком покатился на нас с удвоенной силой. Живые люди исчезли. Остался его банковский счет, его права и свободы и мои интересы, мои свободы и мои права.

– С адвокатом, – кивнула я, спокойно глядя ему в глаза.

– Отдай мне телефон, – сверкая глазами, поднялся и пошел на меня он.

– Зачем? – уточнила я. Мне было незачем спешить куда‑то или пытаться что‑то из его действий предотвратить. Они были мне НА РУКУ.

– Откуда ты откопала адвоката? Откуда вообще у тебя деньги на адвоката! – он вырвал телефон из моих рук.

– Это не твой вопрос. Твой вопрос – что ты будешь говорить, объясняясь с судьей по каждому сказанному в этой комнате слову.

– Что? – застыл, как соляной столп, Лайон. Я молча пила вино. Он сжимал пальцами телефон, но, кажется, до него начало доходить, что не в телефоне счастье.

– То, – кивнула я.

– Это невозможно! – лепетал Лайон.

– Почему же? Дай мне позвонить. Это все равно ничего не изменит для тебя, – я сама удивлялась тому, как спокойна и даже местами весела я была. Все‑таки хорошо, что я к Лайону совершенно, ну совершенно равнодушна. – Ну, давай же.

– Нет, – шепнул он. Я подошла и вынула из его пальцев аппарат. Ничего сложного, никакого сопротивления. Теперь ружье у меня, а, кроме того, оно уже выстрелило и вполне попало в цель.

– Алло. Елена? Это Катя Баркова. То есть Виллер. Вы знаете, у нас тут тяжелый конфликт, я не хотела бы больше оставаться в этом доме, – сообщила ей я. Она уточнила, записывался ли наш конфликт. Я сказала, что должен был, но это надо уточнить у специалистов. Весь наш разговор шел на английском языке. Из чистой политкорректности. Лайон понимал каждое сказанное слово, но все равно ничего не понимал.

– Катя, мы поселим вас в гостинице. За нее будет платить ваш муж, ладно? – спросила Елена.

– А он обязан оплатить мне гостиницу? – громко уточнила я, чтобы Лайон понял, о чем речь. Он понял и побледнел.

– Обязан‑обязан. Ждите на улице, за вами приедут. Вещи заберете потом, с представителем социальной службы. Заранее составьте список ценностей, с которыми вы приехали.

– Ценностей? Какие у меня ценности? – удивилась я. Единственной ценностью было колье, которое мне подарил Полянский, но оно осталось дома, в Москве. Мне было больно на него смотреть, а когда я уезжала, то была уверена, что никогда не захочу вспоминать даже имени Полянского. Какая я была глупенькая. Впрочем, ценность подарка Полянского не измеряется долларами.

– Ну, не важно, – отмахнулась Елена и повесила трубку. Я посмотрела на Лайона. На него было жалко смотреть. Вдруг я вспомнила, что мой палец украшает обручальное кольцо с бриллиантом. Кольцо матери, которое, как потом выяснилось, не имеет никакого отношения к старой фермерше из Техаса, которая родила Лайона Виллера, и стоило ему полторы тысячи долларов. Я полминуты смотрела на этот атрибут красивой жизни, смотрела даже с сожалением. Ведь именно из‑за него я, по большому счету, и приехала сюда. Но полминуты прошли, я без усилия стянула кольцо с пальца, видимо, пальцы тоже сильно похудели.

– Лайон, это твое. Я думаю, будет лучше, если я его тебе верну, – я положила кольцо на его ладонь.

– Ты уходишь? – все еще не веря, спросил он. – И ничего нельзя сделать?

– О, я без сомнения ухожу, – уверила его я. – Можно сделать только хуже.

Чужие лица, от которых я уже довольно сильно отвыкла, сидя в Лайоновой крепости, окружили меня со всех сторон. Недалекое лицо таксиста, который всю дорогу кормил меня россказнями о тайных обществах масонов, поработивших мир. Любезная равнодушная улыбка портье (бабы) в гостинице. Торжественная походка официантов в гостиничном ресторане. Некоторый перегруз, связанный со сменой обстановки, вымотал меня, но, в целом, я чувствовала себя просто прекрасно. Жизнь била ключом, но теперь уже не только по голове, поскольку я вдруг поняла, что без Лайона могу чувствовать себя чудным образом практически где угодно.

– Еще салата? – с видимым раздражением спросил официант, когда я закончила с предыдущим. С потерей семейного статуса ко мне вернулся аппетит.

– Давайте перейдем к десерту, – смилостивилась я с той целью, чтобы довести до России хоть десяток из потерянных семнадцати килограмм.

– Десерт? – изумился официант, но приволок мне огромную чашку с помесью шоколада, взбитых сливок, варенья и фруктов. В Америке все, что связано с едой, имеет какие‑то гипертрофированные размеры. Если честно, большое счастье, что Лайон из экономии заставлял меня готовить и питаться дома. Если бы меня допустили до Американских ресторанов, я бы превратилась в бочку с жиром еще до беременности. И она бы мне уже не помогла. Еще не известно, сколько времени займет здесь мой судебный процесс. За это время, за счет Лайона я смогу отожрать немало.

– Катя, вот вы где? Я вас обыскалась. У меня куча новостей, – живой походкой доплясала до меня Елена. Я распахнула глаза и сбросила дремоту, вызванную обилием еды.

– Вы меня пугаете! – пошутила я. Право слово, я даже и не знала, чем меня можно напугать теперь.

– О, все в порядке! Новости прекрасные. Мы прослушали запись! О такой можно было только мечтать, – щебетала Елена. Как мало человеку надо для счастья.

– Я и не сомневалась, – кивнула я. В конце концов, я сама была участником событий.

– Кроме того, я получила материалы из больницы. Это просто удивительно, что они не возбудили дознание по таким вопиющим фактам. Я могу объяснить это только тем, что вы – эмигрантка, причем без статуса. И еще тем, что вы сама не написали заявление.

– Ага. Так бы мне Лайон и позволил, – передернуло меня. Все же, как ни крути, а его мне даже вспоминать не хочется. Я чувствую себя гадюкой по отношению к нему, но даже это – приятное чувство.

– В участке также сохранились данные о нападении. Все просто прекрасно. Я на той же неделе буду возбуждать дело!

– А паспорт? – напомнила ей я. Она кивнула, хлопнула себя по лбу и принялась копаться в своей бездонной папке.

– Вот, держите, – скромно опустила она глазки, отдавая мне заветную корочку. Я захлопала в ладоши как трехлетка на детском утреннике.

– Как вам это удалось?

– У нас, адвокатов, свои секреты. Лайон сам «случайно» нашел его дома. А мы за это убрали пару требований. Словом, он обошелся без уголовного преследования. Но развод мы начинаем прямо с понедельника.

– Так скоро? – порадовалась за нее я. Развод, суд, процесс… Куча людей неизвестного мне назначения. Все это было так мало мне знакомо, что я не стала вдумываться и сочла за лучшее довериться Елене.

– Обычно у меня уходит около месяца на подготовку процесса, но тут практически нечего готовить. Да, с вами надо держать ухо востро, – кокетливо бросила на меня взгляд Елена. Я удивилась и даже больше. Со мной? Востро?

– Со мной?

– Вам словно черт ворожит. Еще никогда я не имела таких роскошных оснований. Просто девяносто процентов за то, что мы выиграем, – смеялась Елена.

– Девяносто? – остыла, как сковородка под ледяной струей я. Роскошные основания должны давать сотню, так, по‑моему?

– Ну, у нас, адвокатов, есть золотое правило – никогда не давать ста процентов, – пояснила Зотова. И откуда в такой маленькой худенькой женщине столько знаний и ума?

– Почему? – спросила я. Мне было скучно, потому что сидеть целый день в гостинице, где за тобой убирают, стирают и тебя кормят, было чудно, но заниматься было совершенно нечем. Поговорю с Еленой – убью пару часов, да еще, глядишь, узнаю чего нового.

– Потому что всегда есть десять процентов за то, что на Вашингтон нападут инопланетяне или что русские начнут ядерную войну. А я дала вам сто процентов и должна за свои слова попадать на деньги, – несло Елену. Я усмехнулась.

– В этих случаях мне будет не до компенсаций.

– Вы так думаете? А вот ваш муж успел бы опротестовать мой договор, пока инопланетяне склоняли бы его к генетическим опытам и совокуплению с медузами! – победно завершила Елена. Я расхохоталась. В чем‑то она права. Пока Лайон жив – он будет бороться за каждый доллар.

– Кстати, я вот тут интересуюсь, неужели он ничего не предпринимает? – спросила я. – Как‑то это не похоже на него.

– Почему? Предпринимает, конечно! У него, в конце концов, тоже есть адвокат.

– И что? Вы считаете, у нас все равно есть шансы?

– Даже не сомневайтесь. С таким количеством доказательств мы докажем нарушение прав личности и вред здоровью и моральному состоянию только так. У нас на правах личности пунктик, – Елена заказала кофе, который ей принесли с такой же огромной кружке, как и мне десерт.

– Странно. А неужели он не может опровергнуть мои слова? Свидетелей нанять?

– Нанять? – пришла в восторг Елена. – Да, вы все еще дитя России. Здесь лжесвидетельствование гораздо страшнее наказывается. Нанять свидетелей!

– И что же? Он компенсирует мне все? И перелет оплатит? И вам тоже это все не будет накладно? – конкретизировалась я.

– Перелет?! Вы что, какой перелет? Мы подадим иск на полмиллиона долларов! – вдруг ошарашила меня Елена. Я аж поперхнулась.

– На сколько?

– На полмиллиона долларов. Я думаю, что я даже любезна. Можно было бы и на семьсот тысяч, но не следует проявлять необоснованную жадность, – словно проверяя саму себя, бормотала Елена. Я сидела, то краснея как рак, то бледнея как простыня.

– Он же не переживет такое. Да и это наверняка невозможно! Бред какой‑то!

– Я вас уверяю, что очень даже возможно! – заверила меня Зотова. – Мы не в России, мы – в Америке.

– Это я и без вас знаю, – вдруг впала в раж я. – И я хочу только одного – уехать отсюда. Если вы втянете меня в такой ненормальный судебный процесс, то в Москву я не попаду до второго пришествия!

– Перестаньте! – хлопнула по столу адвокатша. – Вы что, не понимаете, что получите половину? Вам что, совершенно ничего не надо? Он же вас тут превратил в раба!

– Это мое дело! – вдруг выдала я, неожиданно даже для самой себя. – Я больше не испытываю никакой любви к деньгам. И так я достаточно потратила времени и нервов, чтобы заполучить каких‑то там денег. И ничего хорошего из того не вышло. Уехать отсюда, оставив Лайона в долгах и злобе – нет уж, увольте.

– Вы что, не хотите подавать в суд? – изумилась Елена. – Хотите все ему простить?

– Нет, отчего же? Я готова на компенсацию вашего труда, на оплату перелета, на какие‑то деньги для того, чтобы прийти в себя. На первое время. Но чтобы эти расходы не сломали Лайону жизнь. Не заставили продать дом или сменить работу. Или влезть в кредит.

– И сколько же мне прикажете заявлять? – злобно глядя на меня исподлобья, едко переспросила меня Елена.

– Ну, решайте, конечно, сами. Мне хватит и пяти тысяч. Дом у меня есть, пусть даже и с братом. Работа… Думаю, что меня и на старую возьмут. Посмотрите, сколько нужно вам. Плюс все расходы тут, – нерешительно посмотрела на нее я. Елена сидела в шоке и перебирала бумажки в своей папке.

– Н‑да, неожиданно. Ладно, я подумаю. Подумаю… – вышла из ресторана она. Я сидела и впадала в панику. А вдруг она теперь меня бросит. И не станет вообще подавать в суд, а выставит мне счет за перелет и проживание в гостинице. Мол, меня просили только передать вам деньги на билет до Москвы. В этих условиях я больше ни на что не согласна. Получите – распишитесь. Вот здорово, из‑за своей глупости я буду корячиться и выплачивать Римке три тысячи. Мне на это понадобятся годы. По‑крайней мере, года три. Эх, дура я дура.

– Вы что‑нибудь еще будете есть? – уже озлобленно спросил официант.

– Нет, спасибо. Ничего я больше не буду, – скорее для себя самой сказала я и поднялась к себе в номер. Пушистый плед, телевизор, вода в графине. Что‑то меня это больше не радует. Может, позвонить Елене и сказать, что я на все согласна? Пусть Лайон решает свои проблемы сам. В конце концов, разве я обязана о нем думать? Он‑то сам много обо мне думал?

– Давай, звони! Ты хоть представляешь, как потом будешь жить? – грубо оборвал меня внутренний голос. Ну, вот. Опять он! Каждый раз, когда он что‑то мне говорит, у меня возникают проблемы.

– Прекрасно буду жить! Богато! – вертелась, как уж на сковородке, я.

– Давай, представляй в деталях. У Лайона отнимут полмиллиона долларов. Он продаст дом, чтобы выплатить их тебе. И потом всю жизнь будет жить с резиновой имитацией коровы, потому что подойти к женщине после этого он не сможет.

– А может, он станет голубым? – предложила вариант я.

– И что, тебе от этого станет легче? – укорил меня голос. – Ты сломаешь ему жизнь. И всегда будешь нести за это ответственность. Ты этого хочешь?

– Не очень, – огорчилась я. Придется перебиваться без полмиллиона, а как жаль. Я легла спать. Кто спит – обедает. Раз уж я такая добрая, надо переставать набивать себе желудок за счет Лайона. «Несчастного» Лайона. Лайона, который убивался, если приходилось покупать рисовую крупу без скидки. А сейчас, небось, подсчитывает общую сумму затрат на женитьбу. Минусовой баланс. Ладно. Нечего делать вид, будто хочется спать. Я выбираю чистую совесть при пустом кармане. Никто не сказал, что Елена окончательно передумала. Все не так плохо. Зато скоро я буду сидеть в России и болтать с Римкой. Рассказывать про экзотику красивой жизни, про американских мужчин. Про систему страхования, по которой пожилым пенсионерам приходится самостоятельно рвать друг другу зубы. Так, стоп. А кто сказал, что для этого надо ждать перелета. Кажется. Я уже две недели как в гостинице. Количество Лайонов – ни одного. Количество телефонов, с которых можно позвонить домой – как минимум один, и тот прямо у меня под носом, стоит на тумбочке. Если Елена не пошлет меня подальше, я даже не буду оплачивать этот звонок! Красота!

– Римка, привет! – завопила я в трубку, после того, как та около двадцати гудков делала вид, что спит. А нечего дрыхнуть, когда на дворе уже пять утра. И когда подруга хочет донести до нее свою благодарность, можно сказать, на крыльях любви. Прямо через океаны.

– Господи Катька! Ты? – сонно прошепелявила Римма.

– Я! Ура! Как же приятно слышать твой недовольный брюзжащий голос! – не могла справиться с эмоциями я.

– Который час? – зевнула Римма.

– Не так это и важно, – отвлекла ее я, – Особенно по сравнению с тем, что я скоро буду улетать в Москву.

– Буду улетать! Кто так говорит? Ты уж совсем забыла русскую речь, – фыркнула Римка. – Слушай, а чего ты не перезвонила тогда? Я ждала.

– Да не до этого стало. Сама знаешь.

– О чем? – удивилась Римма.

– А тебе что, Елена не звонит? – удивилась я

– Нет, – подтвердила Римма.

– А, ну конечно. Это же дорого, – кивнула я. – Слушай, у меня тут полный порядок. Ты не волнуйся. Я либо так, либо с Еленой, все компенсирую.

– Да я и не волнуюсь, – все еще обалдевшим голосом успокоила меня Римма.

– Я просто хотела тебе сказать спасибо за все, – серьезно произнесла я. И даже прослезилась.

– Да за что? – принялась кокетничать Римка. Вот в этом она вся. Как же мне ее не хватало.

– Не придуривайся! – скомандовала я. – За все. Большое, огромное, искреннее человеческое спасибо за то, что ты есть на белом свете.

– Да не за что, – бросила Римма. – Слушай, я еще не проснулась. Это свинство, выражать благодарность в такое время. Приезжай и пообсасываем каждый твой чих.

– Договорились! – потерла ручки я. Все таки, с друзьями не пропадешь нигде. Теперь осталось только понять, до чего интересного там додумается Елена Зотова и, как говорится, определяться с перспективами.

Теплые мысли, как ветер с Родины, заполнили меня до краев. Я была добра, мила, приятна в обхождении. Меня не напрягала ни одна сволочь из обслуживающего персонала. А ведь в моей гостинице, как, я полагаю, в любой гостинице мира, было отчего напрячься. Одни официанты с их гордыми неприступными лицами президентов дружественных республик чего стоили. Но, конечно, уборщицы всегда перекрывали все и вся. Даже в Соединенных Штатах Америки они считали, что люди, которые ходят по земле (прямо этими ужасными грязными ботинками, и где только они берут эту грязь), а не летают по воздуху, который не надо протирать влажной тряпкой согласно условиям контракта, эти люди – просто сатанисты и рассадники зла. По их выходило, что тапки должно одевать еще до того, как пересечешь черту номера. Что пить из стаканов сок – преступление, которое они терпят исключительно благодаря своему ангельскому характеру. Потому что сок – напиток, который обязательно оставит пятна на ковре, столе или телевизионной тумбочке. Правда, капитализм обязывает уборщиц держать свои чувства при себе, но они как‑то умудряются транслировать их, не издавая ни звука. Телепатия и телекинез. В их присутствии ты сразу начинаешь ощущать, как грязно и бесполезно текут твои дни.

– Привет, как дела? – привычно влетела ко мне в номер Елена Зотова, когда я только проснулась, отпила из стакана вишневого сока, пролила каплю на бежевый плед и теперь пыталась любой ценой стереть пятно собственными силами. Получить телепатический удар под дых я была не готова.

– I’m fine, – привычно бросила я. Эти вопросы‑ответы не имели никакого практического значения, но ритуал надо было соблюдать. Здесь за жалобы и отсутствие улыбки могли бы оштрафовать.

– Читала гороскоп? – неожиданно удивила меня она.

– Нет. А где? – забеспокоилась я. Гороскопы – моя страсть, которая не удовлетворялась уже очень‑очень давно. Я теперь, как алкоголик, который узнал, что кончилась кодировка. Любые предсказания, знаки судьбы или пророчества действовали на меня с интенсивностью антидепрессантов.

– Вот, например, – сунула мне под нос глянцевый журнальчик с телепрограммой, типа нашего «Семь дней» Елена. Я схватила и в ажитации нашла строчку «Весы».

– Хорошие новости! – победно предвосхитила мое чтение Елена. Она явно его уже читала и стремилась направить поток моей мозговой активности в нужное ей русло. Гороскоп гласил: черная полоса позади. Хорошие новости откроют вам второе дыхание. Доверяйте сердцу, и оно вас не обманет.

– И что это за новости, – повернулась к своей сороке, с хвостом, увешанным нормативными актами я.

– Вы не радуетесь? Гороскоп только подтвердил то, о чем я говорила. Вам черт ворожит.

– Я ему отступных плачу, – заверила ее я и потребовала немедленно прояснить гороскоп. То есть, про то, что черная полоса осталась в Fall Church, я знала и сама. Все, что не Лайон есть удача и праздник. Но новость, которой я бы обрадовалась, должна содержать дату моего перелета. Елена же выложила передо мной несколько бледных бумажек с какими‑то цифрами, печатями и текстами.

– Теперь вы поймете, кто такой Лайон Виллер на самом деле! – торжественно заверила меня она.

– Что я пойму? Я ничего не понимаю? – ковырялась в документах я. И потом, какое мне дело, кто такой Лайон Виллер на самом деле? Хоть бы даже он оказался тайным извращенцем. То же мне сюрприз! – Вот это вроде из банка.

– Именно, – победно сверкнула глазами она.

– И? – потрясла в руках бумажку я. – Что с того? У него что, куча долгов?

– Вы видите цифры? Вот, столбиком. Мы сделали запрос в банк, вы же супруга и при разводе можете требовать раздел имущества.

– Я же вам сказала, что не хочу никакого раздела. Не хватало еще и счет его распиливать, – возмутилась я. Вот алчная стерва! Я же ее предупредила! Мне такого труда стоит держать свою алчность в узде, что с ее я уже не могу совладать.

– Нет, ну вы и дура в самом деле, – всплеснула руками та. Я нахохлилась.

– От такой и слышу.

– У него на счете лежит больше полутора миллионов долларов. Мирно дремлют, прибавляя по двести‑триста тысяч в год за счет нерастраченной зарплаты. А вы чуть не умерли, потому что он не желал отвезти вас к врачу. И что, вам до сих пор его жалко? – приперла меня к стенке она.

– Сколько? – только и смогла выдохнуть я.

– Если быть точной, то один миллион пятьсот семьдесят три тысячи долларов и сколько‑то там центов. Ну что, поедете домой налегке? В самом деле, зачем наживаться на чужом горе! Пусть лучше наживаются на вас, – ехидничала Елена. Но не она, не она стояла у меня перед глазами. Лайон. Лайон, который подарил мне фальшивое колье с напылением, тогда как мог бы завалить подарками и оставить с собой навсегда. Ради него я оставила родину, маму, друзей и согласилась перелететь полмира, поменять язык, часовой пояс и собственную фамилию. И потерять Полянского, наконец. А он не стал оплачивать мне даже медицинскую страховку. Даже колготки и кабельный канал. Господи, да он считал меня чем‑то вроде бытового робота с экономичной системой подзарядки.

– Елена? – еле шевеля губами, дала знать о том, что жива, я.

– Да? – возбужденно отозвалась она.

– Вы можете делать, все, что сочтете нужным. Даже если из‑за этого его посадят на электрический стул.

– Вот это дело! – одобрила она.

– Я хочу улететь отсюда как можно скорей. Когда вы уже сможете возиться со всем этим по доверенности? – перешла на исключительно деловой тон я.

– Ну, через пару дней я уже подам заявление и будет назначена дата предварительного слушания. После этого можно подойти к судье и ходатайствовать о вашем перелете. Я думаю, с этим не будет никаких проблем, – заверила меня она.

 

Глава 3. Русский менталитет

 

Химия – самая сказочная наука в мире, поскольку большинство ее элементов для нормального человека (а тем более для нормальной женщины) так навсегда и остаются плодом больного воображения. Господин Менделеев – что‑то вроде пророка от химии. «Истинно говорю вам – есть так и более никак, а почему так, хрен его знает. Приглючилось. То бишь, приснилось». Не хочу нисколько умалить великих достижений гения, но от меня все это как‑то далеко. Берешь какие‑то порошки, смешиваешь, заливаешь водичкой и готово. Получается какая‑нибудь проблема. Или порох, или водородная бомба, или ядерная, на худой конец. Изредка, конечно, достижения химии применяются и в быту, например, создаются удобрения для полей. Но тоже не факт, что это такая уж полезная штука. Моя мама, во всяком случае, предпочитает продукты жизнедеятельности генетически немодифицированных воронежских коров. Хоть и пахнет хуже, зато кабачки и картошка растут – сласть. В таком вот ключе. Но химия человеческих душ – иное дело. Тут элементы не выстроишь в таблицу, не разложишь по полочкам. Пес его знает, что будет, если слить воедино злобу и зависть, любовь и уродство, ложь и благо. Тоже может рвануть. Лично моя жизненная пробирка в последнее время бурлила от одной‑единственной плохо управляемой реакции из двух элементов. Жажда мести и чувство вины. Как обогащенный уран и графит. Кажется, так фурычат ядерные станции. Этого побольше, того поменьше и отапливается целый город. Но может случиться Чернобыль. Месть – радиоактивное чувство, сплетенное из обиды и злобы, скрученное желанием сделать также больно, как сделали тебе. Любая месть порождается одной и той же мыслью на все времена: как же можно так со мной поступать!

– Как ты мог? – спрашивает жена, в слезах глядя на изменившего ей мужа, за миг до того, как всадить ему в голову пулю. Она еще жертва, но химики наших душ уже подсыпали урана, мадам дернет спусковой крючок, а затем судья межмуниципального суда объявит, что она сама стала злодейкой.

– Как вы могли? – спрашивает у начальства уволенный пенсионер. Ему не на что жить, и он уверен, что это до сих пор проблема работодателей. Он выйдет на Красную Площадь бастовать, а при возможности устроит революцию, чтобы не на что жить стало всем. Это будет справедливо? Конечно. Сладкая месть. Но не всякая гадость есть месть.

– Мне плохо, но пусть у соседа корова сдохнет, – говорит другой сосед, глядя на полную чашу своего бывшего коллеги по НИИ. Эта сволочь заработала (наворовала, ибо откуда у честных людей деньги) на новенькую иномарку. Тогда под покровом ночи сосед берет шило и вонзает его прямо в шипованую шину бывшего друга. Пшик – и акт вандализма состоялся. Гип‑гип‑ура! Утром в окне он радостно наблюдает, как ненавистный коллега на морозе меняет колесо, перепачкав одежду в противоледном реагенте.

– Так ему и надо! – убеждает себя сосед. Однако часто бывает, что за тихонько сказанным «А» громыхает неожиданное «Б». Вечером он узнает, что коллега попал в аварию. Его занесло из‑за лысой нешипованной запаски. И тут мы имеем второй акт Мерлезонского балета. Чувство вины. Страдая от него, сосед завалит коллегу фруктами и кефиром. Он будет осведомляться о его здоровье, а дома злиться, что вляпался в такую грязь. Чувство вины и месть. Инь – Янь, черное и белое, день и ночь. Одно никак не ходит без другого.

– Как я могла так поступать с Лайоном? – много раз спрашивала себя я. И много раз покрывалась чувством вины, как сыпью. Бедненький Лайон, он невыносимо страдает оттого что я его не люблю. И не полюблю. Как я виновата, Боже мой. Вяжите меня, семеро.

– Как мог Лайон так поступить со мной? – восклицала я в другой день, и тогда мне хотелась отлепить себя от плинтуса и размазать по нему его самого.

– Разве я могу оставаться в этой ужасной стране? С этим ужасным мужчиной? – трепыхалась я, выкинув из головы все остальные мысли кроме мысли о дороге к дому.

– Как я могу претендовать на его деньги? После всего того, что он из‑за меня пережил! – говорила я себе, сидя в гостинице Вашингтона. Что же мне, теперь снова перекрасить форму и начать выколачивать из Лайона последнее? Только потому, что он не подарил мне вовремя нужное колье? И не отвел к доктору? А кто сказал, что я виновата в этом меньше его? Нечего было ворон ловить, надо было самой вызвать скорую и отбыть в больницу. Но я же слишком нерешительная для таких действий. Я всю жизнь не могу решиться и сделать то единственное, что по настоящему нужно. И нечего в таком случае плакать и гневить судьбу. Она и так ко мне благосклонна. Послала ангела в виде Елены Зотовой, которая во что‑то там дунула, плюнула, устроила мне предварительное судебное слушание, на котором я ничего не понимала, отвечала на вопросы кучи незнакомых мне людей, а потом услышала:

– Ты была великолепна! Теперь можешь лететь домой. Если еще не передумала.

– Ни за что, – завертела головой я. Передумать и остаться в этом странном месте, которое для кого‑то, может, и дом родной, а для меня – не тот климат? Ну уж нет. Елена Зотова вручила мне билет на самолет и кредитную карточку «на необходимые расходы». Последний привет от Лайона и первые собственные наличные деньги за последний год. Я была готова лететь и вовсе без копейки денег, а уж с пластиком Ситибанка – просто на крыльях любви. Кроме того, последние известия про Лайонов счет странным образом примирили меня с судьбой. Сначала я вся закипела и выплеснулась наружу. Оказалось, что во мне не так уж и мало гадкого, я вполне могу быть равнодушной и жестокой. Кто бы мог подумать? Я подписала все нужные бумаги и дала Елене добро требовать от Лайона сатисфакции по полной программе. На все воля Божья, вот пусть теперь Лайон помолится, чтобы Всевышний не оставил его без гроша. Как сейчас вижу, Лайон идет в кастел и с серьезным видом пытается установить доверительные отношения с каким‑нибудь подходящим святым, а потом, так, чисто для подстраховки нанимает стадо акул‑адвокатов. Как хорошо, что это все – теперь проблемы Елены. Я потратила неделю, чтобы скупить все более‑менее подходящие мне по размеру шмотки на распродажах в Молле около гостиницы.

– Приходите к нам еще! – с умилением заворачивали мои покупки продавцы. У них ко мне возникло самое настоящее глубокое чувство. А после того, как я выкупила обуви на все четыре сезона (на самом деле потратила всего четыреста долларов, во что сама с трудом верила, глядя на кучу сапог, босоножек, кроссовок и вечерних туфелек), мне стали дарить подарки – чехлы для одежды и дисконтные карты на год вперед. В итоге я с трудом упаковала чемоданы, потому что запихнуть такое количество шмотья в три относительно маленьких (относительно сапог и пальто) контейнера было искусством похлеще театра Кабуки. Но все течет, все меняется, настал час, и я поехала на такси в аэропорт Даллеса. Провожая глазами мелькающий за окном пейзаж, я в последний раз вспомнила и тут же выкинула из головы Лайона Виллера. Неважно, хорош он или плох. Или плоха ли я. Он остается здесь, а я уезжаю. Навсегда. Нет поводов держать друг на друга зло. И для добра особых поводов я тоже не вижу. Нейтралитет. Возможно, не узнай я о том, сколь расчетливо он смотрел на наш брак – мне бы мучиться чувством вины еще лет десять как минимум. А так – я села в кресло все той же самой ливерной колбасы, что и год назад, нацепила на уши наушники плеера, в котором играла кассета с русской попсой и полетела. И просто перестала напрягаться по поводу Лайона навсегда.

– Наш самолет совершил посадку в международном аэропорте Шереметьево. Спасибо, что воспользовались рейсами нашей авиакомпании. Командир и экипаж желают вам удачного вечера, – с хорошо отрепетированным чувством отблагодарила нас, пассажиров, за бурные аплодисменты после приземления самолета стюардесса. Это были последние английские слова, которые я слышала у себя за спиной.

– Такси, кому такси. Заказываем такси недорого, – охватили меня со всех сторон русские слова. Я рассмеялась от счастья. Россия здесь и сейчас, прямо вокруг меня, неужели же это возможно? Кругом снег, середина декабря. Ровно год назад я обнаружила Лайона Виллера на пороге своего дома и поражалась тому, как плохо его англоязычное естество вписывается в московский колорит. А теперь сама стою посреди метели и жмусь от холода. Мало вписываюсь в колорит, потому что год жизни – это, как ни крути, не так уж и мало.

– Такси? – подмигнул мне парень лет тридцати. Худощавый, с тонкими, плотно сжатыми губами, он выглядел хапугой, но у него было русское лицо (в отличие от среднестатистических кавказских таксистов), чистые джинсы и приятный темный Фиат.

– Пожалуй. Только у меня нет ни рубля, – предупредила я его. Он был согласен на доллары, иены, шекели и любую имеющую оборот валюту. За что люблю Русь, что в ней никто не создает друг другу совсем уж лишних проблем.

– С ветерком, – вопросительно кивнул мне парень. Я не стала противоречить. Приехать домой, побыстрее оказаться один на один со своей комнатой, ванной, чайником, кроватью – это ли не мечта? Завтра, прямо с утра можно будет нырять в омут общения с подругами и друзьями. Завтра я подумаю, что бы такое замутить, чтобы угодить всем тем, кто вытащил меня с того света. А сегодня я готова вовсю насладиться покоем и домашним уютом Родины.

– Что за дебил? – вдруг начал орать на каждого встречного мой шофер. Мы вырулили со стоянки аэропорта. Домашний уют Родины сменился на тряску и прыжки между полосами дороги. – Куда прешь? Дороги не разбираешь? Баран! У тебя помеха справа. Вот урод.

– А что такое? – вежливо спросила я. Мои познания обрывались где‑то в районе того, что переходить дорогу надо на зеленый свет, а на красный ни‑ни. Смысл словосочетания «помеха справа» мне был незнаком.

– Вы, мамаша, сидите спокойно. Каждый должен свою работу… Вот скотина! – отчаянно забибикал кому‑то мой водюга. – Я тебе покажу!

– Может, не надо? – спросила я его, но он ответил мне таким взглядом, что я заткнулась и вдавилась в кресло автомобиля. На самолете было спокойнее, ей‑богу.

– Что делается с Москвой?! Скоро права купят все совершенно. Любой… может купить их на любом углу. – Буркнул себе под нос последнюю цензурную фразу он. А дальше принялся крыть всех матом. В те редкие минуты, когда он не крыл матом реально проносящиеся за бортом машины, он принимался крыть матом тех, кто когда‑то, на его взгляд, совершали дикие… ммм, глупости за рулем, если выражаться цензурно. Тут я, наконец, поверила, что я дома, в России, в Москве. Уши начали вять.

– Тяжелая у вас работа, – поддакивала я, прикидывая, что за это экстремальное удовольствия я должна буду еще и заплатить тридцать долларов. И примерно столько же потрачу на успокоительные лекарства.

– Хорошего мало! – кивнул красный от возмущения действительностью шофер и немного успокоился. Я было подумала, что все более менее улеглось, но на него вдруг напал гораздо более тяжелый клинч. Ему чем‑то не глянулся идущий впереди грузовик‑бычок.

– Лимита понаехала! – забрюзжал он и принялся выглядывать из‑за него вбок. Я сжалась в комок, потому что мы начали подрезать идущие рядом машины. – Ты ж посмотри – тридцать шестой регион, а туда же, в Москву. И что ему тут только надо?

– Может, он транзитом? – попробовала успокоить неврастеника я.

– Куда ты тормозишь, скотина? Кто ж ездит по трассе с такой скоростью? Ты б еще пешком бы ее толкал! – не обратил на меня внимание он. – Ну‑ка, я щаз тебя поучу как ездить! Темнота областная!

– Не надо! – пискнула я, когда шофер, не глядя, перестроился в другой ряд. Прямо около моего окна оказалась какая‑то синяя иномарка, которая еле успела отскочить (буквально это так и выглядело, она именно отскочила) в крайний левый ряд. – О Господи!

– Не дрейфь! – затянул тягуче водила. – Прорвемся!

– Что вы делаете?! – заорала было я, но мой писк ничего и никак не возымел. Меж тем водителю удалось‑таки встроиться прямо перед грузовичком. Он победно тормозил прямо перед его носом, демонстрируя свою мощь. Я как зачарованная смотрела на этот бой быков. Вот они – настоящие мужские игры. Есть на что посмотреть! Грузовик отчаянно сигналил и тоже приходил в неистовство всеми габаритами. Я так и видела, что в нас на полной скорости въедет откуда‑то приковылявший селянин, у которого может даже не оказаться путевого листа в Москву.







Последнее изменение этой страницы: 2016-08-12; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 35.172.233.215 (0.029 с.)