ТОП 10:

Глава 3. Welcome to paradise



 

В мире все относительно. Старик Эйнштейн был прав, утверждая это. Какие‑то простые, зачастую совершенно незаметные вещи могут играть принципиальное значение для мироздания. Как у Бредбери в рассказе про машину времени. Там кучка пьяных искателей приключений на свою задницу полетели на сафари в доисторический период. Перехватив по дороге марку LSD, они отстрелили динозавру доисторическую голову, в результате чего он громко и с последствиями завалился в болотную тину. А пока он падал, один обдолбанный турист от страха наделал в штаны. Все бы ничего, если бы он ограничил проблему своими штанами, но он, как настоящий мужчина, пошел до конца и стал в панике бегать по первозданной земле нашей планеты. Ну и, натурально, затоптал бабочку. Чего именно она не успела сделать в так беспонтово прерванной жизни, история умалчивает, но проблемы одного трусливого козла огребло все человечество. По версии гениального фантаста, из‑за бабочки изменилась расстановка политических сил на мировой арене. Я больше склоняюсь к тому, что человечество вообще переродилось бы в соленые огурцы. Может, это уже произошло. Во всяком случае, я точно наступила на свою бабочку. Казалось бы, чего такого. Спрашивает тебя толстая угрюмая тетя в костюме:

– Согласна ли ты, Катя Баркова, взять в мужья Лайона Д. Виллера?

– Да, – киваю я, чтобы не огрести немедленный расстрел на месте.

– Да, согласен! – восклицает по‑английски он и потирает палец в ожидании кольца. Потом все дежурно хлопают, открывается шампанское и со всех сторон несутся поздравления. Мой паспорт пересекает штамп «Подлежит замене в связи со сменой фамилии», но сама я ничего не чувствую. Никаких перемен. Бабочка уже умерла и ее душа отлетела на небеса, а я пью виски со льдом и думаю, что завтра смогу как‑то решить вопрос к общему мировому благу. Однако последствия бездумного «Я согласна» накрывали меня волнами, нарастали снежным комом, который грозил снести все мое существование. Сначала в ЖЭКе мне выдали новенький паспорт, именующий меня Екатериной Виллер. Замена общегражданского паспорта в рекордное время (два дня) обошлась Лайону всего в двести долларов, в то время как получение заграничного паспорта за трое суток уже стоило шестьсот.

– Expensive (дорого)! – восклицал Лайон и осматривал меня, словно пытался прикинуть, окуплюсь ли я.

– Может, ты поедешь, а я потом к тебе доберусь? – с готовностью предлагала снизить траты я. Наверное, это было достойно экономной любящей жены, потому что Лайон сразу умилялся, трепал меня за подбородок и говорил, что дураков нет. Он погрузит меня на один самолет с собой, в этом не может быть никаких сомнений.

– Ты меня любишь? – уточнял он, в очередной раз распахивая свой кошелек перед нашей прогнившей бюрократической системой.

– Очень, – кивала я, в ужасе чувствуя, что вязну окончательно. Однако не это меня добило насмерть. И даже не то, что все мои бумаги через неделю кричали о моей принадлежности этому, в общем‑то, малознакомому мужчине, а прием в посольстве США усилиями адвоката был назначен на девятое января.

– Тогда ни о чем не беспокойся, – кивал удовлетворенный моим ответом Лайон. У меня появилось ощущение, что он боится моего побега с тонущего корабля, поэтому решил выложить любые деньги, чтобы только упаковать меня в свой чемодан и вывести в качестве ручной клади, пока я еще не собралась с мыслями.

– Хорошо, – с готовностью соглашалась я ни о чем не беспокоиться, однако беспокойство, как симптом хронического недолеченного заболевания, разъедало меня помимо моей воли. Я слишком расшалилась. Как я теперь это буду объяснять моей маме? Маме, которая, небось, по всему Воронежу ищет подарки мне, Ромке и Олегу Петровичу!

– Как мы будет справлять Рождество? – полюбопытствовал Лайон.

– Рождество же еще далеко, – с непониманием посмотрела на него я, поскольку еще не представляла себе, как справлю Новый Год.

– Почему? (Why?), – удивился он. – Рождество двадцать пятого декабря. Это же послезавтра.

– Послезавтра? – тряхнула головой я, надеясь поставить нейроны мозга в какие‑то нужные места.

– Я же католик, ты забыла? – дожевывал бутерброд Лайон. Я подумала, что даже и не знала, поэтому не имела шансов забыть. Интересно, как много мне еще предстоит узнать и изменить. Оказывается, они (американы) Новый Год не празднуют.

– Но мы‑то будем? – жалобно всхлипнула я. Лайон поперхнулся, я постучала ему по спине.

– Конечно, дорогая. Раз для тебя это важно, – серьезно ответил он, снова продемонстрировав свою приближенность к идеалу. Однако тут раздался звонок, которого я боялась все эти два месяца. Слава Богу, что он оказался телефонным, а не звонком в дверь.

– Катюша, доченька, как ты? Все у Ромки болтаешься? Ждете нас к Новому Году? Олег Петрович будет? – вывалила на меня все вопросы своего подсознания мама. Я помертвела. Конечно, можно было снова врать, как и всегда, но передо мной сидел Лайон Виллер. Он смотрел на меня и ничего не знал про мои высокодуховные отношения с матушкой. И про Олега Петровича тоже. Вряд ли он отнесся бы с пониманием, если бы я попросила его изобразить иностранного коллегу моего мужа.

– Я в порядке, мам. Мы вас ждем. Но Олега Петровича не будет, – выдавила я из себя и замолчала, испытывая потребность наглотаться снотворного.

– Почему? – немедленно учуяла подвох она.

– Потому что… Потому что я… он…

– Что ты лепечешь?! Не пугай меня.

– Не буду, – кивнула я и замолчала. Я понятия не имела, что сказать дальше. Я была уверена, что настал мой смертный час.

– Нет уж, говори! – настояла мать. – Вы с ним расстались!

– Да, – с облегчением подтвердила ее версию я. А что? Конечно же мы с ним расстались. Причем давно.

– И что теперь? Развод? Что вообще произошло? Это все из‑за того, что у вас не было детей. Давно надо было рожать, я тебе говорила. Вот, теперь будешь всю жизнь одинокой! Горе ты мое, как ребенок, – тарахтела она, не давая вставить мне не слова. Да я не особо и пыталась.

– Who is call up? – довольно громко вставил слово Лайон, которому, как я думаю не понравилось потерянное выражение моего лица.

– My mother, – ляпнула я.

– Это с кем ты там болтаешь по‑английски? – мгновенно среагировала мамуля.

– С мужем, – продолжила ляпать я.

– С КЕМ????? – в шоке переспросила мама. Я замолчала. Меня парализовало. Я четко знала, что уже сказала больше, чем было надо. По‑хорошему, я не только сказала, но и сделала больше, чем надо. – Что ты молчишь? Я сейчас все брошу и приеду к вам. Что там происходит!

– Приезжай к нам на Рождество. Я познакомлю тебя с мужем, – собралась с силами и выдавила я.

– Так долго я ждать не могу, – искренне отреагировала мамуля.

– И не надо. Он католик. У них рождество двадцать пятого декабря. Послезавтра, – «утешила» я ее.

Тут случилось невероятное. Мама замолчала. Она молчала довольно долго. По моим ощущениям, минут семь, не меньше. Потом сухо отрапортовала, что приедет послезавтра к обеду и нежно попрощалась со мной. Она даже не спросила, как его зовут! Даже не спросила, чем он занимается, сколько ему лет, из какой он семьи, что он кончал и сколько он получает. Она не спросила ни‑че‑го! Ой, неужели я разбила своей матери сердце, как она с детства и говорила?

Двадцать пятого декабря, к обеду, а точнее к четырнадцати часам тридцати минутам звонок в моей двери чинно прозвенел три раза.

– С праздником, дочка, – вежливо поцеловала меня в щечку мама, не пытаясь почему‑то пролететь коршуном по квартире и найти все наши страшные тайны. Не попыталась поймать нас с Ромкой с каким‑нибудь поличным.

– Поздравляю, детка, – откашлявшись, забегал по мне глазами папочка. Я осмотрела родителей и с радостью отметила, что сердца у них обоих на месте и бьются в положенном режиме.

– Спасибо, проходите, – гостеприимно развела руками я, забыв, что нахожусь в их собственной квартире. Но тут из ванной вышел чистый, хорошо пахнущий Лайон и родители застыли в немом изумлении.

– Hello, I’m very glad to see you. I’m Lion, you now. I think you are parents my wife. I’m right?

– Что? – переспросила в панике мама. В ее время учили язык вероятного противника, тогда это была Германия.

– Он говорит, что очень рад познакомиться с родителями его жены, – перевела я.

– С кем? – переспросил, как глухой, папа.

– С вами. Вы же мои родители, – пожала плечами я. Мама долго держала рот открытым, поскольку даже само наличие непонятно откуда взявшегося, живого (а не мифического) мужа – иностранца было непосильно для нее и не сочеталось с ее представлениями обо мне. А уж мои познания в английском окончательно ввели маму в ступор. В нем мы и отпраздновали иноземное Рождество. Мама чинно отправляла себе в рот листики салата и делала вид, что жует их. Папа страдал и мечтал вернуться в свой деревенский дом. Я дозировано нагружала их информацией о том, что Олег Петрович отошел в мир иной (иносказательно, конечно), еще в том году. Что наш развод уже состоялся (также как и свадьба, они навсегда останутся только в памяти моих предков). И что теперь я Екатерина Виллер, жена американского программиста, с которым у нас любовь (I need to do your daughter very happy!).

– Где же он будет работать? – с ноткой растерянности осмотрела Лайонов твидовый пиджак на футболку и джинсы мама. Тут мне пришлось открыть ей главное.

– Он работает в Вашингтоне.

– И? – отказалась понимать мама.

– И все! – отказалась разъяснять я. Над праздничным столом повисла унылая пауза.

– Ты что, хочешь сказать что вы будете жить в Америке? – вдруг озвучил мои страхи папа.

– Yes, America. Washington. We are fly away to 20 January, – неожиданно врубился в смысл речей и взял инициативу в свои руки Лайон.

– Когда‑когда! – заорала мама. – Двадцатого января? Прямо через месяц? И почему, черт возьми, я ничего об этом не знаю? Ты никуда не поедешь! Я запрещаю! Это идиотизм. Ты там пропадешь. Откуда только ты откопала этого Лайона?

– Я его не откапывала, – попыталась встрять я. Но на самом деле я вдруг стала тешить себя бездумной надежной, что моя мама силой своего бронебойного характера расставит все по местам и отправит Лайона в Штаты одного. А меня накажет, посадит на цепь и примется кормить манной кашей, приводя в чувство.

– Сама бы ты никогда не додумалась выкинуть такое! – утвердила меня в надежде мама. Но тут Лайон встал из‑за стола и спокойно вышел куда‑то, пробормотав только сорри.

– Куда это он? – испуганно спросил папа. Минут через десять Лайон так же спокойно вернулся к нам, составил в одну сторону стола все чашки – тарелки и стал раскладывать перед мамой пасьянс из моего свидетельства о браке, паспорта и загранпаспорта. А также фотографии, где мы целуемся и мои письма.

– И что? – растерянно шептала мама. Лайон улыбнулся и взял меня за руку.

– It’s wedding‑ring, are you see?

– Что он говорит, – переспросила мама, разглядывая сияющий на моем пальце бриллиант.

– Это обручальное кольцо. А это свадебные кольца, – пояснила я его жестикуляцию. – А это наши билеты на самолет. Очень дорогие.

– We are fly away to 20 January. It is impossible to change, – уверенно и спокойно пояснил он. Затем он взял меня за талию, притянул к себе и сказал четко и размеренно, – она мой жена. Wife. For ever. Навсегда.

– Что ж это такое? – слабо вскрикнула мама и стала растирать папе грудь в районе сердца. Я стояла как парализованная. Навсегда? Как это? Я не готова! Я не планировала. Я не хочу! Не может быть! Однако, час за часом, в реальность этого безумия поверили даже мои родители. Мама всплакнула, выпила водочки, полистала мои детские альбомы, но потом встряхнулась и потянулась за разговорником. Через час они с Лайоном чудно любили друг друга. Лайон обещал маме заботиться обо мне по всей строгости закона, а она, коряво поясняя свою скудную лексику жестами, давала ему инструкции по наиболее оптимальной эксплуатации меня в хозяйстве. Лайон с пониманием кивал и даже что‑то записывал.

– Не давайте ей много мороженого, оно ей вредно. И мандарины. У нее в детстве была ужасная аллергия.

– Allergy? – с интересом уточнял он.

– Да‑да. И следите, чтобы она высыпалась. Она способна смотреть телевизор хоть до утра.

– Мама, ну что ты такое говоришь? – возмущалась я.

– Помолчи, – отрезала мама. Потом она прикинула и решила, что раз я через месяц уеду из удобоваримой зоны доступа, то, пожалуй, этот месяц она проведет со мной. Лайон радушно согласился, ему было все равно. Он ждал только визы и отлета, на остальное ему было плевать. Лишь бы по ночам он мог прижимать меня к себе собственническими руками. Холодными руками.

Мама его одобрила. Уровень его доходов, взгляды на жизнь и семейная история устроили ее. Она решила, что вполне готова доверить меня в его заботливые американские руки. После того как они душевно и по‑родственному отпраздновали Новый Год русского разлива, их отношения стали окончательно гармоничными.

– Благословляю, – прослезилась мама. Я поняла, что теперь ничто не спасет меня от расплаты за грехи мои тяжкие. Даже гороскоп льстиво пообещал мне «удачных перемен, связанных со сменой места жительства». Девятого января усталый консул с красивыми голубыми глазами задал мне несколько вопросов относительно качества и силы моей любви к мистеру Виллеру. Я поклялась в огромном чувстве, показала письма, которыми мы обменивались с июня, показала фотографии и прочий компромат. Консул вздохнул, пробормотал что‑то себе под нос да и дал мне визу.

– Дал? Правда? – не верили подружки на моей работе. Бывшей работе, поскольку вихрь, который нес меня неведомо куда, не оставлял мне времени для какой‑то смешной (как сказал Лайон) работы.

– Ага, – загрустила я.

– Вот повезло! – хором восхитились все вокруг. – Неужели ты улетаешь?

– Улетаю, – уныло кивнула я и оглянулась. Непонятно, зачем, но я все‑таки бездумно искала и надеялась увидеть Полянского. Даже его имя мне было больно произносить. Даже про себя. Но, несмотря на это, я бы хотела попрощаться. Хоть слово. Хоть взгляд.

– Ну и молодец. У нас тут совершенно нечего ловить, – вдумчиво произнесла Таня Дронова. – Может, и мне там кого‑нибудь подберешь.

– Обязательно, – пообещала я. – Наливай. Все‑таки в последний раз сидим. Может быть.

– Не вопрос, – кивнула Таня и налила. Через час я поняла, что Полянского мне не видать. Не ходит он больше теми же коридорами, что и я. Я заплакала.

– Ты чего ревешь? – затрясла меня за плечи Римма. – Уезжать не хочешь? Или чего? Ты только подумай, какая жизнь тебя ждет! Свой дом. Деньги. Магазины. Шмотки сколько хочешь. Машину научишься водить.

– Я? – удивилась я. Признаться, я совершенно не думала о том, что буду делать, когда улечу. – Слушай, а ты не видела Полянского?

– Полянского? – подозрительно переспросила Римма, но мне было не до корректности.

– Да. Полянского. Он тут появляется? Обо мне не спрашивает?

– Да выкинь ты его из головы! – посоветовала мне Лиля. – Таких у тебя еще десяток наберется.

– А все‑таки? – настаивала я. Римма молчала, избегая моего взгляда. – Говори!

– Он появляется. И спрашивает. Но это не важно.

– Как это, не важно? – заволновалась я. – Он обо мне спрашивает? Может, он меня простил?

– За что простил? – возмутилась Римма. Но я лихорадочно соображала, что мне делать. Если есть шанс, что я смогу помириться с Ильей, я ни за что не могу ехать. Надо продать все, что у меня есть и вернуть Лайону затраченные деньги. Хотя что у меня есть? Только и всего, что его же бриллиантовое кольцо и поддельное колье Полянского. Ну и ничего. Займу, потом отдам. Надо поговорить с Ильей.

– Мне надо поговорить с Ильей! – засуетилась я. – Как бы его найти. У вас ни у кого нет его телефона?

– Не надо тебе с ним говорить, – тяжело вздохнула Анечке.

– Почему? – отказалась понимать я.

– Они с Селивановой встречаются. Уже с месяц, наверное. Как ты замуж вышла, так она его и утешила.

– В каком с‑смысле, – растерялась я.

– В прямом! – разоралась Римма. – В эротико‑сексуальном. Конкретнее? Она с ним спит.

– Не надо. Не надо конкретнее, – прошептала я. – Не надо.

 

* * *

 

Современный темп жизни предполагает невероятные скорости перемещения из одной точки земли в другую. Многие бизнесмены ведут свои дела по всему миру, поэтому им приходится проводить много времени в воздухе. Комфорт и удобство для многих является основным критерием при выборе авиакомпании и самолета. Когда тебе предстоит перелет из Москвы в Вашингтон, то качество этого перелета очень актуально. Потому что это не просто сесть в поезд и доехать до Воронежа. Похожий на ливерную колбасу механизм поднимет тебя на высоту до десяти тысяч метров над уровнем моря и потащит через города и страны. Я никогда не летала на самолетах. Никогда не путешествовала за рубеж, ограничиваясь маминым огородом и крымскими пляжами. Я запаниковала еще в аэропорту.

– Деточка, позвони мне сразу, как только вы приземлитесь! – плакала и прижимала меня к себе около таможни мама. Люди с чемоданами облепили нас со всех сторон. Лайон посадил меня на тележку поверх вещей и принялся под одобрительные взгляды мамы и завистливые взгляды провожающих молодых женщин поить меня кофе из автомата. Он был сама нежность.

– Я позвоню, мама. Сразу. Ты записала наш адрес? И телефоны? А то вдруг я не дозвонюсь! – причитала я.

– All is fine, – поминутно заверял нас Лайон, высматривая на стенде наш рейс. Наконец объявили начало регистрации и мы покатили за полосу отчуждения. Я так и сидела на тележке и глазами намертво вцепилась в маму. Стеклянные двери отделили меня от нее, меня от России, меня от Полянского, от себя, от всего, что было мне дорого в жизни…

– Вы летите рейсом до Нью‑Иорка? – спросила меня вышколенная девушка с прибитой к щекам улыбкой.

– No, we flying up to the Paris, – протянул ей билеты Лайон. Я сползла с чемодана и встала рядом с ним. В условиях совершенно незнакомого пейзажа я вдруг захотела прилепиться к нему липкой лентой, чтоб он меня ненароком не потерял по дороге.

– Можно попросить ваши паспорта?

– Конечно, – кивнула я и пощупала взглядом пачку документов в руках супруга. Как странно, что этот совершенно неизвестный мне солидный (потому что в плаще) иностранец – мой супруг.

– Все в порядке. Ваш рейс до Вашингтона с пересадкой в Париже. После регистрации пройдите к самолету по коридору С. Счастливого пути.

– А досмотр? – возмутилась я. В фильмах показывали, что таможенники перетряхивают багаж, иногда даже раздевают догола. А у нас только проверили паспорта.

– Все в порядке, – улыбнулась моей панике девушка в форме. – Впервые за границу.

– Ага, – сглотнула слюну я. Лайон вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула, что уже могу идти, и через пятнадцать минут мы располагались в мягких креслах аэробуса компании Люфтганза.

– Ты счастлива? – в который раз потребовал ответа Лайон. Я кивнула. Гул двигателей показался мне с непривычки ужасно громким. Я залепляла уши руками и принималась с неистовством сосать барбариски, которые мне сунула в карман всезнающая мама. Не успела я хоть как‑то привыкнуть к ощущению невообразимой высоты и скорости, как нас пристегнули к креслам снова и бросили на французскую землю, где долго, около трех часов болтали по коридорам, запутавшись, то ли нас надо пересадить на полосу GS, то ли S‑G.

– Devils frights! – ворчал Лайон. Я не понимала, что он говорит и и поэтому все время переспрашивала. Тогда он принялся раздражаться на меня. Я обиделась и чуть не расплакалась посреди парижского аэропорта.

– I’m sorry, – тут же раскаялся и принялся обнимать меня Лайон. Он снизошел до моих проблем, полез в разговорник и ткнул там в выражение «Отвратительное обслуживание». Я утерла нос и стала уговаривать себя, что у Лайона есть все основания быть сердитым и раздражаться. Однако сам факт, что он умеет раздражаться и повышать голос, был для меня сюрпризом. Совершенно неприятным сюрпризом.

– Как долго мы будем лететь? – спросила я красивого стюарда в стильной форме.

– Около двенадцати часов, – улыбнулся он. Я и сама понимала, что мой интерес несколько запоздал. И почему я, действительно, не додумалась уточнить все обстоятельства полета заранее. Вот вам и результат моей всегдашней расхлябанности. Уже в Париже я чувствовала себя дико вымотанной и усталой. А теперь оказывается, что мои муки только начались! Двенадцать часов сидеть в самолете и читать журнальчики. Которые написаны по‑английски. Интересно, почему я такая дура, что не взяла с собой книжек на родном языке?

– Ты счастлива? – в очередной раз уточнил Лайон. Я сделала вид, что сплю. Он помялся, но решил не настаивать. Накрыл меня по плечи теплым пледом и принялся листать какие‑то автомобильные журналы. Весь полет я провела почти в бреду. Из текста журналов я могла с интересом читать только рекламу, потому что только ее смысл я понимала почти до конца. Если мне по‑настоящему удавалось уснуть, то по пробуждении меня ждал шок от английской речи, обступившей мои уши со всех сторон. Сзади соседи негромко что‑то обсуждали на английском. Я успевала понять разве что предлоги. Телевизор крутил бессмысленный американский боевик, но из наушников летели английские крики. Лайон устал и обращался ко мне только по‑английски. Даже стюарды предоставляли только выбор из английского или французского языка.

– У меня болит голова, – пожаловалась я Лайону. Он попросил стюарда принести таблетку анальгина и возобновил чтение. Я подумала, что удивительным образом я упустила из вида самое главное, что испортит мне жизнь прямо сейчас. Отныне мне не с кем будет словом перемолвиться. А те слова, которые я смогу слышать и произносить сама, будут английскими. Я все время, двадцать четыре часа семь дней в неделю буду слушать и разговаривать на другом языке. И в контексте этого уже не так важно, хороший человек Лайон или не очень. Счастливой на английском языке я быть не умею.

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-08-12; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.235.45.196 (0.014 с.)