ТОП 10:

Глава 2. Заигрались детки, оказались в клетке



 

Издревле люди в поисках безопасности изобретали все более и более надежные стены. Крепостные рвы, мосты на огромных цепях, бешеные злые псы, кусающие всех по ночам. Со временем историки пришли к небанальному выводу, что крепостная защита – самая неэффективная. Как, почему – неизвестно, но со временем, при определенном желании и упорстве завоевывались любые крепости. Если не помогали штурмы, завоеватели шли на хитрости. Когда и они разбивались о каменные неприступные стены – оставалась длительная изматывающая осада. Достоверно известно, что длительных голодовок в каменном мешке, выстроенном своими руками, не выдерживал никто. Как минимум, съедали всех крыс и собак, что нарушало экологическое равновесие и приводило к катастрофам, как максимум, какая‑нибудь измученная отсутствием пряников красавица (обычно дочь князя или графа) по‑тихому открывала городские ворота и отдавала свое трепетное тело на милость победителя. Варвары обновляли генофонд вычурной аристократии молодой горячей кровью, так и происходила эволюция. Сейчас я странным образом ощущала крепостью саму себя. Я смотрела на Москву, открывая ее самые красивые уголки Лайону, и меня не покидало ощущение чего‑то удивительного, непостижимого. Я стою рядом с завоевателем нового тысячелетия, представителем расы, считающей свою страну уникальной цитаделью, а себя правителями земли, вершителями судеб. Лайон – вершитель судеб человечества работал в какой‑то компьютерной компании и устанавливал, отлаживал и чинил какие‑то бесконечные сети. Если бы он чем‑то подобным занимался у нас в стране, вряд ли его сочли интересным кандидатом в мужья, но его мягкий английский открывал перед ним любые двери. В‑принципе, именно так перед ним пала и моя дверь. Весь вторник я провела, катая Лайона Виллера (как выяснилось) по Тверской и Неглинной. Мы осмотрели Кремль, прогулялись по Старому Арбату, поглазели на чудеса Манежной площади.

– И в вас есть красивый мест! – с изумлением высказался Лайон на ломаном русском, коверкая слова согласно инструкциям разговорника.

– Очень даже много, – почти обиделась я. Но Лайон попросил отвести его «в какая‑то рестаран, плиз. Угощать милый Екатерина», поэтому я резко сменила гнев на милость и доставила его в уютный суши‑бар, что называется, в лучшем виде.

– Любишь суши? – одобрительно кивнул Лайон. Я пожала плечами. Я реально люблю все подряд, но сейчас мне просто важно было найти реальный контакт с этим буржуазным пережитком. Ведь завтра среда, а это значит, что я пойду к врачу, который оглядит мое излучающее здоровье лицо и прикроет весь этот праздник. В четверг я буду вынуждена посмотреть в глаза сослуживцев, которые, наверное, уже рвут и мечут в ожидании объяснений. Моя осада будет столь кровопролитной, что я, скорее всего, сдамся прямо сразу и выболтаю все. Вот только вопрос, что именно все.

– Я встретилась с Лайоном и у нас любовь, – это был первый вариант, но для него мы с Лайоном были еще недостаточно близки. Для этого хорошо бы уже демонстрировать поцелуи и объятья, а американец, явно задавленный тамошним феминизмом, пока боится даже открыто смотреть на меня.

– Лайон – очень интересный человек. Не чета нашим русским идиотам. Вчера, когда мы с ним сидели в… – тоже вариант, потому что есть намек на потенциальные отношения. Поэтому мне было в целом все равно, где сидеть.

– Полянский и правда ничего не понимает в женщинах. Как он мог упустить такую?! – из уст кого‑нибудь независимого, а лучше всего из уст Селивановой – вот мечта, которая незримо мерцает в небе. Ориентир, типа Полярной звезды, единственная надежда моряка. Он еще пожалеет!

– Катья, ты так… хорошо! Я нравиться? Лично? – я ценила его попытки говорить по‑русски, но, если честно, он мне не очень‑то «нравиться. Лично». Да, красив, да, хорош. При всех прочих равных вариантах я должна была бы прыгать от счастья, но почему‑то не хотелось. Однако было не до привередливости.

– Очень! Расскажи о себе еще. Почему такой мужчина до сих пор одинок и ищет свою судьбу в России, – излучала восторги я. Лайон вполне мне верил, если судить по его возбужденному и лихорадочному поведению.

– Я не искать. Я найти, – уверил он меня и вдруг встал, чтобы пристально посмотреть мне в глаза. Я невольно поднялась вслед за ним, не выпуская бокала из рук. – Это ты!

– Как романтично, – поперхнулась вином я. Интересно, как он может так быстро все понять? Хотя о чем это я? Мы с ним знакомы целую кучу времени. Я написала ему уйму трепетных и серьезных писем. Еще бы, ведь мне помогал с этим Илья Полянский! Эх, сейчас расплачусь!

– Do you love me? – потрясенно смотрел на мои слезы Лайон. Мысль, что я плачу из‑за него, явно порадовала его.

– Yes! – только и смогла выдохнуть я. А что мне оставалось? Я еще могла бы что‑то объяснить русскому мужчине, хотя после этого он развернулся и бросил бы меня прямо в ресторане. А как договориться с человеком, который выбирает слова из арсенала «Сто фраз для общения в России».

– I’m happy! – выдохнул он. Внезапно он схватил мою ладонь в свою и принялся ее нежно теребить. Я переминалась с ноги на ногу. Он истолковал это как томление. Его пальцы были тонкими и холодными, хотя при этом оставались чуть влажными. Не приведи Господи, сейчас придется целоваться.

– Я тоже, – прошептала я и плюхнулась на стул. Кажется, мир перевернулся. Когда я честно желаю отдать мужчине все, он только и делает, как приглядывается к моему загару и ищет подвох, а когда я просто закашливаюсь перед посторонним человеком, он готов принимать это за самые искренние проявления чувств. Парадокс. Ну, да нам только на руку.

К четвергу наши с Лайоном отношения уже вполне тянули на близкие, доверительные. Он уехал для разнообразия поработать над установкой каких‑то программ на каких‑то фирмах с безликими англоязычными названиями. Я передохнула спокойно и отправилась предъявлять себя в Премьер‑Медиа. К Полянскому. К Селивановой. Орудия, к бою.

– Как ты себя чувствуешь? – взволнованно осмотрела меня Римма. – Я звонила, но Ромка не дал с тобой поговорить. Просто собака Баскервилей.

– Ага. Баскервильская сука. В смысле, порвет любого, – зло, не смотря на ее сочувственный вид, бросила я. Не смогла удержаться. Как только увидела Римкино лицо, сразу вспомнила, как она гнала меня в этот злосчастный салон красоты.

– Я что‑то не пойму. А твой америкос‑то приехал или как? – с вызовом подошла к моему столу Селиванова. Я надела на лицо приветливую, радужную физиономию.

– Сашенька! Рада тебя видеть. Ну, конечно приехал. А я вам не говорила? Странно. Совсем все из головы выпадает!

– Отчего бы? – раздосадовано протянула та.

– Ну, так приходится напрягать мозги, чтобы говорить по‑английски, просто сил нет, – искренне, почти не кривя душой, объяснила я. – Хорошо, хоть, что мы с ним часто молчим.

– Какая многозначительность! – мечтательно и с пониманием кивнула Лиля. Она тоже была не прочь толково помолчать с кем‑то подходящим пару часов.

– Ну да ладно. Надо и работой заняться! – отстранилась от дальнейших расспросов я. Народная мудрость учит, что лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать. Что‑то в этом роде я и организовывала для офисных дам.

– Пойдешь обедать? – испробовала последнее средство для морального давления Саша Селиванова.

– Нет, – легко перебирая бумажки, отмахнулась я.

– Что так? – с некоторой игривостью интимно пробасила она.

– Надо беречь фигуру. Мало ли куда меня занесет, – я демонстративно подтянула грудь вверх и прошла к рабочему столу. Нельзя сказать, чтобы я вправду собралась худеть, но даже самый минимальный шанс столкнуться без свидетелей с Ильей приводил меня в состояние шока и потери аппетита.

– Всегда бы так! – бегал вокруг меня с дико довольным видом Виктор Олегович. Мое трудолюбие потрясло его воображение. Я напечатала инструкцию и развесила ее на стенах, я составила статистический отчет о количестве звонков, который был очень нужен отделу по привлечению клиентов уже много лет. Я даже умудрилась переделать журнал дежурств по отделу, за что на меня посмотрели волком все сотрудницы. Пока в этом журнале была путаница, размер и очередность тупой вечерне‑утренней вахты определялась товарно‑денежными факторами, а теперь график четко закреплял эти почетные обязанности за всеми по порядку. Кроме меня. А секретарям и не положено. Я бы и еще каких‑нибудь гадостей натворила, если бы за мной не приехал Лайон. Он вышел из лифта и сразу привлек к себе всеобщее внимание. Долговязый, в футболке, джинсах и твидовом пиджаке, с немного неправильным, нерусским строением подбородка, сразу выдающим в нем иностранца, он был неуловимо привлекательным в своей мнимой беспомощности.

– Hello! Can I find Ekaterina Barkova? My name is Lion, – сказал мой лев Лайон, хотя все и так поняли, кто перед ними. Его фотографии в свое время тщательно изучили все в нашем отделе. Все, кроме меня, потому что я в тот момент изучала живого Полянского.

– Катя, за тобой пришли! – фальшиво взвизгнула Анечка и принялась пялиться на Лайона. Я немного подержала паузу, делая вид, что перекладываю бумажки, а потом повернулась к нему. Он подошел прямо к моему столу, а я так нежно ему улыбнулась, что он сначала даже немного растерялся от такой бурной радости с моей стороны. Но потом, вспомнив, как видно, мои слезы умиления и любви, расслабился, улыбнулся, буркнул утробно «you are pleasure! May I kiss you?» и чмокнул куда‑то в область лица.

– Вау! – на американский манер прокомментировали происходящее все. Селиванова с холодным от бешенства лицом смотрела на нашу нежную воркотню.

– Мои поздравления, – проговорил кто‑то из‑за спины. Я обернулась. Сердце немного ухнуло вниз, потому что это был Полянский собственной персоной. Полянский с лицом такого же оттенка, что и у Селивановой. Не сомневаюсь, что именно она его и предупредила.

– Спасибо, очень приятно! – я заставила себя сказать банальность равнодушным, немного мечтательным тоном. Затем широко улыбнулась и отчалила в обнимку с моим импортным чудом в перьях, наслаждаться полной, безоговорочной победой над всеми своими врагами. Врагами, ради которых еще недавно я была готова переворачивать горы. Только вот почему‑то они у меня забыли спросить. Лайон собственническим жестом обхватил мою талию, вывел меня на улицу и посадил в такси.

– I want you, – прошептал он мне на ухо. Я настолько далеко ушла в свои мысли, что почти забыла, что сижу рядом с ним. Вот он, мой труднодоступный и престижный главный приз. Зачем гоняться за неведомой птицей, которая в любой момент разобьет мне сердце? Есть человек, который мне симпатичен (будем считать, что это так и есть. А что? Ведь не противен же!) и которому симпатична я. Даже больше. Что там насчет I want you?

– What are you think about it? – взволнованно и вопросительно заглянул мне в глаза он. Почему бы и нет, подумалось мне. Раз уж Полянский покрыт равнодушным презрением как ледовой коркой, чего мне экономить? Кого ждать?

– I think it is very good, – кивнула я, пытаясь сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас. В конце концов, рядом со мной взрослый мужчина, которому хочется увезти меня на край света в качестве своей жены. Край света – это именно то, чего мне сейчас так не хватает.

Как‑то раз я познакомилась с одним мальчишкой. Это было в институте, на первом курсе. Его звали Алексеем. Кажется. Он был смешным, веселым, кормил меня шоколадками и рассказывал о деревенском доме, в котором он вырос вместе со своей бабушкой. От его рассказов веяло незатейливыми домашними радостями, этаким простором полей, свободой человека, который может гулять по лесу в любой момент времени, сколько пожелает, что мне, городской жительнице до мозга костей, казалось невероятным. Таким же невероятным, как и то, что моя мама, всю жизнь искавшая комфорта и удобств, проводит теперь свою старость, копаясь в грядках. Так вот. Алексей (кажется) стал склонять меня к половым взаимоотношениям (по выражению моей мамочки), к чему я, в целом, относилась положительно, но со страхом. В школе, когда мои одноклассницы, одна за другой, лопались, как воздушные шарики, я панически боялась мамы и блюла себя. Когда большое осиное гнездо под названием десятый «Б» разлетелось кто куда, я, наконец, позволила себе расслабиться. Поэтому любое предложение любви представляло для меня интерес хотя бы в чисто познавательных целях. Алексей, пепельный блондин довольно привлекательной наружности был обладателем койки в общежитии нашего института, что давало широкие возможности для постижения гармонии мира и предназначения женщины. И все бы было неплохо, даже не смотря на то, что я довольно спокойна к такого рода пепельной красоте, если бы не одно «но». Собственно говоря, это даже не «но». Мне действительно было хорошо с Алексеем в те несколько раз, за которые я поняла, что пружинные кровати мешают любви даже больше чем презервативы, а вопросы «сделал ли ты реферат по истории?» в самый неподходящий момент могут довести до белого каления кого хочешь. Мне было хорошо настолько, насколько любая женщина чувствует себя обязанной чувствовать себя хорошо с мужчиной, с которым она сочла возможным соединиться телами. Но у него были холодные мокрые пальцы. Вот это и была та деталь, которую я пронесла через года. Я не запомнила ничего про его лицо, кроме того, что оно было симпатичным и обрамлялось прядями пепельных волос. Я не помню, испытывала ли я к нему какие‑то настоящие чувства, хоть на пять минут. Но его холодные мокрые пальцы я так и не забыла.

– Дорогая, тебе хорошо? (Darling, are you happy?), – спросил меня Лайон, глядя на мое вспотевшее от жары и волнения лицо, когда я судорожно пыталась убедить себя, что мне было именно это и нужно.

– Да, конечно, – ответила я, но сама пыталась сбросить с себя это воспоминание о холодных мокрых пальцах, которыми меня он меня обнимал. Все, что угодно я была готова принять в нем. Он был мягким, приятным, даже несколько робким человеком, который умудрился дожить до сорока двух лет и все равно поверить в любовь по переписке. Многое в нем импонировало, но Боже, его пальцы! Если это продлится дольше тех трех месяцев, на которые он приехал в Россию, я буду просить его греть их под горячей водой. Или спать в перчатках.

– Are you wanted to sleep?

– Угу, – кивнула я и закрыла глаза. Итак, я – женщина, которая встречается с Американцем. Завидуйте, бабы, всем скопом. А то я не буду понимать, на черта мне все это сдалось.

Время – весьма субъективный объект изучения. Как оно течет? Быстро? Когда я в школе прогуливала урок географии, оно летело вслед за мной, вприпрыжку и все равно не поспевало. Так я быстро летела вперед. А когда мне пришлось проходить делопроизводство, время замедлило свой бег и поволоклось со скоростью гужевой повозки. Лекции о правильности инструкций по формированию папок в отделах кадров государственных предприятий лились в мои уши, как плавленый свинец. Обжигающие, тягучие, навсегда лишающие слуха… Невероятно медленный предмет! Два месяца моей жизни, пока Лайон Виллер настраивал в Москве какие‑то сети, шли размеренно. Ни шатко – ни валко. Я чувствовала себя лошадью, которую взнуздали и ведут на конюшню. Ласково, с любовью поглаживая по холке. Но, даже любуясь красотой кобылы, кто поинтересуется ее мнением?

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Америку, – сказал Лайон, когда я наливала ему чай. Мы уже много ночей подряд спали вместе в моей узкой постели, но я уже не ожидала от него никаких конкретных действий.

– Ты уверен? – дрожащим голосом переспросила я. Меня учили, что доступные женщины не привлекают мужчин. Как запретный плод, я уже не должна была представлять интереса.

– Абсолютно. Ты чудесная женщина (beautiful women) и отличная хозяйка. Нам хорошо вместе, – кивал он в такт своим словам. Я с трудом успевала улавливать их английский смысл. – Я думаю, ты будешь счастлива со мной в Вашингтоне.

– Но я могу начать скучать по Родине! – замямлила я что‑то невразумительное.

– Мы же будем время от времени сюда приезжать, – уверенно заявил он. – И потом, дом женщины там, где ее дети и муж. Это давно известный факт.

– Факт, – повторила я. Растерянность моя уже не знала предела. Я всем отомстила, всех отвернула от себя на сто восемьдесят градусов. Полянский теперь уверен на сто процентов, что я над ним смеялась. Селиванова вообще сошла со счетов. Я так надеялась, что Лайон уже насытился русским бытом с тараканами и матерщиной и вскоре упакует чемоданы, перекрестится да и отбудет на землю обетованную искать себе американку. Или филлипинку. Я заплакала.

– Ну‑ну. Не надо. Все будет хорошо. Я буду о тебе заботиться, – заботливо прижал меня к груди мой жених (кажется, теперь так получается? Какой кошмар). Он явно решил, что это слезы радости и потрясения от нее. Возможно, он даже чувствовал себя благодетелем, воплощающим в жизнь мою мечту. Я в панике думала, как я могла все довести до такого. И что теперь делать? Куда бежать?

– А‑а‑а‑а! – завыла я в полный голос. Лайон перепугался и стал отпаивать меня водой. Потом водкой. Потом, на радостях отпоился ею и сам немного. И вот, наконец, под действием легкого разогрева его пальцы перестали леденеть. Он прижимал меня к себе теплыми руками, гладил по волосам, целовал грудь и стаскивал с меня остатки домашних халатов. Я расслабилась и подумала, что если немного потерпеть, все наладится как‑нибудь само. Самая моя любимая мысль.

Наутро, немного простонав для порядку, от головной боли мы с Лайоном обменялись трезвыми мыслеформами.

– Ты теперь моя невеста, – сообщил он радостно. Я подумала, что термин «невеста» мне однозначно нравится, кто бы его не произнес. Лишь бы про меня.

– А ты – жених, – хихикнула я.

– Я хочу сделать тебе подарок. Это кольцо моей матери. Прими его от меня в честь нашей помолвки, – торжественно прошептал он и достал откуда‑то из‑под моей подушки черную бархатную коробочку. Я взвизгнула от восторга. На мягкой подкладке, в маленьком разрезе блестело и переливалось тонкое золотое кольцо с огромным, по‑настоящему огромным бриллиантом. Что ни говори, а есть истинная прелесть в американском подходе. Лайон нежно, с любовью нацепил мне на палец это великолепие и не без удовольствия наблюдал за моим потрясенным, ошарашенным, обалдевшим, охреневшим видом.

– Это же просто баснословные деньги! – в шоке запричитала я на двух языках.

– Ты – моя самая главная драгоценность! – романтично прошептал Лайон и поцеловал мне руку. Все это было так красиво, в том числе и мой растрепанный вид, и чайник, который стоял прямо на письменном столе, и Лайоновы яркий нелепый твидовый пиджак, сумка, и негармоничные футболки – совершенно хаотически разбросанные по помещению, что я не смогла ничего с собой поделать.

– Я согласна! – кивнула я, глядя на кольцо. Я переводила взгляд с него на кольцо, с кольца на него, потом я смотрела на себя в кольце, на палец с кольцом на мое руке и понимала, что делаю правильный выбор. Никто и никогда не делал мне предложения. «Дорогая, нам надо потерпеть, пока не вырастут мои дети!» было единственным, что хоть как‑то походило на предложение. Поэтому я согласилась на все. И лететь в Вашингтон, и жить в его доме, и рожать его детей, и зваться Екатериной Виллер… На все.

– Мы должны получить для тебя визу! – в ажитации завился ужом мой будущий муж. Это было не так‑то просто, потому что через месяц Лайон должен был улетать. Нельзя сказать, чтобы я была сильно против его отлета. В конце концов, я до сих пор уверена, что согласилась стать его женой под влиянием красивой минуты, а еще более под влиянием красивого кольца. Думаю, что каким‑то краем сознания Лайон все это понимал. Он вообще оказался довольно проницательным товарищем, которому удалось неплохо изучить мою натуру за два месяца.

– Я не знаю, как это сделать, – растерянно пробормотала я, представляя себе некую туманную кипу документов, которые мне придется собрать для выезда за рубеж. Свои знания я почерпнула большей частью из киноромана «Интердевочка». Там была сцена, где на выезд требовалось согласие родителей. Поскольку я жила спокойно только в связи с отсутствием мамули, то процедуру получения ее согласия на мой выезд в Штаты представляла себе примерно как кошмар на улице Вязов.

– Ну что за глупость, – расхохотался один дорого выглядевший адвокат, к которому Лайон потащил меня на консультацию. – Это уже прошлый век, мезозойская эра. Никакого согласия ни на что не требуется. Но вопрос, что за визу вы хотите получить?

– Туристическую? – предположил Лайон.

– Нереально, – покачал головой адвокат. – Молодая одинокая женщина без детей и имущества хочет прокатиться в гости к молодому одинокому программисту? Не дадут.

– Что же делать? – растерялись мы.

– Ну, теоретически можно получать визу невесты. Вы, я так понимаю, уже сделали предложение?

– Конечно, – кивнул Лайон.

– Только это тоже довольно сложная процедура. Требуется уйма документов. Потребуется, как минимум, пара месяцев.

– У нас их нет, – с облегчением вздохнула я и уже приготовилась стаскивать с пальца кольцо. Я уже достаточно налюбовалась на него, а, кроме того, продемонстрировала всем на работе как боевой трофей. Все прониклись ко мне уважением, признали во мне женщину‑вамп. Я была согласна этим и ограничиться.

– Но есть же какой‑то выход, – повысил голос Лайон и взял меня за руку. Хотел оказать мне поддержку. Но пальцы были ужасно холодными.

– Конечно, – с улычкой фокусника прокрутился на кресле адвокат. – Надо пожениться здесь.

– Гениально, – кивнул Лайон Виллер. Я в ужасе переводила взгляд то на него, то на адвоката. Вот зараза. Как это – пожениться тут?

– В ЗАГСАХ, конечно, тоже есть сроки. Месяц…

– Но я должен ехать! – возмущенно прошипел Лайон. Я с надеждой возопила к небесам. Небеса промолчали.

– Вот и захватите с собой билеты. И командировочные документы, в которых указаны ваши сроки пребывания. Напишите заявление на имя начальника ЗАГСА. В случае чего потребуйте письменный отказ и вас распишут хоть в тот же день. А как вашей жене, мадам Екатерине визу мы сделаем за неделю. Это уж я вам гарантирую.

– Прекрасно! – потер ручки Лайон. – Надо позвонить твоим родителям. Возможно, они захотят побывать на нашей свадьбе!

– Ни за что! – испугалась я. Чувство, что я сплю и что мне снится туманный, совершенно нереальный сон, не покидало мне. Как можно пригласить в сон мою маму? Уж лучше я ей потом сообщу, что, как она и мечтала, я обзавелась заветным штампом в паспорте. Да не простым, а, с точки зрения большинства российских девушек, золотым. Видимо, я до последней минуты не верила, что все происходящее реально. Даже когда от адвоката мы с Лайоном поехали на Сущевский Вал, в серое, подавляющее своей квадратной архитектурой здание Дворца Бракосочетания, единственного, в котором расписывали с иностранцами. Даже когда мы подавали заявления и пререкались через нанятую нами переводчицу по поводу сроков и заявлений с мрачной, бросавшей на меня испепеляющие взгляды директрисой этой брачной конторы.

– Предательница Родины! – говорила она мне взглядом. – Кто будет от русских кобелей рожать? Одна я, что ли?

– Я тут не причем! – кричала я ей в ответ глазами. – Я сама не понимаю, что происходит. Это какой‑то анекдот!

– Приходите завтра, раз вам так неймется, – вслух произнесла директриса и отвернулась. Расстроилась. Только еще неизвестно, кто расстроился больше.

– Отпросись с работы, – отдал команду уставший от тревог и волнений Лайон. – И пригласи подруг, пусть будут какие‑то свидетели в России. А по‑настоящему отпразднуем дома.

– Окей, – уже привычно кивнула я. Дома. Неужели скоро мой дом будет располагаться в Вашингтоне? Наверное, во мне и правда много детского, потому что помимо воли я затрепетала в ожидании новых, удивительных, невероятных перемен.

На моей свадьбе присутствовали:

1. Мой младший брат Ромка, который всю церемонию провел с распахнутым ртом.

2. Моя подруга Римма, которая настояла на роли свидетельницы. Она поставила свою подпись в журнале актов гражданского состояния с видом человека, с честью выполнившего свою работу. Она, как и обещала, выдала меня замуж. За иностранца. Галочка в списке ее добрых дел получилась весьма и весьма жирной.

3. Полинка, которой просто не верилось, что все это происходит.

4. Саша Селиванова, ее я пригласила сама, просто чтобы посмотреть, как она будет демонстрировать отсутствующий и безразличный вид. У нее получалось не очень.

5. Виктор Олегович, которому захотелось отдохнуть и расслабиться. К тому же у него была машина, на которую Римма педантично налепила какие‑то розовые банты. Она демонстрировала собой свадебный кортеж.

На моей свадьбе я была в красивом костюме бежевого цвета, который Лайон купил мне на выставке ВДНХ сразу после подачи заявления. Он активно участвовал в его выборе и проявил недюжинный вкус, хотя сам факт его въедливого участия меня не порадовал. Костюм был дорогим и блестящим, что придавало ему некоторую праздничность, но все‑таки он был очень приличествующим моменту. Свадьбе взрослых самостоятельных людей, которые делают это, чтобы получить визу.

На моей свадьбе я напилась вдрызг. Хорошо, что меня не тошнило. Но первую брачную ночь я не помню. Зато прекрасно помню первое брачное утро. Лайон, подтянутый и серьезный, подошел ко мне и потряс за плечо:

– Миссис Виллер, подъем (stand up!). Пора к адвокату. Нам еще надо успеть купить тебе билет на самолет.

– На самолет? – переспросила с недоумением я.

– Ну конечно! Я заплатил за твою визу почти тысячу долларов, так что хочу, чтобы мы летели на одном самолете, – он нежно потрогал меня за грудь. Так нежно, как трогают свое.

– И когда мы улетаем?

– После Нового Года. Двадцатого января. А что? – невинно смотрел в мои глаза мой муж. Мой муж! На моей кухне! Пил кофе! А я улетала в Вашингтон двадцатого января. Ну разве я могла в это поверить?

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-08-12; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.234.140.184 (0.016 с.)