ТОП 10:

Европейские проблемы, связанные с Россией



 

Я много думаю о России, потому что мое участие в ее судьбе было довольно большим. Когда Михаил Горбачев позвонил в конце 1986 года Андрею Сахарову, находящемуся в ссыл­ке в Горьком, и попросил его вернуться в Москву, чтобы «возобновить свою патриотическую деятельность», я по­чувствовал, что Советский Союз готов к переменам. Я по­сетил страну весной 1987 года и создал в ней фонд, ставший весьма влиятельной силой в вопросах развития демократии и открытого общества. Мои усилия были весьма высоко оценены и горячо поддержаны, в том числе министерством иностранных дел Советского Союза, которое тогда явля­лось частью советской бюрократии, выступавшей за пере­стройку. Хотя я был не так хорошо известен в то время, мне было предложено создать международную рабочую группу по созданию «открытого сектора» в экономике. Этот про­ект постепенно сошел на нет, поскольку централизованная экономика уже была слишком больна для того, чтобы со­хранить зародыш рыночной экономики.

Весной 1989 года на конференции «Восток—Запад», про­ходившей в Потсдаме (тогда он еще был частью Восточной Германии), я предложил внедрить своего рода аналог плана Маршалла для Советского Союза, который мог бы финанси­роваться в основном за счет европейских стран. Мое предло­жение было встречено громким смехом, в частности одного из младших министров в правительстве Маргарет Тэтчер. В октябре 1990 года я направил делегацию молодых экономи­стов во главе с Григорием Явлинским на ежегодное совеща­ние Всемирного банка и МВФ в Вашингтоне. Они выступали в поддержку программы «500 дней» (ранее называвшейся планом Шаталина), предполагавшей роспуск Советского Со­юза и его замену экономическим союзом по образцу европей­ского общего рынка. Этот план не получил международного одобрения, и после возвращения участников делегации на родину Горбачев высказался против его реализации.

В конце концов Советский Союз все-таки распался, однако этот процесс был более беспорядочным. Западные державы, в свою очередь, решили передать функцию содействия Совет­скому Союзу и странам-преемникам Международному ва­лютному фонду, так как не хотели, чтобы на их собственные бюджеты ложилась какая-либо нагрузка. МВФ плохо подхо­дил для решения этой задачи. Принцип его работы заключал­ся в том, чтобы получать от правительств стран, требующих помощи, письма о намерениях, а затем контролировать вы­полнение правительствами заявленной программы. Одна­ко в то время ни СССР, ни Россия (и ни одно из государств-правопреемников) не имели правительства, способного выполнить программу МВФ. Одна программа за другой тер­пела поражение, и Россия пережила период политического, экономического, социального и морального срыва.

Мой фонд, к тому времени охвативший всю территорию бывшей советской империи, сделал все, что было в его силах, в областях культуры, образования, СМИ, построения граж­данского общества и правового государства, хотя с учетом масштабности проблем его влияние было незначительным. Исключение составляла только область науки, где мы смог­ли протянуть руку помощи более чем 30 тысячам ведущих ученых. Если бы Запад в то время занялся примерно такой же программой помощи, но в более широких масштабах, его деятельность была бы положительно воспринята в Рос­сии и история пошла бы по другому пути.

Когда Владимир Путин сменил Ельцина на посту пре­зидента, то сумел создать новый порядок в условиях хаоса, однако этот новый порядок был очень похож на старый. На­дежды на установление демократии по западному образцу так и остались неосуществленными. Западные державы не смогли оправдать чрезмерных ожиданий российских ре­форматоров. Запад не предпринял сколь-нибудь значимых усилий и не пожертвовал ничем для того, чтобы привить России свои ценности; он попросту воспользовался сла­бостью России, чтобы расширить сферу своего влияния дальше на Восток. Это исторический факт, который оказал огромное влияние на поведение России, но который редко признается на Западе. Ничто из того, что западные страны делают сейчас, не способно изменить историю. Так или ина­че, обоим российским правителям и населению Российской Федерации присуще чувство глубокого негодования из-за поведения Запада по отношению к стране, попавшей в беду. Наиболее сильна обида у тех, кто стремился к демократии западного образца.

Геополитические игры кремлевской власти привели к во­оруженному конфликту с Грузией в августе 2008 года. Кор­ни конфликта — в грузинской «революции роз» 2003 года и последовавшей за ней украинской «оранжевой революции». Увенчавшиеся успехом восстания против коррумпирован­ных и бестолковых властей представляли собой мощный вызов новому порядку и вызвали беспокойство в Кремле. Грузия стояла на пути геополитических амбиций Кремля, направленных на то, чтобы вернуть влияние на бывшие со­ветские республики и впоследствии расширить контроль над поставками нефти и газа в Европу. Помимо этого у Вла­димира Путина и Михаила Саакашвили имеется глубокая личная неприязнь по отношению друг к другу.

Прогнозируя агрессию со стороны России, Саакашвили перестроил силы обороны Грузии. Взяточничество питало коррупцию, а коррупция привела к появлению новых про­блем. Режим Саакашвили потерял прежний ореол при­мера демократии и открытого общества. Однако зимой 2006/07 года, когда Россия нанесла упреждающий удар и отключила подачу газа в Грузию и на Украину — а в пер­вом случае произошел еще и подрыв линии электропереда­чи, — Грузия смогла отбиться от нападения более успешно, чем Украина. Саакашвили стал любимцем администрации Буша. Его провозглашали борцом за демократию, и он не понес никакой ответственности за собственные нарушения закона. Напротив, администрация Буша активно содей­ствовала шагам Грузии по вступлению в НАТО.

Успех ударил Саакашвили в голову. Вопреки всем реко­мендациям грузинский президент ответил на провокацию со стороны России в Южной Осетии и инициировал воору­женное нападение в августе 2008 года. Россия воспользо­валась своей огромной военной мощью и раздавила воору­женное сопротивление Грузии. Пока что непонятно, как в точности разворачивались события, и будет полезно, если комиссия по установлению фактов сможет прояснить про­исходившее. По заявлению России, у нее была причина для военных действий. Тем не менее граждане Российской Фе­дерации, о защите которых идет речь, являются на самом деле жителями Южной Осетии, получившими российское подданство незадолго до начала конфликта. Одновременно с тем, как началась военная кампания, российские власти развернули пропагандистскую кампанию и смогли раско­лоть общественное мнение в Европе.

В ходе переговоров о перемирии, проводившихся под ру­ководством Николя Саркози, который занимал в то время пост председателя Европейского союза, был признан факт военного доминирования России, позволившего россий­ским «миротворцам» продвинуться вглубь территории Гру­зии и посеять настоящий хаос в рядах грузинской армии. Военное положение, которое было введено в Южной Осетии, напрямую угрожает нефтепроводу «Баку—Джейхан» и зна­чительно снижает надежность Грузии как связующего звена с нефтяными и газовыми ресурсами Центральной Азии. Гео­политический баланс склонился в пользу России. Сегодня она имеет больше власти и влияния на Европу, чем во време­на «холодной войны».

Утверждение геополитического значения России сдела­ло Путина крайне популярным у населения страны, чего нельзя сказать об отношении к нему на Западе. Вторжение в Грузию принесло политический и военный успех, одна­ко вызвало совершенно непредсказуемые и достаточно не­благоприятные финансовые последствия. Началась утечка капитала из России. Стремительно упал фондовый рынок, а рубль ослаб. Так как все это произошло в одно время с глобальным финансовым кризисом, последствия оказались катастрофическими. Мargin Calls (требования о дополни­тельном обеспечении коротких позиций либо, если обе­спечение не представлено, их принудительное закрытие с потерей имеющегося залога) приобрели постоянный харак­тер и продемонстрировали большую проблему путинского режима: бизнесмены перестали доверять политическому режиму из-за произвольного характера его действий. Они предпочитали держать собственные деньги за границей, а для операционных целей использовать заемные средства. Требования о дополнительном обеспечении привели к волне дефолтов, изменивших всю экономическую картину. Промышленное производство падает, а стандарты жизни (с учетом высокой зависимости потребления от импорта) снижаются из-за слабости рубля. По мере ухудшения эко­номической ситуации режим Путина может начать вести себя более агрессивно — как по отношению к Европе, так и внутри страны.

Каким образом должна реагировать Европа на появле­ние недружелюбной России на своем восточном фланге? Разные страны отреагировали поразному, в зависимости от своего исторического опыта и экономических интере­сов. Тем не менее для Европейского союза важно вырабо­тать единую политику в отношении России и согласовать свои порой противоречивые национальные интересы и взгляды. Европа не может позволить себе спокойно от­носиться к геополитической агрессии со стороны России, и для того чтобы добиться успеха, она должна стать единой. Вместе с тем единая европейская политика не должна быть исключительно геополитической, потому что в этом случае общие интересы не будут достаточно сильны для того, что­бы перевесить национальные интересы. Россия могла бы продолжать разделять и властвовать, как делает это сейчас. В геополитическом смысле она занимает сильную сторо­ну. Превосходство Европы заключается в ее ценностях и принципах открытого, демократического, мирного, про­цветающего и законопослушного общества. Эти ценности обладают значительной привлекательностью для людей в бывшем Советском Союзе (как руководителей, так и части населения), несмотря на тот факт, что в прошлом Запад не смог подкрепить свои ценности и принципы практически­ми шагами. В результате восхищение европейскими ценно­стями и стремление к ним перемежаются разочарованием и обидой.

Несмотря на это, Россия попрежнему считает Европу привлекательной. Исторически Россия всегда стремилась стать частью Европы, а режим Путина признает, что не мо­жет позволить себе вернуться к изоляции, сопутствовав­шей временам Советского Союза. Укрепление геополити­ческих позиций России по отношению к Европе скрывает серьезные недостатки в других областях. Авторитарная политическая система душит частное предприниматель­ство и инновации. Отсутствует верховенство права, а на получение всевозможных разрешений в коррумпирован­ных государственных органах тратится больше усилий, чем на основную деятельность. Соответственно экономи­ческий прогресс происходит медленнее, чем накопление доходов от продажи нефти. Эти проблемы стали усугу­бляться, как только произошло заметное снижение цен на нефть.

Другим большим недостатком является демографиче­ский: Россия обладает огромной территорией, на которой живет всего лишь 140 миллионов человек. С течением времени численный перевес окажется на стороне бывших мусульманских меньшинств, показатели рождаемости среди которых выше, чем у этнических русских. Ожида­ется, что общая численность населения снизится в тече­ние следующего десятилетия на 10 миллионов человек. Богатая ресурсами, но малонаселенная Сибирь граничит с густонаселенным Китаем, где наблюдается нехватка ре­сурсов. Если республики Центральной Азии окажутся от­резанными от Запада, им придется выстраивать отноше­ния с Китаем, чтобы не оказаться полностью зависимыми от России. В долгосрочной перспективе демонстративные действия Путина по отношению к Западу могут оказаться столь же разрушительными, что и демонстративные дей­ствия Саакашвили, направленные на Россию. Однако в краткосрочной перспективе существует опасность, что Россия будет реализовывать свое вековое желание стать частью Европы, но при этом стремясь играть роль доми­нирующей силы.

В этих условиях Европе необходимо использовать своего рода двойную, вилкообразную стратегию. С одной сторо­ны, она должна защитить себя от геополитической угрозы, исходящей от напористой и безрассудно смелой России. С другой стороны, ей следует стремиться к замене господ­ства силы на принцип верховенства права, а ее геополитика должна сочетаться с идеями демократии, открытого обще­ства и международного сотрудничества. Не используя по­добный двусторонний подход, Европейский союз не смо­жет выработать общую политику. В геополитических играх сплошь и рядом встречаются перебежчики и дармоеды. При вилкообразной стратегии каждое государство-участник су­меет найти свое место. Ключом к нейтрализации геополи­тического преимущества России станет создание единой европейской энергетической политики (реализация кото­рой будет производиться наднациональным регулирую­щим органом, имеющим приоритет перед национальны­ми регулирующими органами) и единой европейской сети распределения энергии. Это лишит Россию возможности играть силами одной страны против другой, поскольку энергия, предоставляемая любым национальным дистри­бьютором, сразу же будет становиться доступной для кли­ентов во всех других странах. Энергетические компании начинают это понимать, и степень их противостояния иде­ям общеевропейской энергетической политики снижается. Реализация такого подхода могла бы служить достижению еще одной общей цели — установлению контроля над кли­матическими изменениями.

Вторая часть политики — содействие укреплению верхо­венства закона, международного сотрудничества и прин­ципов открытого общества — должна осуществляться косвенным путем, а именно путем реформирования меж­дународной финансовой системы с учетом соседства с Рос­сией. Например, в тяжелом положении сейчас находится Украина. Финансирование деятельности по созданию ра­бочих мест в восточной части Украины (где наблюдается бедственное положение в сталелитейной промышленности) могло бы сыграть важную политическую и экономическую роль. Также мы могли бы оказать содействие Грузии в вос­становлении после российского вторжения, но эта помощь должна напрямую зависеть от готовности режима Саакашвили соблюдать принципы открытого общества. Пря­мая помощь России маловероятна вследствие чрезмерной зависимости страны от произвола государственной маши­ны, но когда Россия заметит прогресс в международном со­трудничестве, особенно в налаживании наших отношений с Китаем, она не захочет остаться в стороне.

Укрепление и поддержка бывших советских республик помогут обоим направлениям нашей единой политики в отношении России. С точки зрения ценностей открытого общества было бы неправильным позволить России пре­вратить их в страны-сателлиты просто потому, что она об­ладает превосходящей военной мощью. Геополитические интересы Европы состоят в том, чтобы эти страны как ис­точники энергоснабжения оставались открытыми.

 

Внутренние проблемы Европы

 

Финансовый кризис и его последствия дают Европейскому союзу возможность протестировать и, надеюсь, развить его учреждения, особенно относительно новые финансовые, формирование которых еще не завершено. У Европы есть единая валюта и Европейский центральный банк, но нет об­щей фискальной или единой резервной политики. Это стало очевидным после банкротства Lehman Brothers, когда дове­рие к банковской системе в целом оказалось подорванным. Европейские лидеры, и прежде всего британский премьер-министр Гордон Браун, поняли всю чрезвычайность ситуа­ции, однако им не хватило институциональных механиз­мов, чтобы решить проблему. После ежегодного совещания Международного валютного фонда европейские министры финансов провели 12 октября 2008 года экстренное совеща­ние в Париже и по его результатам заявили о готовности стран-участниц гарантировать целостность их финансо­вых систем. В результате горячих дебатов, в ходе которых Германия активно сопротивлялась единому для всех стран плану действий, было решено, что каждая страна должна самостоятельно поддерживать свою финансовую систему. Это сложно было назвать настоящим шагом вперед, одна­ко в какой-то степени и на какое-то время могло сработать. В случае недостаточности принятых мер — допустим, если бы Ирландия или Швейцария оказались в сложном положе­нии — были бы сделаны очередные шаги. В этой ситуации возник неожиданный и нежелательный побочный эффект. Рынки валют и облигаций новых стран — участниц ЕС, не присоединившихся пока к зоне евро, в частности Венгрии, начали испытывать сильное давление. Для их спасения при­шлось разрабатывать специальную программу МВФ, а так­же открывать своп-линии с ЕЦБ и Банком Англии.

Эти события продемонстрировали преимущества пере­хода на евро. Так, Греция пострадала меньше, чем Дания, хотя масштаб проблем в ней был намного значительнее. Большинство жителей Европы в настоящее время считают, что евро станет более важной международной резервной валютой, чем доллар. Однако с начала 2009 года недостат­ки европейских финансовых механизмов проявлялись все более отчетливо с каждой минутой. Как я уже отмечал, Гер­мания и ЕЦБ заняли позицию, отличную от позиции всего остального мира, что привело к политическим конфликтам в Европе. Особую тревогу вызывают различия в экономи­ческих и финансовых условиях стран Южной Европы и Ир­ландии, с одной стороны, и Германии — с другой. Агентства снизили рейтинги нескольких стран, а показатель спрэда среди государственных облигаций вырос до угрожающих масштабов.

Тот факт, что регулированием деятельности банков за­нимаются национальные власти, а не единый европейский центр, может привести к решению странами их проблем за счет соседних государств. Например, власти Австрии или Италии могут потребовать от своих банков сокращения объемов кредитования в Восточной Европе, что создаст сложности для стран этого региона. Регулирование должно выйти за пределы узких национальных интересов, но необ­ходимая для этого политическая воля возникнет только на волне зарождающегося кризиса. Кризис уже назревает. Ис­ход его пока неясен, однако, с учетом явных преимуществ единой валюты, можно ожидать, что евро будет укреп­ляться по мере укрепления соответствующих учреждений. Вероятнее всего, ЕЦБ получит дополнительные полномо­чия по регулированию банковской системы и большую сте­пень поддержки со стороны министерств финансов стран-участниц.

Отличительной чертой администрации Буша было стремление вбить клин между «старой» и «новой» Европой. Хотелось бы надеяться, что администрация Обамы станет придерживаться более конструктивного курса. Мир остро нуждается в Европе, объединенной более тесными полити­ческими и финансовыми узами.

 

Остальной развивающийся мир

 

Несколько стран, например Бразилия и Чили, готовы к са­мостоятельной реализации антициклической политики при минимальном содействии международных финансо­вых учреждений. Однако большая часть остального разви­вающегося мира сильно зависит от инициатив, описанных мной в предыдущей главе. При отсутствии радикальных международных инициатив эти страны столкнутся с крайне мрачным будущим. В таких странах, как Пакистан, Египет, Марокко и Гаити, уже начались голодные бунты. Другие, в частности Южная Африка и Турция, страдают от серьез­ных перебоев с подачей электроэнергии. У Мексики серьез­ные проблемы с безопасностью, связанные с незаконным оборотом наркотиков. По мере ухудшения экономической ситуации растет возможность возникновения гражданских волнений.

Кредитный крах глобальной финансовой системы оказы­вает на периферийные страны более разрушительное воз­действие, чем на страны, находящиеся в центре. Кредитные линии закрываются, срок погашения кредитов не может быть пролонгирован, а финансирование торговли почти ис­сякло[7]. Я надеюсь, что лидеры развитых стран поймут: по­мощь развивающимся странам служит общим интересам. Привлекательность схемы пожертвований в систему SDR состоит в том, что она не требует прямых затрат от стран-доноров. Все, что им нужно сделать, — это проголосовать за создание SDR, а затем предоставить менее развитым странам возможность получать выгоды от этой системы. Хочется ве­рить, что лидеры ведущих стран окажутся на высоте.

 

Судьба новой парадигмы

 

После первой публикации моей книги мы все пережили примечательное историческое событие. Глобальная фи­нансовая система, крайне мощная структура, считавшаяся вполне естественной, фактически рухнула. Это стало силь­ным потрясением, особенно для тех, кто не переживал ни­чего подобного раньше. В частности, для значительного числа людей, живущих в Соединенных Штатах. Я был готов к такому повороту событий несколько больше, потому что, будучи евреем, пережил неоднозначный опыт в Будапеште во время нацистской оккупации. Это подтолкнуло меня к разработке концепции, полезной для понимания именно таких эпизодов. Концепция описывает гораздо более ши­рокие понятия, чем финансовый рынок. Она рассказывает о двусторонних рефлексивных отношениях между мыш­лением участников и ситуацией, в которой они находятся. Финансовые рынки представляют собой прекрасную лабо­раторию для изучения этого вопроса и тестирования моей теории. Я писал книгу «Новая парадигма финансовых рын­ков», думая, что разворачивающийся на моих глазах финан­совый кризис позволит продемонстрировать значимость и действенность моей концепции, суть которой состоит в том, что человеческие заблуждения играют огромную роль в формировании истории. Сложно найти более убедитель­ное подтверждение моим взглядам, чем крах 2008 года.

В книге содержатся ценные идеи (например, гипотеза о сверхпузыре), позволяющие объяснить, что происходит сейчас, и поразмышлять о том, что случится в будущем. Тем не менее теория рефлексивности, по моему мнению, не получила заслуженного признания. Само слово рефлексив­ность вошло в обиход, но идеи моей концепции не были должным образом изучены, вследствие чего значение слова было понято неправильно. Рефлексивность вряд ли можно назвать «новой парадигмой». Для этого требуется прове­дение многочисленных исследований именно в контексте рефлексивности. Пока что такие исследования не пред­приняты.

Доминирующая интерпретация деятельности финан­совых рынков — гипотеза эффективного рынка — во вре­мя краха 2008 года продемонстрировала свою несостоя­тельность. Нынешний финансовый кризис не был вызван каким-либо экзогенным фактором (скажем, образованием или распадом нефтяного картеля). Он стал результатом ра­боты самой финансовой системы. Тем самым опроверга­ется утверждение о том, что финансовые рынки стремят­ся к равновесию, а отклонения от равновесия вызываются исключительно внешними потрясениями. Однако пред­лагаемая мной альтернативная теория механизмов работы рынков — теория рефлексивности — не заняла место ста­рой интерпретации. Экономисты даже не потрудились ее серьезно изучить.

Когда я задаю им вопрос «почему?», то получаю самые разные ответы. Например, мне говорят, что теория рефлек­сивности лишь констатирует очевидное, а именно то, что рыночные цены отражают степень предубеждения участ­ников. Такие ответы означают явное недопонимание моей теории, согласно которой неправильная оценка инстру­мента на финансовых рынках способна при определенных обстоятельствах повлиять на фундаментальные основы, призванные отражать рыночные цены. Другие эксперты го­ворят о том, что моя теория возникновения пузырей уже отражена в существующих моделях.

Люди, симпатизирующие моим взглядам, объясняют мне, что теория рефлексивности не получает достаточного внимания, поскольку не поддается формализации и на ее основе нельзя выстроить модели. Но именно это я и пыта­юсь сказать: рефлексивность порождает неопределенность, не поддающуюся количественной оценке, и вероятность наступления событий, которые невозможно просчитать. Об этом полвека назад говорил Фрэнк Найт в своей работе «Риск, неопределенность и прибыль». Это же признавал и Джон Кейнс. Тем не менее участники рынка, рейтинговые агентства и регулирующие органы стали все чаще строить свою работу в соответствии с количественными моделями расчета рисков.

Вопрос, на который я ищу ответ, заключается в следую­щем: возможно ли моделировать рефлексивность или стоит продолжать использовать количественные модели, прини­мая во внимание рефлексивность и добавляя некий запас, позволяющий корректировать ошибки, связанные с не­возможностью расчета неопределенности? Я подозреваю, что мы должны сделать и то и другое. Рефлексивность не может быть смоделирована в абстрактном смысле, но мы способны моделировать конкретные ситуации, например ее влияние на готовность выдавать ссуду под недвижи­мость, устанавливая на залог определенную цену. В то же время количественные модели могут оказаться полезными для расчета рисков в условиях, близких к равновесным. При этом мы должны помнить, в частности с целью регулирова­ния, что условия могут время от времени довольно сильно отклоняться от равновесия. Все эти вопросы необходимо изучить.

Пока мы просто наблюдаем за зарождением новой пара­дигмы, объясняющей принципы работы рынков и осно­ванной на поведенческой экономике и теории эволюции систем. С большим интересом следя за развитием этих дис­циплин и считая их крайне важными, я тем не менее опаса­юсь, что они упускают из виду несколько важных моментов. По моему мнению, если правила, сформулированные этими научными дисциплинами, станут общепринятыми, это от­рицательно скажется на правильном понимании деятель­ности финансовых рынков. Позвольте объяснить почему.

Поведенческая экономика исследует причуды человече­ского поведения и их влияние на поведение рынка. В резуль­тате ряда экспериментов выяснилось, что люди склонны отступать от рационального поведения. Это отступление выражается в форме конкретных поведенческих предубеж­дений, присущих процессам принятия решений в условиях неопределенности и наносящих ущерб собственным эко­номическим интересам человека. Это ставит под сомнение предположение о рациональности человеческого поведения и гипотезу об эффективных рынках. Сторонники этой ги­потезы ответили следующим образом: они признали суще­ствование недостатков, но посчитали, что недостатки могут быть устранены путем арбитража.

Это утверждение послужило основой для формирования так называемых нейтральных к рынку хеджевых фондов, заявлявших о своей способности получать высокие дохо­ды за счет использования арбитражных возможностей на основе заемных средств. Наиболее известным примером по­добного рода фондов служит Long Term Capital Management (LTCM), потерпевший крах в 1998 году, что чуть не привело к кризису на финансовых рынках. Поведенческая экономи­ка не имеет каких-либо объяснений, почему это произошло именно с LTCM. Можно предположить, LTCM не смог про­тивостоять поведенческой предвзятости. Но это объясне­ние выглядит гораздо менее приемлемым, чем выдвинутая мной концепция самоутверждающегося предубеждения (или концепция пузырей).

По сути, обвинения, выдвинутые против рефлексивно­сти (якобы она лишь констатирует очевидный факт того, что человеческая психология влияет на рыночные цены), могут с не меньшим основанием быть предъявлены пове­денческой экономике. В случае если поведенческая эконо­мика превратится в новую парадигму, мы упустим из виду одно важное заключение. Некорректная оценка рынком активов способна повлиять на фундаментальные основы, а финансовые рынки не просто служат пассивным отраже­нием происходящего, а представляют собой активную силу, способную изменить ход истории.

Рынки часто вынуждают руководство компаний или даже правительства стран действовать определенным обра­зом для решения имеющихся проблем. Что касается челове­ческой психологии, то поведенческая экономика выглядит более отсталой, чем моя теория: она рассматривает только поведенческие предубеждения, а не крупные заблуждения, такие как рыночный фундаментализм. Более того, она от­стает и от гипотезы эффективных рынков, так как не вы­двигает новых всеобъемлющих идей.

С другой стороны, в рамках теории эволюции систем возможно сформулировать такую всеобъемлющую гипоте­зу. Например, Эндрю Лоу из Массачусетского технологиче­ского института выдвинул формализованный подход, на­званный гипотезой адаптивных рынков (Adaptive Markets Hypothesis, AMH), и он не одинок в своих исследованиях. В том же направлении работает Институт Санта-Фе. В по­следнее время стало очень модным в отношении огромного количества вопросов применять теорию Чарльза Дарвина о выживании наиболее приспособленных особей.

АМН рассматривает финансовые рынки как своего рода экосистему, участники которой используют различные стратегии конкуренции друг с другом, направленные на максимизацию запасов своего генетического материала, то есть прибыли. Эта теория позволяет избегать ограничений, присущих гипотезе эффективного рынка, признавая допу­стимость любой стратегии до тех пор, пока она способству­ет выживанию.

Огромное преимущество АМН заключается в возможно­сти выстраивать на ее основе модели, а сами модели могут быть динамическими: в ходе итерации сами стратегии и степень их распространенности определенным образом эво­люционируют. Гипотеза равновесия может быть замещена двусторонним взаимодействием, происходящим с учетом рефлексивности. Подобная методика моделирования уже была разработана для изучения двусторонних отношений между популяциями хищника и жертвы, и результаты ее внедрения оказались очень хорошими. С тех пор подобные «адаптивные» модели стали применяться для изучения не только финансовых рынков, но и множества других вопро­сов, например религии.

Очевидно, что АМН обладает большим сходством с реф­лексивностью. Этот факт очень радует меня, и я надеюсь, что подобный подход будет использован для моделирова­ния рефлексивности — невозможность такого моделиро­вания в настоящее время представляется мне основным препятствием для серьезного восприятия моей концепции. В то же время я боюсь, что мое понимание рефлексивности может быть искажено в процессе адаптации, необходимой для выстраивания модели. Позвольте мне сформулировать мои опасения.

Центральное место в моем мировоззрении занимает идея о том, что человеческие деяния — мероприятия с участием мыслящих субъектов — имеют структуру, принципиаль­но отличную от структуры природных явлений. Послед­ние происходят без какого-либо вовлечения человеческого разума; один факт проистекает из другого в соответствии с причинно-следственной связью. В человеческих делах причинно-следственная цепь не ведет от одного факта к дру­гому — выстраивается двусторонняя связь между ситуацией и мышлением участника, создавая своего рода рефлексив­ный замкнутый цикл.

Поскольку между мнениями и фактическим состоянием дел всегда существует расхождение, рефлексивность вносит в ход событий элемент неопределенности, отсутствующий в случае природных явлений. Боюсь, эта идея может потеряться при работе в рамках АМН, потому что эволюционная теория систем не делает различий между природными явлениями и человеческими делами. Она рассматривает эволюцию любых популяций — от микробов до участников рынка.

Позвольте сказать еще конкретнее: я провожу четкое раз­личие между машинами (например, автомобили и электро­станции) с одной стороны и социальными учреждениями (например, государства, рынки или семьи) — с другой. Я утверждаю, что машины должны быть хорошо сконстру­ированы, чтобы иметь право на существование, то есть они должны выполнять работу, для которой предназначены. Социальные учреждения устроены по-другому. Они могут существовать вне зависимости от того, насколько хорошо служат своей цели. Иными словами, рынки могут быть не­приспособленными. В этом заключается различие, не при­знаваемое АМН.

Я испытываю дискомфорт, когда мы говорим о рынках, государствах или религии в понятиях, принятых в концеп­ции адаптивных систем. Кажется, что она оправдывает су­ществование любой доминирующей силы лишь потому, что та доминирует. А в связи с этим мы упускаем из виду самый важный урок, который можно извлечь из краха 2008 года. Впечатляющая и величественная международная финансо­вая система рухнула не потому, что испытала воздействие извне, а потому, что была недостаточно хорошо продумана. Как такое могло произойти?

Существует различие между социальными структура­ми, такими как банковская система, и материальными кон­струкциями, такими как здания в стиле классицизма, в ко­торых любили размещаться банки. Участники рынка, в том числе и регулирующие органы, увидели это различие, когда понесли значительные потери и испытали ужас во время краха 2008 года; мировая экономика еще не оправилась до конца от последствий этого события. Моя концепция опре­деляет, в чем заключается разница между техническими и социальными структурами: в рефлексивности. АМН от­казывается признать существование какой-либо разницы между этими двумя структурами и тем самым повторяет основную ошибку гипотезы эффективного рынка.

Как могли экономисты создать две гипотезы, страдаю­щие от одной и той же ошибки? Объяснение этому кроется в том, что и гипотеза эффективных рынков, и АМН исполь­зуют при анализе социальной сферы метод аналогии, то есть подход, хорошо зарекомендовавший себя в других областях. Гипотеза эффективных рынков основана на ньютоновской физике, а АМН — на эволюционной биологии. В этой связи я хотел бы сослаться на сформулированный мной постулат радикальной подверженности ошибкам: всякий раз, приоб­ретая полезные знания, мы стремимся распространить их на те области, где они не могут применяться.

Мною был использован иной подход. Для начала я иссле­довал взаимосвязь мышления и реальности. В результате была сформулирована концепция рефлексивности, затем примененная к изучению финансовых рынков. Я утверж­даю, что мой подход позволяет получить лучшие результа­ты, чем гипотеза эффективного рынка или АМН, и катего­рически отвергаю любые попытки примирить мои выводы с любой из этих гипотез. Поскольку гипотеза эффективных рынков полностью дискредитирована, меня больше беспо­коит степень влиятельности родственной ей АМН.

Я понимаю, какие мотивы стоят за АМН: стремление за­щитить научный статус экономики. Но считаю подобные попытки неуместными. С моей точки зрения, они являются продуктом того, что в терминах фрейдистской теории мо­жет быть описано как physics envy со стороны экономистов. Я утверждаю, что социальные и естественные науки изучают совершенно разные вопросы и требуют разных подходов.

Должен заметить, что я обеспокоен тем резким разли­чием, которое сам же провел между человеческими делами и природными явлениями. Подобное разделение несвой­ственно природе. Оно присуще человеку, стремящемуся по­нять смысл бесконечно сложной реальности. В данном слу­чае мой постулат о радикальной подверженности ошибкам действует так же.

И все же мне хотелось бы лучше понять связь между тео­рией эволюции систем и рефлексивностью. Я задал свой вопрос в Институте Санта-Фе, занимающемся изучением комплексных систем, но пока не получил ответа. Необходи­мо, чтобы над этим вопросом задумались и другие.

Я готов признать, что рефлексивность не соответствует принятым в настоящее время стандартам научной теории. Вот почему моя первая книга на эту тему получила название «Алхимия финансов». Тем не менее мы должны либо изме­нить стандарты, либо начать изучение финансовых рынков ненаучным способом. Это может оказаться трудным, так как влечет потерю экономистами их статуса.







Последнее изменение этой страницы: 2016-06-22; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 18.206.187.81 (0.015 с.)