Глава 21. Верона или тут вас обгадят.



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава 21. Верона или тут вас обгадят.



 

 

Я СНОВА БЫЛ В СТУДИИ 33, И МЫ С ЛУИСОМ РАБОТАЛИ НАД 4999 АЛЬБОМОМ BLUE SYSTEM. Я литрами поглощал чай. Мочевой пузырь застучал, пришлось сходить в заведение для мальчиков. За «уголком философии» у нас помещалась ещё одна крохотная студия - так сказать, для начинающих. Здесь мы испытывали молодые таланты, которые звонили в дверь бункера и спрашивали: «Это здесь можно стать певцом?»

По дороге туда я услышал пение какой-то женщины, она так жутко квакала, что я чуть ботинки не потерял. Возвращаясь назад, я всё ещё слышал этот жуткий голос.

«Скажите, кто разрешил ей петь?» - спросил я Амадеуса, одного из моих музыкантов - «Она же в тон не попадает!» Но Амадеус ответил: «Да, но она хорошо выглядит. И потом, она умеет общаться с прессой». В этот миг я впервые взглянул на фрау Фельдбуш и, как сейчас помню, подумал: уффффффф...! Тёмные волосы, карие глаза, мой любимый тип женщин. Поглядел, и хватит. Я вернулся в студию к Луису, и мы продолжили работу.

После трёх часов работы и двух литров чая мне снова понадобилось посетить маленькую комнатку. А Верона всё ещё сидела в студии и пыталась попасть в тон. Так продолжалось целый день. Каждый поход в сортир сопровождался жутким воем. «Скажи, вы там, часом, не спятили?» - спросил я Амадеуса. Они уже битых 60 часов пытались заставить даму спеть одно-единственное предложение из двух слов: «eris loco». Ну и, наконец: «Безнадёга! У неё никогда не получится!» - и они разочарованно выбросили проект.

Собственно, профессиональная карьера Вероны катилась к закату. С группой Chocolate она создала два хита - «Ritmo De La Noche» и «Everybody Salsa». Но даже безмозглому было понятно, что эти хиты она пела не сама. И для своего продюсера Алекса Кристенсена она была всего лишь дешёвой вывеской, которую он выдвинул на сцену, и которая была попрыгушкой. И уж незаменимой она точно не была.

Но так как Верона имеет склонность выдумывать свою собственную реальность, после пятисот выступлений под фонограмму она пришла к убеждению: «Этот голос на кассете - это мой! Я всё-таки умею петь!» И нельзя сказать, что Вероне чуть-чуть недоставало, чтобы запеть самой. Это то же самое, как если бы Инга Мюзель попробовала бы прыгать с шестом. Чувство ритма - ноль, способность танцевать в такт - ноль. Но причина заключалась не в том, что у Вероны не всё в порядке с моторикой, она просто не понимала, что такое такт. Если Амадеус говорил ей: «Так! Сейчас! Давай! Теперь начинай петь!», Верона отвечала: «Ага! Так-так!» и всё никак не могла так скоординировать свои действия, чтобы начать петь в положенное время. То слишком рано, то слишком поздно. То галопом мчалась вперёд, то хромала далеко позади.

Как и полагается, кроме выходов в туалет были и обеденные перерывы. Я зашёл в комнату отдыха, и кто же там сидел? Верона. На ней было ярко-красное пальто покроя сорви-меня-скорей, она посасывала сигарету. В руках у меня была кипа фоток, одна из которых должна была стать обложкой нового альбома.

«Эй, посмотри-ка на это» - заговорил я - «На которой я выгляжу, по-твоему, лучше всего?» Признаюсь, в этот момент она казалась мне просто клёвой - и это после того, как я раз тридцать слышал её кукареканье под дверью туалета.

«...Ммм, вот это фото... да... мм..». - ответила она. И наши разговоры на этот день ограничились словами «Привет» и всякими «тра-ля-ля».

 

Розовая тряпка.

 

Несколько недель спустя мы вместе выступали на VIVA в Кёльне. Верона появилась в облегающих дамских шортиках из ткани, которая обычно идёт на изготовление махровых полотенец. И, кроме того, тряпочка на верхней части туловища, всё розовое. В общем, она выглядела так, как, по представлениям малышки Эрны из Вупперталь-Эльберфельда, должна выглядеть поп-звезда. Любо-дорого было глядеть, как она до начала передачи пыталась раздать зрителям карточки со своими автографами. Мы со Штефаном только глядели друг на друга и глаза закатывали.

Камеры заработали, и Верона начала рассказывать: «Мой хит..! И «Ritmo De La Noche»...! И бубубу...!» На что Штефан с энтузиазмом ответил: «Тогда спой-ка, Верона!» Верона жеманилась, как девственница перед супружеским ложем, как монахиня перед чёртом, как свинья на скотобойне. В этом с ней не смог бы тягаться и сам Штефан Рааб.

Бух-бух-бух! Я не смог устоять перед искушением и не договориться с ней о встрече. «O'кей,» - сказала Верона - «съёмки закончатся в 21 час» - и после небольшой паузы продолжила - «В ноль часов тридцать минут у меня должно найтись свободное время».

Мой шофёр Гейнц Армланг подошёл ухватил меня за рукав и сказал: «Дитер, давай вернёмся в Гамбург! Ты здесь не для того, чтобы играть роль клоуна! Вот увидишь, дамочка даст о себе знать». Едва мы выехали за черту города, как зазвонил телефон. Верона. Слишком поздно, куколка!

В третий раз мы столкнулись вечером в «Traxx». Я был там с Наддель. И вдруг мимо проплыла Верона. Её полные груди вздымались вверх как две фрикадельки, эх, жаль, не было у меня вилки. На девице была самая короткая юбчонка, какую я когда-либо видел. Когда она двигалась, было видно коротенькое трико. Ни одна женщина не сумела бы одеться более возбуждающе. Увидеть такое в два часа ночи, и без того опьянев от шампанского... Признаюсь, это меня сильно раззадорило.

«Эй, привет, Верона!»- сказал я. Она остановилась и сделала вид, будто ни разу в жизни меня не видела: «А кто ты такой?»

А я подумал: давай, хотя она немного не в себе, но ты напомнишь ей, кто ты! Наддель как раз торчала у стойки в баре, собираясь угоститься парой стаканчиков Freixent. И снова, как в былые времена в Ольденбурге, вспомнилась старая система любовных координат: там, правда, стоит твоя подруга - думал я - но не пропускать же ещё один спутник! Верона была для меня как раз из разряда спутников - с ней можно неплохо повеселиться. Один раз. Пригласи-ка её на ужин, и отправляйтесь вместе в отель. На этом и расстанься с ней. Таков был мой план. «Давай встретимся как-нибудь! Где тебя найти?» Мы поболтали немного в таком духе. На рекламном листке «Chocolate» она нацарапала телефонный номер своего офиса: «Слушай, теперь я пойду. Дело в том, что я здесь не одна, со мной мой приятель, Алан. Но мы можем встретиться здесь».

Верона ушла. «Эй, вы знаете эту Фельдбуш?»- спросил я пару своих знакомых. «Да она чокнутая, эта баба. Просто помешана на карьере. Будь осторожен, она устроит перед тобой спектакль!» - и сплетни посыпались, как из рога изобилия - «Я с ней уже как-то сталкивался» - «Все с ней уже переспали» - «И воот с тем типом» - «и вон с тем тоже». Мне было понятно, что с женщиной, которая так выглядит, хочет переспать любой мужчина. Но скоро сплетники дошли до того, что уже не понять было, где правда, а где выдумка. И в принципе, я не хотел ничего больше слышать.

 

Бюстодержатели и «Оооооооо!»

 

Я позвонил по указанному номеру. Это был самый странный телефонный разговор в моей жизни. Дело в том, что на заднем плане сидел тот самый Алан и следил за ходом беседы. Верона даже не давала себе труда прикрывать трубку: «Слышишь, Алан, Тут на проводе Дитер Болен… Ты можешь дать мне 20 марок на такси? Я хотела бы встретиться с ним…» - а потом снова заговорила в трубку - «Алло, Дитер, ты ещё здесь?» «Слушай, Верона,» - вмешался я - «без разговоров, я заеду за тобой. Скажи, где ты находишься, я приеду». «Нет-нет-нет!» - сказала она спокойнее - «Я лучше поеду на такси».

Мы встречались на Центральном вокзале Гамбурга. И тогда, и ещё пять тысяч раз. Всё это было крайне таинственно. Я подъезжал первым на своём красном Феррари, Порше, Мерседесе или на чём-то там ещё. А Верона, как правило, с большим опозданием, будто в каком-то гангстерском боевике, вылезала из такси и прыгала в мою машину. Мне хотелось выглядеть посолиднее, и перед каждой встречей я заезжал на автомойку. Даже если бы мне предстояло в тот же день выступление на «Wetten dass..?», я не смог бы выглядеть лучше, чем Верона во время встречи. Всегда - вот это да! Всегда прекрасные волосы. Всегда лифчики, поддерживающие бюст. Никаких джинсов. «Оооооооо!» - каждый раз восклицал я, глубоко взволнованный. Я не знаю, как ей это удавалось, никогда не показываться дважды передо мной в одном и том же прикиде. Потом я узнал, что на счету у неё было пусто. В это время для Вероны, собственно, наступил решающий момент, она болталась между жизнью и смертью. Её карьера «Я делаю вид, будто я певица» благополучно сдохла. Фотографировать её никто больше не хотел, и даже чтобы попасть в региональный выпуск «Бильд», ей пришлось пустить в ход тяжёлую артиллерию в образе «мокрых шортиков». Иначе ничего бы не вышло.

Я хотел поприветствовать её поцелуем в щёчку, но фрау Фельдбуш неожиданно воспротивилась. Кому другому я, может быть, сказал бы: «***» Но эта женщина мне и впрямь понравилась, и этот поступок скорее меня привлекал, чем отталкивал. Мы до пяти утра колесили по городу. Иногда до полуночи сидели в кафе «Уличные скрипачи» в Мюлентейхе, пока там не закрывали и нас не вышвыривали вон. Тогда мы ехали на автостоянку «McDonald's drive in» на Коллау-штрассе. Мы болтали часами, беседовали о мире и боге. Верона известная мастерица болтать о поверхностных и запутанных вещах. Достаточно было сказать ей: «Знаешь, сегодня на улице Х. разрыли асфальт!» - на эту тему она могла говорить пять часов. Я хотел объяснить ей, какая я ходячая сенсация. Рассказывал, какого успеха я добился, говорил о своей учёбе. О детях, о музыкальных планах на будущее, о своём первом браке. Так, одну за другой, открывал я ей все стороны моей жизни. Я называю это «синдромом Роя Блека», когда я вдруг открываю своё сердце человеку, которого толком не знаю, и рассказываю вещи, о которых мои близкие понятия не имеют.

«Слушай» - сказала как-то Верона - «Я тебя совсем не понимаю! Ты жутко долго вертишься в этой среде, ты сверхпопулярен, но до сих пор так наивно веришь первому встречному!» Бах! Соль на кровоточащую рану. Я совсем недавно пережил историю с Гарксеном Юргеном, знал, что такое обман друга, и чертовски страдал. А тут пришла какая-то Верона Фельдбуш и заявила: «Ничего удивительного, ты же веришь в любое дерьмо».

После каждой встречи с Вероной меня терзало какое-то неопределённое чувство: «Слушай, оставь эту затею! Никакого толку, ни к чему не приведёт. Только злишься почём зря». Она была похожа на марионетку с дистанционным управлением. Как будто ненастоящая. Неживая. Эти отношения были тяжелы, ничего человеческого, нормального. Хоть я и знал, что её зовут Верона, но, в принципе, на этом мои знания о ней были исчерпаны.

Я спрашивал её: «Скажи, сколько тебе лет?» - ведь любой человек заинтересовался бы, а она отвечала: «А ты как думаешь?» - и совсем кокетливо - «А что, если мне семнадцать?» Я ответил: «Я решил бы, что это глупо. Ты была бы слишком молода для меня!» Так она дальше и твердила: «А что, если мне столько-то и столько-то лет?» В конце концов, я взорвался: «Да, чёрт побери, назови же свой возраст!» На это последовало два ответа, среди которых я мог выбрать: 22 или 32.

Когда я предложил: «Давай встретимся в восемь», в ответ послышалось: «Мне жаль, но я не понимаю, когда какое время показывают часы». На что я возразил: «Купи себе электронные, какие проблемы! На таких часах вместо стрелок цифры. Если видишь цифру восемь, знай - на часах ровно восемь».

Она занималась лишь тем, что пыталась привлечь внимание к собственной персоне. Если я говорил: «Поезжай налево!», она спрашивала: «Как теперь? Налево?» В довершение всего она не могла выговорить моё имя. Я: «Ну назови меня разок по имени!» - а она: «Не получается!» Мы поупражнялись, и, наконец, через шесть месяцев, она выговорила: «Дитер, Дитер, Дитер!» - как ребёнок, выучивший первое в своей жизни слово. Постоянный хаос. Я всё время находился на грани нервного срыва.

Так длилось месяца два: болтовня, езда на машине. Никаких ласк. Никакого секса. Хотя Верона и знала, что у меня уже есть подруга, но разговоры о Наддель ничуть не занимали её. Я думаю, она ощущала себя на голову выше Нади. Верона совершенно ясно дала мне понять, какие условия она поставит, если мне взбредёт в голову жить с ней. Во-первых, мне предписывалось заранее завершить «это с Наддель». Я со своей стороны поинтересовался: «Слушай, а как быть тогда с твоим любовником Аланом?» - «Это всего лишь дружба,» - объясняла мне она - «платоническая. У нас общий офис. Он абсолютно всё понимает, он совсем не против наших с тобой встреч». Потом я бы не удивился, окажись, что оба они только ждали подходящего идиота, который оплатил бы их долги за аренду офиса. Я и сам себя спрашивал, зачем нужен офис певице, которая больше не пользовалась успехом. Думаю, Верона просто жила в своём внутреннем мире, который не имел ничего общего с реальностью.

«Когда мы сможем поехать к тебе?» - интересовался я - «У тебя наверняка есть своя квартира». Верона взглянула на меня: «Да, есть». А я на это: «Да, давай тогда поедем к тебе, туда, где ты живёшь. Это же глупо, до пяти утра сидеть в машине». А она: «Нет-нет, не сегодня». И всё повторялось на стоянке такси у Центрального вокзала. И каждый раз я клялся жизнью своих детей, что больше не приеду.

 

Ваза с буквы «W»

 

Мы с Наддель были вместе уже 7 лет. Проклятье! В самом начале таких отношений хочется просто быть вместе и прижиматься друг к другу, но со временем объятий становится недостаточно и хочется поговорить. Наддель не относилась к людям, с которыми можно было бы от души поговорить. «Я купила тебе булочек с кунжутом» или «Чаки сегодня так забавно рычал» - что-то подобное можно было услышать от неё. «Слушай, Наддель, почему бы тебе не пойти в школу, не продолжить обучение!» - эту фразу я произнёс не менее тысячи раз. Но Наддель писала слово «Ваза» с буквы «W», а «дьявольский» как «дьябольский», потому что думала, будто оно происходит от слова «Болен». За всё то время, что мы жили на вилле Розенгартен, она даже не потрудилась передвинуть стол справа налево. Ей, казалось, было всё равно, как и где жить. Шампанское у неё всегда в холодильнике, шмотки в шкафу и вечером прогулка. Никаких подушек на диване или филе по-веллингтонски в печи.

Мы скучали вместе. Наши отношения не продвигались ни вперёд, ни назад. Моя бабушка прежде посмеивалась: «Если тебе слишком хорошо, мой мальчик, ты начинаешь с жиру беситься и постоянно делаешь глупости!» Это верно.

Была ещё одна причина, почему мне захотелось перемен: этот год был самым скверным за всю мою карьеру. Я выпустил N-ный альбом Blue System. Он расходился плохо. Предыдущие альбомы приносили золото, но теперь иллюзии развеивались. Мне не удавалось продать, как раньше, 400 000 пластинок, только 150 000.

У меня наступил кризис, как физический, так и духовный. Если когда-то и наступал у меня переломный кризис в жизни, то именно тогда. И эта глупая болтовня: «Тебе не кажется, что твои дела идут в гору?» Я слышу такое уже лет сто, но тогда дурацкие слова задевали меня. Я боялся, что меня отправят в отставку. Томас Штейн, шеф BMG в Европе, пришёл как-то раз ко мне, когда мне было 33 года, и слава Modern Talking гремела по миру. «Ты вообще-то имеешь представление о том, сколько тебе лет?» - спросил он меня. Я: «Да, мне тридцать три года». А он: «Да, дорогой Дитер, тридцать три… Знаешь, если мы заключим с тобой пятигодичный контракт, по истечении срока договора тебе будет уже тридцать восемь. Для детворы ты будешь старым хрычом».

Это был страх оказаться не у дел в сорок один или сорок два года. В мире музыки или ты плывёшь на гребне волны, заваленный деньгами, все хотят работать с тобой. Или никто видеть тебя не хочет, нет никакого успеха, любое дело валится из рук. Что же тебе делать, Болен? Не таксистом же работать! Я убегал в сад около виллы Розенгартен и взаправду разговаривал с деревьями: «А вы как думаете, ребята?»

«Радуйся, старина!» - говорил мне Энди - «У тебя ведь так много увлечений - займись чем-нибудь!» Но мне совсем не хотелось полгода торчать на Майорке, потом топать на Майами, после чего любоваться рыбками на Мальдивах. Мне хватило бы двух недель, чтобы поглядеть на рыб. Четырёх недель ничегонеделанья на Майорке летом хватало за глаза и за уши. Но всё остальное время я хотел работать, я хотел быть в стрессе. Я боялся пропустить хорошую перспективу.

Собственно, в такой ситуации мне нужна была помощь, но Наддель была не той партнёршей, которая способна помочь, которая скажет нужные слова. А тут мне перебежала дорогу Верона Фельдбуш и сказала как раз то, что я хотел услышать. «Ах, да у тебя достаточно капусты! Не работай ты больше так много!» - говорила она. Или: «Все эти люди из BMG обманывают тебя. Слушай! Наши с тобой отношения будут совсем иными! Мы уедем в Бразилию. Уедем отсюда навсегда. А что, если нам построить свиноферму! Или купить гасиенду в Мексике. Да, так мы и сделаем!»

Конечно, всё это было бредом. Но в моей голове сразу же появились новые видения, новые цели. Верона была той женщиной, которая сама себя преподнесла мне не блюдечке с золотой каёмочкой. Я откусил от неё, как от яблока, и в тот же момент забыл обо всём на свете. «О, да, правильно! Я и впрямь могу так сделать!» - начал думать я - «Ясное дело, у меня ведь полно денег!» Я влюблялся всё сильнее, и мне становилось всё равно, хороши мои дела в музыке или нет. Как ребёнок, у которого отнимают плюшевого мишку, пытался я найти новую игрушку.

 

Везде прыщи.

 

Если кто-нибудь сказал бы мне заранее, что я буду полгода подряд целомудренно сидеть в машине рядом с клёвой тёткой, я бы назвал его сумасшедшим. Наши посиделки в Феррари, Порше, Мерседесе помимо глубокого разочарования принесли мне ужасный грипп. В разгар зимы мы просидели как-то всю ночь у «Elysee» и отморозили себе задницы. Стёкла покрылись льдом, так что мы даже наружу поглядеть не могли. «Слушай, Верона» - сказал наконец я около двенадцати часов пополудни - «Почему бы нам не пойти в тот отель? Снимем комнату, выпьем чего-нибудь и продолжим разговор!» Но она долго жеманничала, прежде чем согласиться. «Ах, нет, ах, правда, ах, Дитер! Там меня могут увидеть. А я должна думать о своей репутации певицы!» В это время она была не более знаменита, чем торговка мясом из «Эдеки». «О'кей,» - согласилась она - «но мы только зайдём в вестибюль! По быстрому выпьем кофе». Не успели кусочки рафинада раствориться в чашках, как мы поцапались.

Чтобы быть до конца честным, скажу, что ссорились мы постоянно. При каждой встрече около тридцати пяти раз. И мы расставались, хотя и не были вместе. Мы мирились, хотя это не продвигало наши отношения ни на шаг. Она кричала: «Выпусти меня сейчас же! Я хочу на вокзал!» Если я её туда отвозил, она отказывалась: «Нет-нет, поехали назад, я остаюсь!» Это была игра, в которой я был марионеткой.

И теперь в вестибюле «Elysee» началась старая игра: она выбежала, я следом. А за мной нёсся официант: «Эй, вы должны заплатить!» - он думал, будто я хочу улизнуть, не заплатив. В такой ситуации и стена бы разозлилась. «Да не хочу я убегать от вас из-за двух чашек кофе. Просто мне нужно догнать ту женщину, что только что выбежала!» - говорил я рассеянно.

Дома я рассказывал Наде: «Знаешь, я тут с кем-то познакомился… Её зовут Верона… Но у нас с ней ничего не было!» - что в тот момент было чистой правдой. Ноль целых ноль-ноль сотых, только начало чего-то, похожего на чувство. Я даже ставил Наддель в известность: «Слушай, я встречусь снова с этой Вероной, мы только сходим поужинать вместе. Ничего такого не будет, поверь мне, я её даже не поцелую!»

Конечно, Наддель отовсюду названивали ябеды, чтобы поведать обо мне и о Вероне: какими дикими вещами мы будто бы занимаемся и тому подобное! Выдумки, которые она мне сразу же рассказывала. Но она не говорила ничего типа: «Нет, не смей больше встречаться с ней, Дитер!» Наддель была очень терпелива, а может быть, ей было наплевать.

После шести месяцев, проведённых в машине, моё тело возмутилось. С меня было довольно. Это был бунт иммунной системы. Я весь покрылся прыщами, мне казалось, будто я умираю. После наших разговоров в машине я ехал домой - иногда было уже 7 часов утра, - часа два лежал в постели и в десять уже был в студии Луиса. А вечером то же самое: авто, ссориться, мириться. Но прекратить я не мог, я до потери рассудка влюбился в Верону. Я замечал, что теряю контроль над собой. Она довела меня до того, что я стал делать вещи, которых не делал никогда раньше. Иногда мне казалось: Дитер, это погубит тебя.

 

Опечатано!

 

«Знаешь, у меня был судебный исполнитель» - этой новостью Верона ошарашила меня при следующей встрече - «он опечатал всю мебель. Мне срочно нужно 30 000 марок! Если ты мне их не дашь, я попаду в тюрьму». Я растерялся: «Почему у тебя нет денег?» У Вероны уже был готов ответ: «Ну, Дитер, мы так часто встречаемся» - объясняла мне она - «у меня, так сказать, нет времени, чтобы зарабатывать деньги. А раз уж я не зарабатываю деньги, мне нечем оплачивать счета. Мне следовало бы пойти работать, но тогда у меня не будет времени для тебя! И, кроме того, мне придётся скрываться. Иначе я не смогу больше видеться с тобой». Я дал ей только 10000 марок.

Мы встречались 8 месяцев, но наши отношения не шли дальше тисканья в машине. По моим понятиям это ничтожно мало. Мы стояли около «Mc Donald's Drive-in», когда я вдруг спросил: я «Как думаешь, может нам пожениться?» Она: « Почему нет? Хорошая идея!» На это я заметил: «Я знаю отличного нотариуса, он поможет нам заключить брачный договор. Должен тебе сказать, договор я заключал с первой женой, и так буду поступать впредь». Лучше бы я этого не говорил. Верона разъярилась так, что ещё немного, и она потеряла бы человеческий облик: «Да, но когда женишься, то речь идёт о чувствах! А чувства и договоры несовместимы». Муж несёт ответственность за свою жену, причём в финансовом отношении тоже, это мне следовало бы уяснить и всё в таком духе.

Заключать брачный контракт или нет - на эту тему мы немало спорили, так что я оказался на распутье: послать старую перечницу ко всем чертям или попытаться найти какой-нибудь компромисс? Мы решили отправиться вместе в отпуск, ибо никогда ещё не ночевали в одной комнате, и по окончании отпуска я должен был решить, женимся мы или нет. Эту идею подал мозг Вероны.

 

Мятые Дайатсусы.

 

Она сказала мне, где живёт, впервые у меня был её адрес. Она жила на какой-то грязной улочке в районе Эймсбюттеля. Мы улетали рано утром, и я боялся, что я закажу всё - самолёты, путешествие, отель - а потом вынужден буду отправиться в одиночестве. До того мне лишь раз пришлось стать свидетелем того, как Верона прибыла почти вовремя. Полчаса плюс или минус не в счёт. «Я знаю, что ты так и эдак не успеешь вовремя» - говорил я ей, как маленькой девочке - «Ничего не выйдет, я уверен на 1000%. Уж лучше я заеду за тобой вечером, и мы переночуем в каком-нибудь отеле. А завтра отправимся прямиком в аэропорт». Мы должны были отправляться в Акапулько.

Как мы и договаривались, я позвонил из машины, прежде чем подъехать к её дому: «Слушай, я иду. живо открывай дверь! Я поднимусь к тебе и помогу дотащить чемоданы». Она на это сказала: «Да, хорошо!» По пути к грязной улочке, на которой жила Верона, мне пришлось проехать по куда более мерзким переулкам: О-го-го! - думалось мне - куда это я попал? Да уж, нечасто ездишь по таким местам…

Ровно в восемь я оказался перед дверью её подъезда и позвонил. Я подождал - пять минут девятого. Восемь пятнадцать. Я вновь набрал её номер: «Послушай, Верона, что на этот раз?» Она: «Да-да, я сейчас спущусь». Я не мог понять, в чём проблема: «Да ты просто нажми на кнопку домофона!» А она: «Да, у меня здесь чемоданы, здесь мои чемоданы, мои чемоданы, мои чемоданы - никак не могу привести всё это в порядок…» Я заметил, что и сам начинаю нервничать: «Чёрт побери, я помогу тебе, только открой дверь, я войду, возьму все твои чемоданы и отнесу их вниз». Она: «Да, сейчас открою».

Полдевятого, без четверти девять, девять - я уже не просто нервничал, мне начало казаться. Что она меня за идиота держит. Взбешённый, я вновь позвонил: «Скажи, Верона, что за шутки ты откалываешь? Я стою тут со своей машиной дурак-дураком. Если ты не хочешь, чтобы я носил твои чемоданы, тогда бери и неси их сама». А она: «Если ты будешь и дальше давить на меня, тогда… тогда… « - вот и весь ответ. Она зашлась в рыданиях, и я попытался её успокоить: «Ну-ну, ничего страшного, ну нажми на кнопку, открой дверь!» Но нет, ничего нельзя было поделать. «Я совсем растерялась,» - плакала она - «не знаю, что мне делать!»

Это продолжалось - едва ли кто-нибудь поверит - до часу ночи. Позднее я уверился, что она сидела там наверху со своим Аланом: «О, нет, пусть глупый Дитер позвонит ещё разок, мне вовсе не хочется ехать с ним». И, верно, раздумывала, нет ли какой другой возможности подобраться к моим деньгам, кроме как отправившись со мной в путешествие. Потому что в конце концов ей и впрямь пришлось бы в

Это продолжалось - едва ли кто-нибудь поверит - до часу ночи. Позднее я уверился, что она сидела там наверху со своим Аланом: «О, нет, пусть глупый Дитер позвонит ещё разок, мне вовсе не хочется ехать с ним». И, верно, раздумывала, нет ли какой другой возможности подобраться к моим деньгам, кроме как отправившись со мной в путешествие. Потому что в конце концов ей и впрямь пришлось бы выйти за меня. Загранпаспорт, деньги и два обручальных кольца уже лежали на заднем сидении моего серебристого SL-Мерседеса и смеялись надо мной.

Кипя от злости, я сел за руль и стал думать, что же делать дальше. Среди всех этих мятых Гольфов и битых Дайастусов моя машина бросалась в глаза. Каждый, кто случайно топал мимо, заглядывал в окно: «Господин Болен, Вы-то здесь что делаете?» Это оказывало на меня ещё большее давление, просто сил не хватало! В распоследний раз я попробовал позвонить. Всё время было занято. Как только я набирал номер, раздавалось только «пик-пик». В конце концов линия освободилась, Верона взяла трубку, и я закричал: «Делай, что хочешь, не желаю больше за тобой бегать, всё кончено! - И чтобы ты знала: я еду домой! И когда я доберусь до моста через Эльбу, то брошу билеты и прочий хлам в воду».

Было почти два часа ночи, когда я добрался до моста через Эльбу. Я остановился на обочине, таким отчаявшимся, таким разочарованным, таким одураченным, таким обманутым я не ощущал себя ни разу в жизни. Я сам позволил выставить меня дураком. Но и тот самый Дитер из Гёттингена, который из экономии съел старого петушка, очухался где-то в глубине моего сознания и заговорил: «Ты же не выбросишь кольца стоимостью в 25 000 марок каждое! Ты с ума сошёл или что?» И в тот же миг зазвонил телефон: «Заедь за мной!» Верона! Несколько секунд меня терзали сомнения, моя гордость встала на дыбы, но потом я, как последний идиот, понёсся назад. Я думал: «Эй, Дитер, ты победил». Напрасно думал.

«Трррр» - всё сразу завертелось, Верона нажала кнопку домофона - думаю, Алан к тому времени смотался - я смог подняться, постоял перед её забавной обитой железом дверью, смог отнести её чемоданы и бросил краткий взгляд на её квартиру. Только краткий, потому что Верона выставила чемоданы за дверь. Комната, за ней ещё одна, в обеих царил невероятный беспорядок, обставлена квартира была отвратительно и безвкусно, если такое вообще можно назвать обстановкой. Там, где у нормальных людей висит люстра, у Вероны качалась лампочка-груша. Кругом кучи хлама. На столе, в вазе с зеленоватой водой, стоял букет засохших роз, который она получила, наверное, тридцать восемь лет назад от своего воздыхателя. На цветах разросся грибок, своего рода биотоп. Я сказал: «Давай, Верона, покажи мне свою квартиру, мы ведь, наверное, поженимся». Но от неё я услышал: «Ты снова начинаешь? Так мы спорить будем или жениться?» Позднее я бы сказал о времени, проведённом с Вероной, что мы вели тогда тысячу войн друг с другом, и я потерпел тысячу поражений. И это было примерно сотое. Верона была права тогда, не желая показывать мне квартиру. Потому что образ жизни, который она вела, не для меня. Хотя, если совсем начистоту? Я был тогда так глуп, что, возможно, несмотря ни на что женился бы на ней. Я подсел на наркотик, на наркотик «Верона» и, к сожалению, обходиться без него не мог.

 



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-19; просмотров: 154; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 18.212.120.195 (0.011 с.)