Поезд едет в сумасшедший дом.



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Поезд едет в сумасшедший дом.



 

Одна ласточка весны ещё не делает. Такие, как Рики Кинг, конечно, подают надежду, но сперва нужно проверить, пригодны ли они для дальнейшей работы. Я взял на прицел Кристиана Андерса, который уже тогда, более двадцати лет тому назад, был слегка не в себе. С песнями «Geh nicht vorbei» («Не проходи мимо») и «Es fahrt ein Zug nach Nirgendwo» («Едет поезд в никуда»), с которыми он свыше десяти лет занимал два первых места, и с той поры он почил, как и многие другие, на лаврах былой славы. Я пригласил его вместе с его продюсером Петером Вагнером в один из самых изысканных ресторанов Берлина, чтобы продать им песню. Возможно, мне не следовало этого делать. Потому что, когда мы обсуждали детали, Кристиан начал со скукой поглаживать подбородок, а потом вдруг заявил официанту: «Эй, дай-ка мне зеркало со стены!» Так как он всё-таки был великим Андерсом, зеркало отцепили от стены, как и требовалось, и сунули ему под нос. После чего Кристиан с громким треском выдавил указательными пальцами жирный прыщ, который бесформенной массой приземлился на зеркало, а ведь кругом ели люди. Я чуть было не наблевал в тарелку со спагетти с соусом песто.

Потом я унаследовал от Петера Орлоффа его «Jungen mit der Mundharmonika» - «мальчиков с губной гармошкой» в лице Бернда Клювера, который оказался довольно симпатичным господином с объёмным брюшком, и для коего я сочинил песню «В 17 лет». Бернд стоял впереди, а я был одним из четырёх подпевок и был облачён в белый спортивный костюм за 50 марок - фирма желала сократить расходы до минимума - насколько возможно. В марте 1983 мы вместе принимали участие в полуфинале Гран-при из телестудии в Мюнхене.

Непотопляемый Ральф Зигель был, конечно же, тут как тут. А так как за год до этого он со своей Николь и «Ein bisschen Frieden» («немного свободы») на английском курорте Harrogate потерпел полный провал, то теперь бегал, выпятив гордо грудь и расправив плечи, с визитами, будто у него в заднице торчала поварёшка. Я помню, что уже тогда считал его саркастичным сверх всякой меры.

В конце концов мы достигли третьего места, которое до нас занимал дуэт Hoffman & Hoffman с песней «Rucksicht» («Внимание»). Ральф уселся перед нашим носом на второе место с «Viva la Mama». Небольшое утешение под конец: его второй соучастник, супружеская пара певцов-лыжников Рози Миттермайер и Кристиан Нейрейтер со своей песней «Enorm in Form» на всех парах взобралась наверх и так же быстро вылетела ещё во время предварительного отбора.

 

От миллионера до посудомойки.

 

В жизни каждого человека бывают ключевые моменты, для меня это была встреча с Драфи Дейтчером. Он пел тогда «Guardian Angel», ударный хит, который был так хорош, что Драфи перепел его с Нино де Анджело на немецком языке «Jenseits von Eden» («По ту сторону рая»), продукт их творчества продержался на первом месте в чартах 7 недель.

Эта песня принесла музыкальному агентству миллионы, поэтому Драфи считался в нашей иерархии Господом Богом. Если бы его самого спросили об этом, он, конечно же, ответил бы: «Я и есть Господь Бог». Если ему случалось, проезжая мимо на такси, заскочить в агентство на десять минут, чтобы взять деньжат для игры в казино, казалось, по офису мчится ураган: «Давайте деньги, мне сегодня везёт!»

Те, кто был достаточно изворотлив, бросали все свои дела и кричали: «Великий Драфи! Великий Драфи!» Все секретарши рефлекторно сжимали ноги вместе, прежде чем он успевал бесцеремонно заглянуть им под юбку. Те, кто был так же неловок как я, продолжали говорить по телефону: «...да... О'кей... тогда я пришлю мою демо-кас..». Продолжать было невозможно, ибо Драфи одним движением вырывал телефонный кабель из стены. «Когда я вхожу, никто не говорит по телефону! Усекли?» - ревел он. Таков был Драфи.

Если ему случалось выиграть, он швырял деньги направо-налево и первой попавшейся секретарше засовывал 5 000 марок в декольте. Но на следующий день он проигрывал, у нас на Галлерштрассе появлялось такси, и Драфи отправлялся на поиски секретарши, чтобы выловить между её сисек свои пять тысяч: «Верни-ка деньги, они мне сейчас нужны».

Все ползали перед ним на коленях, к нему относились с уважением, даже если он матерился самым вульгарным образом: «Вы все дрочилы! Все вы мудаки! Грязнули! Жополизы!» Так всё и происходило. К сожалению, это самая частая болезнь в этой среде: если у тебя есть хит, у тебя есть свобода шута. Ты можешь наложить кучу на столе шефа, а потом он тебе ещё и туалетную бумагу даст.

Никогда в жизни мне не приходилось встречаться с таким сумасбродным типом, как Драфи. В высшей степени талантливый, без сомнений. Но он был человеком, пропившим свой мозг и высморкавший свой талант через нос. Мне это казалось отталкивающим. При этом я думал, что антипатия возникает из противостояния. Для него я был учёным обывателем, чужаком. Я видел, что он думает: какого чёрта надо здесь этому дураку? Настоящими музыкантами он считал тех, что после концерта громят свой номер в отеле по собственному усмотрению и в 50 лет подыхают от цирроза печени. А я в свою очередь думал только об одном: Дитер, ты можешь делать, что хочешь, но только не будь таким, как этот Драфи.

И ещё один живой пример того, что люди этой профессии абсолютно не умеют обращаться с деньгами и успехом. Карьера от миллионера до посудомойщика - обычное явление. Так случилось с Гюнтером Габриэлем. В середине 70-х он добился бешеной популярности благодаря песням «Hey Boss, ich brauch mehr Geld» («Эй, шеф, мне бы денег побольше») , «Komm unter meine Decke» («Залезай ко мне под одеяло»), а также как продюсер Juliane Werdings «Wenn du denkst, du denkst, dann denkst du nur, du denkst» («Если ты думаешь, что ты думаешь - ты всего лишь думаешь, что ты думаешь»). Он чуть ли не навозными вилами грузил деньги в свой сейф. Но из заработанного миллиона он скоро истратил полтора. Теперь Гюнтер живёт на барже, и мог бы на равных переписываться с Драфи, обитателем фургона. Теперь оба они платят в рассрочку за свои грехи.

Столь раннее знакомство с этой средой наложило на меня сильный отпечаток. Я около ста тысяч раз поклялся себе: слушай, Дитер, если ты вдруг дорвёшься до денег, смотри, не делай таких же ошибок.

 

Балаган-экскаватор.

 

Возвращение домой, к Эрике, было как путешествие на другую планету. Всю эту отрасль она считала извращённой, чокнутой. И хотела иметь с ней столько же общего, как с потом в подмышках или с раздавленными голубями. Чуть ли не каждый вечер мне приходилось уходить, а она оставалась дома и занималась тем, чем и все домохозяйки - мыла, готовила, украшала.

Часть времени уходила у меня на то, чтобы выбить выступление в каком-нибудь шоу на ТВ, в которых музыкантам предоставлялась возможность исполнить свою песню. Тогда ещё не было ни MTV, ни VIVA, ни «Pop of the Tops». Были только ARD, ZDF и немного регионального «мяса». Чтобы попасть туда, приходилось оборвать кучу телефонных проводов. Чтобы попасть на дурацкое выступление в «Современных балаганах» с Карло фон Тидеманном, приходилось «пропивать» себе путь. Ключом к успеху был руководитель съёмок Буттштедт. Его офис на Ротенбаумшоссе было «пивным колодцем». Здесь вам подавали Schaubuden-Bagger (пивной экскаватор) - «Fernet Branca» с чем-то ещё. После двух кружек забывался родной язык, но Буттштедт мог выпить десять. Мы с Энди шарахались от этих принудительных пьянок. В крайнем случае мы совали Ганди, официанту, десять марок, чтобы он разбавил коварное «Ferne» Колой. Если это не удавалось, мы выжидали, пока Вуттштедт не отвернётся, и выливали пойло в горшок с пальмой. А нашему коллеге Мейеру не повезло, его застукали как раз в тот момент, когда он поил из своего бокала деревянного льва. «Мееееейер! - загремел Буттштедт, не понимавший шуток - Вы две недели не будете выступать у меня!»

Если я не был занят организацией выступлений, то посвящал время хождению по спутникам. Эрика получала на работе анонимные письма, в которых сообщалось, что парень обманывает её, ей следовало бы обратить на это внимание. И так далее - ляляля и траляля, строчка за строчкой. Подписывалось такое таинственное послание «доброжелатель».

Предупреждения были далеко не беспочвенны. Играя в теннис, я познакомился, в частности, с Кармен Лехтенбринк, подругой популярного певца и актёра Волькера Лехтенбринка. В теннисном клубе он считал себя таким крутым, важными - просто мегазвезда. Так что меня не мучили угрызения совести, что я утешал жёнушку такого болвана. Проблема заключалась в том, что Кармен воспринимала наши отношения абсолютно всерьёз. Она старалась на всех моих вещах оставить свой запах, чтобы Эрика догадалась, в чём дело. Во время одного любовного свиданьица в моём доме она втихомолку перештопала все мои носки - чик-чик - и ушла. Вечером после работы Эрика привычно взялась за бельё и удивилась: «Скажи-ка, Дитер, с чего это ты перештопал все свои носки?» Я шлёпнулся с небес на землю и хвастливо заявил: «Ой, ну, мне так захотелось». А Эрика: «Ну да, тебе так захотелось..». Конечно, она не поверила ни одному моему слову.

При следующем свидании в постели Волькера я решил сыграть шутку с Кармен. Я тихонько стащил с журнального столика «Музыкальный рынок» и заперся с ним в туалете. Все статьи, имевшие ко мне отношение, я старательно украсил сердечками и стрелами. Для верности, чтобы он понял смысл послания, я обвёл маркером все фотографии, на которых увидел себя.

Волькеру это не показалось смешным. В стельку пьяный, едва ворочая языком, он позвонил Эрике: «Слушай, моя з... и твой ...ак ... Мы, собственно, тоже могли бы разок встретиться!» На моё счастье Эрика сочла Лехтенбринка слишком грязным и пьяным. Так что я решил поскорей покончить с этим делом. Всё-таки, это меня напугало.

 

Мы с Эрикой почти 7 лет были вместе. Её было 25, и она хотела замуж. Я не хотел. Мы спорили чуть не каждый день. Хоть я её и любил, но мне хотелось и дальше весело порхать, ни с чем не связываясь. Каждый вечер у нас в квартире слышались дикие вопли, и дым стоял коромыслом. Приходя домой, я видел её надутые губы. Постоянная нервотрёпка меня основательно измотала. А мне нужна была ясная голова, иначе ни за что не написать хит номер один.

Приятель подкинул мне идею гражданского брака: «Дитер - признался он мне - я тоже не уверен в себе на все сто. Но у женитьбы есть куча ценных преимуществ. На всякий случай мы заключим брачный договор». Это меня убедило. «Послушай, Эрика, - приторно начал я - ты, собственно, права. Суперидея, насчёт женитьбы. Так нам даже удастся сэкономить немного денег. Давай-ка поскорее сходим к нотариусу».

11 ноября 1983 года - небо было покрыто тучами - мы в мой обеденный перерыв побежали к нотариусу, чья контора помещалась наискосок от моего агентства, и нацарапали свои подписи под брачным договором. К тому же мы примчались в обычной одежде - джинсы, сапоги, шерстяной свитер - прямо в ЗАГС. Никаких знакомых, никаких друзей, никаких съёмок. Наш путь к законной совместной жизни занял 2 минуты. По окончании Эрика сухо заметила: «11.11! Ну-ну, надеюсь, ты выбрал этот день не потому, что начинается карнавал».

 

Обратный отсчёт.

 

Мне к тому времени исполнилось 29 лет и стало ясно, что мой план сделаться до тридцати лет знаменитым миллионером не удался. Зато я знал, что буде написано на моём надгробии:

 

«Это человек,

написавший 4 000 000 непризнанных песен.

Он ни перед чем не отступал,

даже Элмару Гуншу пришлось петь для него».

 

При этом я неплохо зарабатывал. Десять тысяч премии за первый год, за третий год я собрал уже 40 000, а теперь, за пятый год работы, уже 250 тысяч. И всякий раз, когда на какой-нибудь радиостанции от Гузума в Шлезвиг-Гольштейне до самой глухой деревни играли мою песню, мне отваливалось с этого 10 марок. Это называлось «сбором за прокат». Мне следовало бы удовлетвориться этим. Но я был недоволен.

Вокруг меня ошивались сплошь тормоза. Эрика, существо из рода людей, которые настолько практичны, что считают гроб лучшим подарком: « Послушай, Дитер, возвращайся, наконец, к отцу в строительную фирму! Там твой родной дом, ты ведь уже миллионер. В будущем ты можешь спокойненько отдыхать, задрав ноги кверху».

И мой шеф сделал заманчивое, по его разумению, предложение: «Дитер, пока что ты хлеб даром не ешь, так что можешь оставаться на этом месте хоть до пенсии». Да чего я у него не видел!

Я всё ещё лелеял мечту, идею фикс, писать песни на английском языке и с их помощью прорваться на международную арену. У цементоголовых придурков из фирмы звукозаписи, правда, всё, что было написано не по-немецки, каралось смертью через повешение. Но я был непоколебим и к тому же уверен, что наибольший успех песне принесёт звучание а-ля «I want your heart, come let us start». Это был ключ к моей мечте - вилле с фламинго в пруду в Беверли Хиллз. Тогда как немецкий вариант «Ich will dein Herz, komm lass uns starten» («Я хочу твоё сердце, давай же начнём») открывало двери лишь к домику на две семьи в Вуппертале.

К тому времени я не знал и даже не догадывался, что пришло время собирать урожай. То, что мне казалось тупиком, было в принципе залом ожидания. Всевозможные проекты, которым я дал жизнь, через год принесли сочные плоды.

 

 

Глава 4. Модерн Токинг или мы шампиньоны!

 

 

С ОДНИМ ИЗ ТАКИХ ПРОЕКТОВ Я СТОЛКНУЛСЯ В НАЧАЛЕ 1983 ГОДА, В БУФЕТЕ СТУДИИ. Там он и сидел, покачиваясь на табурете, вылитый брат Виннету. То есть, я был уверен, что это и правда брат Виннету, но он маскировался под немецким псевдонимом Томас Андерс. У него были волосы цвета воронова крыла до плеч, личико, как попа жеребёнка, и прислали это чудо ко мне из BMG. В этом месте следовало бы уточнить: Виннету по паспорту именовался не Томасом Андерсом, а Вайдунгом, Берндом Вайдунгом. Родился этот Бернд-Виннету в Мюнстермайфельде, неподалёку от Кобленца. Вершиной его карьеры на тот момент было выступление в шоу Михаэля Шанце «Hatten Sie heut’ Zeit fur uns?» («Не найдётся ли у Вас времени сегодня?»). Как и я, Томас с детства мечтал стать музыкантом. Ему уже было 20, и за спиной были такие древние немецкие хиты как «Du weinst um ihn» («Ты плачешь о нём»), «Es war die Nacht der ersten Liebe» («Это была ночь первой любви») и «Ich will nicht dein Leben» («Мне не нужна твоя жизнь»).

«Просто прослушай его» - сказал мне шеф Энди Ганс Блуме.

«Привет, я Томас».

«Ага, а я Дитер! Ну, давай-ка послушаем тебя!»

Он прошёл мимо меня к роялю стоимостью в 100 000 марок. Откинул крышку. Театрально растопырил пальцы. Заиграл. Что он там выдавливал из клавиш? Что-то английское, «Three Times A Lady».

Бросалось в глаза, что это была его произвольная программа, его музыкальный двойной лутц, его визитная карточка. Песня, которую он в своей жизни пел, возможно, чаще, чем сам Лайнел Ричи. В его голосе было столько чувства, столько сладкого мёда, что при желании им можно было бы намазать тост. У меня мороз по коже прошёл. Наверное, это был единственный раз в моей жизни, когда после всех этих Бернгардов Бринков и Драфи Дейтчеров я повстречал исполнителя с действительно хорошим голосом. Главным в нём был не объём, не сила, а очарование оттенков.

 

Мой кокер-спаниель.

 

И вдруг всё соединилось друг с другом воедино. За несколько месяцев до этого Господь Бог вышвырнул из своего хора арф и колокольчиков испанского ангелочка, ибо тот наделал в небесах слишком много шуму. И на моё счастье этот ангелочек заехал на своём помятом мерседесе к нам на Галлерштрассе - это и был Луис Родригес. Специалист по бас-ударным и жутким песням, в которых невозможно было разобрать ни слова, сплошь «Бум! Бум! Бум!». Но зато в этом «Бум! Бум! Бум!» было столько силы и ритма, что пальцы сами собой начинали щёлкать в такт музыке. О том, что Луис сидит в студии и занят работой, можно было судить оп вибрирующим стенам. Он ужасно похож на Денни де Вито, всех женщин зовёт Пуши (Puschi - сев.- нем. попрыгунчик), ростом с полтора барабана, поставленных друг на друга - «мой кокер-спаниель».

Луис пригласил меня к себе, в студию 33: бункер без единого окна, оставшийся со времён Второй Мировой на заднем дворе дешёвого магазинчика, около здания окружной полиции. Романтика гротов и пещер с серыми стенами с неоштукатуренными трубами. Эта его резиденция а-ля «прекрасное жилище» принадлежало сначала Ральфу Арни, тому самому дедуле, что высадил на наш берег суперхит «Tulpen aus Amsterdam» («тюльпаны из Амстердама»). А потом совершил стратегическую ошибку, женившись на девице, помешанной на карьере. Финансовой дырой Арни Луис воспользовался, чтобы приобрести студию.

Луис принадлежит к тому роду человеческому, что хочет и может работать до потери пульса. Это мне понравилось. В виде пробы я предложил ему поработать с Пенни Мак Лином и проектом «Tanze Samba mit mir» («Потанцуй со мной самбу») Тони Холидея. Оказалось, что мы с Луисом сенсационная команда: он хотел лучшего, я хотел лучшего. Из-за этого мы частенько спорили, даже угрожали друг другу хорошей трёпкой. Но это только подтвердило мысль о том, что по-настоящему спорить можно только с людьми, которым что-то дорого. Мы сталкивались так, что только искры летели, и эти искры попадали иногда на кассеты. Если бы позднее, во времена Модерн Токинг, появился бы некто третий, им мог бы быть только этот самый Луис Родригес «Испанский Спаниель».

Я пригласил Томаса в Студию 33. Хотя его голос в английских песнях казался мне просто фантастичным, жутко клёвым, мы с Луисом, по уши затраханные, создавали с ним, как и требовалось, песни на немецком. Нашей первой совместной работой стала «Heisskalter Engel» («Горячий холодный ангел»), кавер-версия песни «Send me an Angel». Это совсем никуда не годилось. Затем последовали душещипательные песенки, как то: «Was macht das schon» («Что в этом такого?») и «Wovon traumst du denn in seinen Armen?» («О чём ты мечтаешь в его объятиях?»). Тот ещё успех. Я был разочарован. Меня не покидало чувство того, что внутри скрыты гораздо большие возможности. Песня под названием «Endstation Sehnsucht» («Конечная станция - тоска») должна была положить конец нашим потугам в области немецкого языка.

В ящике моего письменного стола уже несколько месяцев лежала песня под названием «My love is gone». «Ммммм, - отреагировал Энди - звучит она, конечно, интересно, эта песня. Но припев не слишком удачен. Над ним тебе надо бы поработать».

Осенило меня во время отпуска, когда я загорал на пляже Пагуеро. В динамиках грохотала английская группа Fox The Fox, так что лопались барабанные перепонки. На пляже теснота, настроение жуткое, едва ли найдётся местечко на танцплощадке. И вдруг зазвучал сводный хор:

 

«...precious little diamonds...!!!».

 

Мальчики из Fox The Fox пищали в припеве фальцетом, высоко-высоко, в до-миноре. И на меня снизошло вдохновение, снизошло прозрение. Идея новой гениальной песни. Я решил, что припев из «My love is gone» должны исполнять высокие голоса кастратов, он должен повторяться эхом. Взрывная идея - сразу по двум соображениям. Во-первых, это создавало абсолютно новое экзотическое звучание, ничего общего с приевшимися непонятными песнями, как те, что делает Dj Bobo. А во-вторых, у меня наконец-то появился повод появиться на сцене и петь вместе с исполнителем. Ибо визг, подобный голосу евнуха, со студенческих лет, со времени Марианны Розенберг был моей специальностью. И ещё я счёл название «My love is gone» хромоногим, ему явно требовались костыли. Оно должно быть увлекательней, оно должно быть точней: «You’re my heart, you’re my soul», например. Я поразмыслил и понял: это подходит, здесь есть смысл, оно хорошо на ощупь.

И я уже точно знал, кто будет выступать со мной и петь первым голосом.

 

Пошло-поехало.

 

Сразу по возвращении с Майорки я встретился с Луисом в студии 33. У входа в бункер раздался звонок, и я отворил дверь. В каморке колыхалась такая вонь, как от десятка дохлых кошек, я подумл было, не сбегать ли за кислородной маской. Посреди будки стоял Томас. Дело, оказалось, было в том, что магазин дешёвых продуктов со стороны улицы был вполне благопристойным, но вечерами исправно выбрасывал испорченные овощи и рыбу в открытый мусорный контейнер во дворе. Отходы скапливались и мирно лежали на солнышке, никто их не тревожил.

Луис, Томас и я остались в студии одни. Единственно один пианист, оставшийся ещё с полудня, торчал в кухне и хлебал кофе. Я вставил в магнитофон демо-кассету, которую подготовил дома, и сказал Томасу: «Вот, гляди, как я себе это представляю».

Зазвучала мелодия «You’re my heart, you’re my soul», а потом припев в моём исполнении. Томас внимательно вслушивался, а потом сказал «я должен прослушать ещё разок». В конце концов он направился в помещение для записи, за стекло, и надел наушники. «Ну, старина, за работу» - заявил я Луису. Он включил свою Revox-машину на 24 дорожки, и пошло-поехало.

 

«Deep in my heart there’s a fire a burning heart

I’m dying in emotion



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-19; просмотров: 164; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 52.205.167.104 (0.018 с.)