Глава 2. Маленький Дитер или как я научился любить.



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава 2. Маленький Дитер или как я научился любить.



 

 

ИТАК Я МОГУ СКАЗАТЬ: если другие рождаются с золотой ложкой во рту, то мне от предков достались навозные вилы и доильный аппарат. Бабушка и дедушка Болены были фермеры, проведшие свою жизнь возле коров и свиней на одном из каналов Восточной Фризии. Кроме свиней и коров у них было 11 детей. К счастью для меня отец оказался настоящим упрямцем, он непременно хотел получить школьный аттестат. Если бы не он, прыгать бы мне сейчас в резиновых сапогах по плотине или тискать коровье вымя. Или стал бы таким, как Отто Валькс, тоже облом.

Самый важный человек, самая большая любовь моей жизни - мамина мама, моя бабушка Мария. Я стал тем, кем стал, только благодаря ей. Она была неповторима. То, что я внук этой женщины, с раннего детства дало мне ощущение моей собственной неповторимости. Именно она взрастила во мне стремление следовать за своими мечтами. Что я ещё мог бы о ней рассказать? Бабушка Мария была домохозяйкой в Кёнигсберге, сегодняшнем Калининграде и бежала после войны с дедушкой Вильямом, кондитером, пятью детьми и сложным рецептом сладкого земляничного торта в местечко поблизости от Ольденбурга. Дедушка умер рано, от рака печени. Бабушка Мария оказалась смелой женщиной, она вязала спицами и крючком, готовила утра до вечера. Она лучше всех на этой планете умела готовить кролика, нашпигованного зубчиками чеснока так, что он становился похож на ежа. Когда малыш Дитер становился на год старше, он уговаривал воткнуть праздничные свечи не в торт, а в кролика, бабушкин подарок. Для меня она была самой прекрасной женщиной на свете. Бабушка никогда не стригла волосы, помню, как она укладывала косу на затылке «баранчиком». Именно от неё я получил чувство слуха, необходимое тому, кто хочет стать композитором. «Прежде чем добиться успеха, даже святому пришлось попотеть», «Будь всегда честным». Её слова - вот мои моральные ценности, мой Новый Завет не от Христа, а от бабушки.

Если она получала какой-нибудь подарок, что случалось в нашей семье два раза в пять лет, то тотчас же прятала это в комод, «на чёрный день», как она говорила. С раннего детства я веду себя точно так же: костюмы - в шкаф, ценности - в сейф. А позднее, когда вынимаю всё это, мне зачастую приходится признавать: «Это теперь практически никуда не годится». К примеру, в моём сейфе уже несколько лет лежат часы от Картье, камни 18 карат, куча золотых прибамбасов. В принципе, их всё ещё можно было бы надеть, но тогда я стал бы похож на дельца с Юга, и мне пришлось бы выслушивать что-то вроде: «Слушай, ты, старомодно одетый недоумок».

У бабушки была русская душа: земная, грустная, меланхоличная. Все эти минорные ноты в моей музыке - от неё. «Иди по пути, что тебе предначертан..».- пела она своим чуть дрожащим голосом с восточно-прусским акцентом, который так приятно рокочет и от которого в животе делается так спокойно и приятно. Этот голос до сих пор звучит у меня в ушах. Или то, как она ругалась: «Du Lorrrrrbass», «Du, fetterrrr Borcher!», что на восточно-прусском означало «Ах ты болван» или «Ах ты злодей» - такими словами она награждала меня, своего внука. Перед концертом в Данциге я дал просившей милостыню нищенке 1000 марок, только потому, что она напомнила мне о бабушке. Когда бабушка несколько лет назад умерла, я стоял у её гроба, и мне казалось, что половину меня хоронят вместе с ней. Если бы я мог, как Е.Т. позвонить на небеса, где она, несомненно, жарит кролика для Господа Бога, я бы сказал ей: « Бабушка, я люблю тебя, и не проходит ни дня, когда бы я не думал о тебе». Собственно, на этом месте я хотел вклеить в книгу бумажный носовой платок, но в издательстве мне не разрешили это сделать

Вторая после бабушки женщина на этом свете для меня - это моя мама Эдит. Нежная, как бисквит, и ей ужасно стыдно, если я по телевидению произношу слово «клёвый». А на следующий день в парикмахерской она пристально смотрит в зеркало, чтобы ни с кем не заговаривать об этом. «Мой мальчик, мы не для этого отправляли тебя учиться» - говорит мне она. Мама выглядит как Дагмар Бергхофф, только ещё милее, как мне кажется. Она очень изящна, её так и хочется покормить печеньем, она весит очень мало и пробуждает в любом мужчине инстинкт защитника. Один из журналистов как-то подписал под нашей фотографией: «Тот, что с морщинами на лице - это сын».

Ах да, морщины! Только солнце виновато в этом: с тех пор, как мне исполнилось 18, оно постоянно оставляет на моём лице такие следы. И во всём остальном я унаследовал гены Ганса Болена. Опасаюсь, что наша семья породнилась когда-то с бассетами. Но это такой пустяк! Может быть, отец и не выглядит, как фотомодель, но он чрезвычайно обаятелен. Раньше женщины пачками падали перед ним, и малышка Эдит - не исключение. Мои родители - Ганс 25 лет и Эдит 18 лет - лишь однажды назначили друг другу свидание, чтобы просто поесть мороженого, но уже тогда мама была моей мамой. Они поженились, потому что в те времена нельзя было обзаводиться детьми, не обзаведясь свидетельством о браке.

Когда я рождался, мама всё время кричала: «Я сейчас лопну!», должно быть, она чувствовала себя так, будто рожала целый дом с гаражом и палисадником, у неё от этого даже глаза красными стали. У меня уже тогда было то, чем я и по сей день отличаюсь от других людей: половина арбуза на плечах. Не прошло и двух лет, как появился на свет мой брат Уве. И тогда отец оставил должность чиновника в службе дорожного строительства «Aurich» и создал собственную дорожно-строительную фирму «Ганс Болен - подземное строительство ООО Ольденбурга». Деньги на покупку первых машин и приборов он выклянчивал у всевозможных знакомых. Вечерами за ужином речь заходила только о ценах, тачках, бетономешалках, катках, гусеничных тракторах и экскаваторах. Одновременно отец копал ложкой в тарелке с картофелем, яичницей и картофельными оладьями, жаренными в масле которых бабушка Мария накладывала ему больше, чем остальным. Прежде чем все остальные успевали рассесться по местам, его тарелка была уже пуста. Заказов не было, мама пошла работать в бюро к отцу, она жила в постоянной истерике, которая особенно усиливалась, когда приходили поставщики цемента и сообщали о повышении цен на 1,5 пфеннига. Она торговалась так, будто речь шла о её жизни, и пыталась скопить хоть немного деньжат, в то время как отец, к её сожалению, часто мыслил совсем не как бизнесмен. Если она убеждала его: «Ганс, ты должен уволить этого рабочего, он проболел 8 недель, и, кроме того, он пьёт, как сапожник», то работяге нужно было лишь поприставать к отцу с просьбами и выдавить из себя несколько слезинок, и отец таял от сочувствия. Вообще-то, это качество передалось от него мне, я веду себя точно так же - смягчаюсь, когда люди плачут. Мой отец, думаю, сжалился бы даже над вредителями вроде землероек, лесных и полевых мышей, если бы они заплакали.

Мама изнывала от работы и перенапряжения. Я всё время старался показать ей, как сильно её люблю. Перед нашим домом бабушка разбила несколько клумб, на которых росли белые и голубые цветы мать-и-мачехи. Когда мне было два года, я вырвал все цветы, потому что от бабушки узнал сказку о Белоснежке, а я не хотел, чтобы у меня была злая мачеха. В день матери в 1959г, мне тогда исполнилось пять, я придумал, как доказать свою любовь: я решил взять на себя часть маминой работы и полностью вымыть наш дом - столовую, кухню и ванную. После проделанной работы я установил, что всё сверкает не так, как мне хотелось бы. Тогда я направился к холодильнику, вынул весь имевшийся запас маргарина и при помощи этого средства попытался навести зеркальный блеск. Мама только руками всплеснула и снова раскричалась, вследствие чего я уже в этом нежном возрасте решил, что в будущем моя деятельность на кухне будет сведена к минимуму. Несмотря на то, что взрослые вкалывали, денег дома было в обрез, а если не в обрез, то вообще не было. Как-то вечером родители решили пойти в кино, но у них не было денег на два билета. В моей комнате на полке стояла светло-голубая шкатулка, в которую мне что-нибудь подкидывали дядя Гюнтер и тётя Марианна, когда приходили в гости. Чтобы позволить себе провести хороший вечер, отец вошёл в мою комнату и разбил копилку, пока я спал.

В другой раз я захотел получить замечательные краски с кучей оттенков, с коробкой в форме аэроплана и специальным ящичком для кистей. Все в моём классе, как мне казалось, обладали этими великолепными красками фирмы «Пеликан», но малышу Дитеру пришлось довольствоваться дешёвой подделкой из Тайваня. Театральные выступления в школе были ужаснее всего. Я так хотел быть главным героем, чтобы все мне завидовали. «Вот тебе купальное полотенце, накинешь на плечи и станешь принцем». - говорила мама. На этом инцидент был, по её мнению, исчерпан.

Я помню, как будто это было вчера, тот первый и последний раз, когда я пошёл с отцом в бассейн. Самыми ужасными я считал тогда две вещи: мои отвратительного вида плавки в зелёную и чёрную клетку и необходимость раздеваться на виду у других. «Можно я пойду туда?» - спрашивал я отца и указывал на отдельную кабинку, вход в которую стоил 20 пфеннигов. Но отец только сказал: «Пошли» и потащил меня в общую мужскую раздевалку, которая была бесплатна. Я стоял нагишом среди толстопузых мужиков. Быстро вытащил из сумки свои плавки и надел, мне было ужасно стыдно, казалось, все за мной подглядывают. Так я и рос, экономя на всём, вечно подсчитывая гроши. И когда мой отец неожиданно подарил 300 плиток газобетона для школьных мастерских, чтобы мы выпиливали сердечки и рыбок: «Мастерите, ребята!», у меня возникло подозрение, что он делал этот щедрый подарок, дабы его сыночек стал учиться хотя бы на тройки.

Но на моё детство наложила свой отпечаток не только вечная нехватка денег, но также и рассказы отца. Когда он описывал свою суровую юность, что случалось частенько, я буквально чувствовал во рту привкус рубашек, протёршихся на плечах, и пот ног: «Я должен был каждое утро топать до гимназии 15 километров пешком, Дитер» - назидательно говорил он - «в жару и холод я должен был идти туда!» И так дальше до бесконечности, как все были против него. Как ему приходилось пробивать себе дорогу. И все его речи заканчивались одинаково: «Ты даже не знаешь, как тебе повезло, Дитер!» А потом следовал сценарий фильма ужасов: «Если ты не поднажмёшь с учёбой в школе, то станешь работать мусорщиком и умрёшь от голода в сточной канаве.» Мне становилось очень страшно, ведь я был так мал тогда.

Страх стал моим постоянным спутником, стресс и страх моих родителей передались и мне. На рождество ситуация в нашей семье обострялась самым драматическим образом, в Ольденбурге действовало Чрезвычайное Положение. Отец подбивал годовой баланс в своём офисе, что располагался в пристройке, сразу за гостиной, и когда выяснялось, что и этот год прибыли не принёс, отец обещал застрелиться. (Причём едва ли у него были деньги на пистолет, максимум, на билет до ближайшего моста) «Я так и эдак не могу прокормить вас! Будет лучше, если я покончу с собой!» - злился он. Моя мать приходила в ужас: «Но Ганс, как ты можешь так говорить!» - и каждый раз быстренько ставила на стол блюдо с гусем. Но для меня слова отца имели огромное значение. Можно так сказать: если другие дети находили под ёлкой свои подарки, то я получал лишь свой «психологический пакетик» с надписью: «Денег нет». Я уверен, даже если я стану мульти-мульти-мульти-миллионером, меня всё равно будет гнать вперёд страх, что я накопил недостаточно денег.

Никакой свободы дома, вне его стен тоже никакой. С другими детьми с моей улицы я находился в состоянии перманентной войны. Потому что хотя денег и не хватало, и мать не знала, чем оплатить счета за гравий и песок, мой отец, старый аферист, позволил себе купить Мерседес 180 D. Машина послужила причиной того, что у матери чуть не случился приступ, и она перестала разговаривать с отцом. В тот же час товарищи отвергли меня, вспыхнула всеобщая зависть: «Эй, Болен, иди сюда, хочешь, мы тебя поколотим!» Я сразу стал нелюбим. Их излюбленным занятием стало поджидать меня после школы у кювета. И если им удавалось меня поймать, мне приходилось выдумывать всё новые способы, как отвести от себя опасность: «Слушайте, « - заманивал я - «дайте мне дойти до дому, и я принесу вам огрооомную. Плитку шоколада!» Вот так с раннего детства развивалось моё творческое мышление. Придя домой, я, конечно же, не доставал никаких сладостей, а просто высылал на улицу свою бабушку с веником. Я ухмылялся победоносно, стоя за живой стеной и наблюдая, как она грозит моим мучителям взбучкой. И в то же время у меня на душе делалось тревожно за следующий раз, когда им снова удастся поймать меня.

Переезд в Эверстен, пригород Ольденбурга, стал моим спасением, мне тогда исполнилось 10 лет. К тому времени мой отец забетонировал такое количество автодорог, вычерпал столько рудников и канализационных труб, что мы позволить себе приобрести собственный дом в любом понравившемся месте. «Не халтурить, а вкалывать!» - всё, что мой отец делал, он делал правильно: нас ждала не абы какая вилла семьи Болен, а огромная двухэтажная коробка из голубого клинкера с отвратительной плоской крышей. Причём такие коробки с плоской крышей пользовались тогда бешеным спросом.

У отца к тому времени появилась целая армия из двухсот рабочих, которых он передвигал туда и сюда между большими стройками. Я бывал ужасно горд, когда мы на его Мерседесе крутились по стройкам. Он открывал окно и громко кричал: «А ну, ещё разок, ребята!» Это мне ужасно нравилось - мой отец, мой живой памятник! Я хотел, когда вырасту, тоже открывать окно и раздавать указания.

Мне это показалось неплохой идеей, подражать в школе поведению отца. Но это доставило мне не много радости. Я помню, как снова и снова пытался стать классным старостой. Но когда по окончании голосования считали бумажки с голосами, ниже моего имени на доске красовалась только меловая черта, так что я знал: «Эй, да здесь единственный, кто тебя выбирает - это ты сам.» Вид этой черты потрясал меня. Мысленно я видел себя предводителем, своего рода главарём банды, и я не мог понять, почему другие меня отшивают.

А потом мне повстречалась судьба в образе отвратительного прыщавого типа, малыш Боленский как раз перешёл во второй класс гимназии. А тот тип выглядел в высшей степени непривлекательно, но что он хорошо умел, так это играть на гитаре. И сразу все девчонки и все парни из моего класса заворожено усаживались вокруг него, когда он играл «I Wanna Hold Your Hand» Beatles. Все восторженно восклицали «Ууу!» и «Ах!», он сразу делался клёвым, пользовался успехом. Все хотели знаться с ним. А до меня дошло: «Секундочку, ах, так вот как добиться популярности!»

Я сразу же помчался к отцу. День за днём - я прожужжал ему все уши одной и той же фразой: «Слууушай, паааапа, я тоже хочу такую гитару!» Но мой старик. Конечно же, ответил: «Нет, никакой гитары! Учи уроки!» Но это не заставило меня отказаться от своей затеи. Я хотел, чтобы другие точно так же сидели вокруг меня, удивлялись и спрашивали: «Скажи, Дитер, как у тебя это получается?»

Решить проблему помог фермер из Эверстена, он жил пятьюстами метрами по улице выше нас. За 5 марок в день я ползал с проволочной корзиной на брюхе за трактором и собирал картофель, вырытый плугом из земли. С семьюдесятью марками в кармане и двумя кило родной земли под ногтями я побежал в «Меркурий», что около церкви, и купил свою мечту: маленькую походную гитару.

Гитара, это, конечно, здорово, теперь неплохо было бы научиться играть. У меня оставалось 10 марок, на которые я мог позволить себе взять урок игры на гитаре. Запоминающийся опыт: я же левша, а учитель упорно перебирал струны правой рукой. Это меня абсолютно сбило с толку, я ни черта не понял. Так мой первый урок стал в то же время и последним.

 

Если пчёлка сунет хоботок в цветочек…

 

Здесь я хотел бы сказать кое-что по теме, которая меня и прежде занимала: секс и его объяснение. Когда я мучил бабушку вопросами: «Слушай, бабуля, а как я здесь, собственно, оказался?», её стандартным ответом было: «Тебя потерял ослик, когда бежал мимо нашего дома!» Неудовлетворительный ответ. Но я знал, как помочь себе: походы к фермеру и наблюдения за стойлом дали мне первое грубое представление.

А теперь я хотел узнать, как же это происходит у людей. К счастью, я знал, что девчонки с моей улицы были не менее любопытны, чем я сам. «Пойдёмте!» - сказал я своим товаркам - «Я тут кое-что устроил.» Все вместе мы прокрались за земляной вал стрельбища, которое находилось сразу за какой-то пивной. Спереди пировали взрослые, а позади мы, дети, играли в доктора. «Так, идёт доктор, вам нужно раздеться!» - просил я девчонок.

Конечно, однажды нас застукали несколько взрослых. Скажу только, что сегодня всё было бы совсем по-другому, зашёл бы глубокомысленный разговор на тему: «Можем мы вам помочь?» Но тогда прозвучало только: Ах вы, свиньи! Погодите, сейчас мы вас схватим, засранцы!» Я ужасно боялся, что кто-нибудь пойдёт к моим родителям и выдаст меня. Я знал, что мой отец не станет церемониться. Всю ночь я дрожал в моей комнатке под самой крышей, ждал звонка в дверь, вслушивался, ожидая рычания, разъярённых шагов, грохочущих по лестнице. Но ничего не произошло. И как только я понял, что наказания не последует, моя самоуверенность вернулась ко мне. В конце концов, решил я, это же нормально, если маленький мальчик хочет узнать, как выглядят девчонки ниже пояса, не так ли?

Следующий шаг - научиться целоваться. На нашей улице жила одна такая, её звали Неле, и выглядела она жутко: носила причёску «под пони», с чёлкой до носа, которая должна была скрыть, что Неле левым глазом могла заглянуть в правый карман своих брюк. Но это - ерунда. За две марки её можно было поцеловать. Деньги я «одолжил» в кошельке у мамы. Со всех ног помчался к этой Неле, но даже за деньги она не разрешила поцеловать её. И тем более языком, как я себе мысленно представлял. Она бормотала, что в этот день просто был слишком велик спрос. В конце концов, мне было дозволено поцеловать её, целых пять минут. Я помню, что на вкус это было как жевательная резинка.

 

Люлле.

 

Я был готов! В 1967, когда мне было 13 лет, Люлле вошла в мою жизнь. Люлле звали, собственно, Лизель. Волосы она заплетала в косы, вот эта девчонка и стала моей первой подругой. Тискались мы всегда у неё дома, в отличие от моих её родители были очень толерантны. Кроме того, у Люлле была прекрасная работа - играть со мной в хит-парад: она должна была слушать песни, которые я сочинял. Дело в том, что у бойкота, который я объявил учителям музыки, были далеко идущие последствия - я не мог читать ноты. А раз так, то не мог и исполнять чужие композиции. Приходилось играть только свои собственные. Моя норма выпуска песенной продукции равнялась двум песням в день. Люлле должна была высказать своё мнение о них и присвоить им соответствующие места. Моими соперниками были «Dear. Mrs. Applebee» Девида Гаррика, «I'm a Believer» Манкис «All You Need Is Love» Битлз и «Goodnight My Love» Роя Блека.

Настал печальный день, когда Люлле исполнилось 15, она прогнала меня и - чики-траки – захотела забеременеть от другого музыканта по имени Детлеф. Я никогда больше её не видел. После моего с ней прощания родители возносили к небу благодарственные молитвы. Точнее, молилась одна лишь бабушка, так как мои мама и папа были всё время слишком заняты.

 

Господин Энгельманн.

 

Благодаря гитаре мои взаимоотношения с другими подростками были теперь просто супер, только вот взрослые не покорялись моему обаянию, и, прежде всего, мой классный руководитель - господин Энгельманн (фроляйн Ротенмейер в мужском варианте) - суперстрогий и суперязвительный, с лысиной и шармом на щеке. Наши с ним отношения окончательно пошли псу под хвост в тот самый день, когда я, наконец, сделался заводилой среди одноклассников: «Брось дверную рейку через перила, Дитер! Да тебе это слабо!» - подначивали они. Такие слова мне не нужно было повторять дважды. Именно в тот момент, когда эта штуковина перелетела через перила, наша биологичка поднималась по лестнице, планка едва не свалилась ей на голову, с резким грохотом упав всего в полуметре. Планка была усеяна тысячей маленьких обойных гвоздиков, так что нашей биологичке едва не пришлось освоить профессию факира.

Конечно же, она подумала, что это было умышленное покушение на неё. Через пять минут примчался старикашка Энгельманн и устроил допрос: «Кто это был?» Я не подумал ничего плохого, моя совесть была чиста, и я поднял руку: «Это был я». Энгельманн подошёл ко мне, размахнулся и ударил со всей силы, слева и справа, бам, бам, бам, прямо по голове! Кровеносные сосуды в мозгу лопнули, из носу и из ушей хлынула кровь, я упал на пол, он ударил меня ногой и заорал: «Вон отсюда, Болен, вон, вон, вон!» Я помчался в туалет, отмотал туалетной бумаги, чтобы утереть сопли и заткнуть ноздри кусочками бумаги, так как кровь хлестала фонтаном. Я был совершенно ошеломлён, понимал, что снова что-то натворил. Но настоящая горячка началась, когда я пришёл домой! Энгельманн не поленился позвонить мне домой, и рассказать отцу, какой невоспитанный у него сын. «Иди сюда, дружочек» - говорил отец, держа в руке рожок для чистки обуви, и указывая им в направлении ванной комнаты. Отец обычно использовал ванную комнату для разговоров с глазу на глаз. Но в этот раз всё оказалось не так просто, нет, мне досталась месячная норма - многовато даже для такого трудного ребёнка, каким был я. И из этого трудного ребёнка должен был вырасти приличный человек - втолковывали мне если не через рецепторы мозга, то через рецепторы задницы. Моя мать смотрела на вещи так же, как и отец: если моё поведение слишком её доставало, она при необходимости хватала для разъяснения педагогической проблемы разливательную ложку. И тогда бесполезно было повторять: «Но мама, я только хотел..». - р-раз, и я получал по заднице.

С другой стороны, если от них что-то зависело, то я мог рассчитывать на моих родителей. Тогда они становились львами, защищающими своего детёныша. Подобное случилось в тот день, когда я занимался в школьном спортзале на кольцах. Я ударился головой и упал на мат. Совершенно оглушённый, я, тем не менее, быстро вскочил на ноги. Кровь хлынула из носа и из ушей. Изображение перед глазами расплывалось, и было частично скрыто за молочной пеленой. Ничего не соображая, я бесцельно побрёл, качаясь, к раздевалке, собрал свои шмотки и покинул школу, никто меня не остановил, и никто из учителей не обратил на меня никакого внимания. Потеряв ориентацию в пространстве, я неуверенно шатался по Ольденбургу, одежда наизнанку, все «молнии» расстёгнуты. И ни один прохожий не заговорил со мной и не удивился: «Эй, парень, скажи, что с тобой стряслось? Чем мы тебе можем помочь?» В этом было отчасти виновато время: тогда людей на улице просто не интересовало, текла ли у кого-то, как у меня, из носу кровь, и мог ли этот кто-то оценивать адекватно обстановку.

Шатаясь, я прошёл не то 6, не то 7 километров до дома и там рухнул на руки отцу прямо у входной двери. В бессознательном состоянии я был доставлен в окружную больницу Ольденбурга. Там мне поставили диагноз: «Перелом костей основания черепа и волосная трещина черепной коробки». И ещё там говорили избитые фразы, как то: «Герр и фрау Болен, надейтесь на то, что с вашим сыном всё будет в порядке».

Должен сказать, что жизнью я обязан своему отцу. Он повернулся на каблуках и повёз меня в частную клинику. Теперь он ни на что не скупился. Восемь недель я пролежал в больнице, первые недели в абсолютной темноте. Меня мучили безумные головные боли, всё в голове шло кувырком. В голове стучало, когда я говорил. Мне осторожно пытались намекнуть, что это может продолжаться всю жизнь, но я не думал об этом. Зато все мои школьные друзья заходили на часок-другой навестить меня. Родители приносили мне мои любимые кексы с какао и осыпали меня подарками. Объедаловка, толкотня и почти праздничное веселье царили у моей постели, только об истинных причинах удара головой, о том, почему я вообще оказался в больнице, никто никогда не пытался узнать. И хотя все мои одноклассники были рядом, когда я упал, никто не хотел сознаваться, что видел что-то. Да и я сам не хочу ни о чём вспоминать.

 

Энрике.

 

Когда мне исполнилось 15 лет, я обзавёлся шикарной гривой до плеч, с удовольствием потягивал после школы пивко, предпочитая всякому другому свежее Jever Export, охотнее всего торчал в полутёмном «Greta Green», излюбленном месте встреч всех школьников, где игрались современные хиты из чартов «Obla Di, Obla Da» Битлз и «Eloise» Барри Райена. Там я познакомился со своей самой большой любовью - с Энрике. Её отец был известным глазным врачом, она была воспитана на балете, белом рояле в гостиной, горничных и уроках латыни. У Энрике были чёрные волосы, карие глаза и гибкая фигурка. Эстефания Ольденбургская, мой любимый тип женщин. Мою семью родители Энрике называли « разбогатевшими нуворишами из пригорода». Энрике всё время давала мне понять, каким жутким типом она меня считала. Не то, чтобы я ей не нравился, нет, её от меня просто тошнило. Хотя внешне она держалась вежливо и на моё токование отвечала, что она «не уверена» и «не знает». Но она ни за что не хотела встречаться со мной. Мне не оставалось ничего другого, кроме как подкарауливать её в «Greta Green». На танцплощадке я всё время вертелся перед ней с литаврами - косил под Элвиса. Это был беспроигрышный метод, смягчавший сердца девчонок, но Энрике игнорировала меня, болтала со своими подругами, флиртовала с другими парнями.

Но, как утверждала, моя бабушка «Вода камень точит». Так случилось и с Энрике. Каждый вечер, как по будильнику, я подходил к ней и говорил, как здорово она выглядит. Что я весь день думал о ней. Что она женщина всей моей жизни. Я говорил чистую правду, насколько такое вообще возможно. Я думаю, Энрике чувствовала это. После трёх месяцев тяжких трудов я был услышан ею.

Она была моей принцессой. Это была противоположность, которая меня притягивала: она, ходившая каждую неделю в оперу и в театр, такая чистая и в свои 13 лет, конечно же, всё ещё девственница. Она сидела всегда с прямой спиной, грациозная, как русалка. У неё дома всегда пахло свечами, тогда как у меня дома свечи горели лишь на Рождество. Для чего же иначе электричество? Энрике была женщиной, которой я мечтал обладать, моей богиней, превосходство которой я осознавал. Только в одном я чувствовал себя лучше её: когда я убирал ноты, она не могла сыграть даже «Маленького Ганса». «Послушай» - говорил я ей - «Ты пять лет училась играть на пианино и не можешь сыграть без нот вообще ничего, где же твоё творческое начало?» Тогда она смотрела на меня обиженно и плакала.

Через полгода я познакомился с её родителями: мы сидели вместе за столом - Энрике, ее отец, мать, четверо сестёр. Её отец вдруг наклонился ко мне и шепнул: «Дитер, мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз». А я спросил: «Да, в чём дело?» А он: «Надеюсь, ты меня правильно понимаешь, моей дочери только 14 лет..». Он говорил немного напыщенно и туманно, так что я ему ответил: «Да, если Вы имеете в виду, что я не должен спать с Вашей дочерью - так это я давно уже сделал!» На что её папочка легонько размахнулся и влепил мне такую затрещину, что я растянулся около стола. До конца моих дней мне было запрещено приходить домой к Энрике.

Таким я был и прежде: взрослые ненавидели меня хронически. И я заметил, какое это иногда щекотливое дело - говорить правду. По-видимому, существуют различные виды правды - такая, которую можно произнести вслух, и такая, которую лучше утаить. Я по сей день так и не понял, какая из них какая.

С той поры Энрике и я начали встречаться тайком. Я любил её неистово и был хронически ревнив. Было время, когда я дни напролёт просиживал на дереве перед её домом и наблюдал в бинокль, кто заходил и выходил оттуда. Она рассказывала мне, что собирается делать домашние задания с девочками и ещё какими-то типами, а я хотел удостовериться, что она меня не обманула. Я приходил после полудня и бесконечно долго сидел на этом дерьмовом дереве.

Ночью Энрике вылезала через окно своей комнаты и - топ-топ - бежала 7 километров ко мне, а затем бросала камушек в окно моей комнаты. Я впускал её, мы прокатывались круг (или два круга). Рано утром в 3 часа - топ-топ-топ - она бежала 7 километров до дома. Мои родители узнали об этом, когда я, несмотря на летевшие в окно камни, проспал приход Энрике. Единственным человеком, которого разбудил этот шум, был мой отец: он посадил Энрике в свой «Мерседес» и, ни слова не говоря, отвёз её домой. Даже меня не разбудил. Что касалось историй с женщинами, я мог рассчитывать на отца: «Мы, мужчины, должны поддерживать друг друга».

Потом пришла осень, глупое дерево потеряло все свои листья, и я решил перенести слежку за Энрике на весну. Кроме того, меня ждала моя музыка. С тех пор, как я впервые взял в руки гитару и стал первым в хит-парадах Люлле, я был помешан на мечте сделаться музыкантом. Я приходил из школы, швырял ранец под кровать, сочинял музыку, отбивал такт на гитаре, пока не приходили мои товарищи: ещё одна гитара, бас, ударные. Тогда, в душной тёмной котельной в подвале моего дома всё и начиналось, ещё не идеально, но начало было положено. Здесь, в нашей темнице, мы мечтали о ярко освещенных стадионах, полных народа. Домашние задания оставались невыполненными - у меня ведь были дела поважнее. Но однажды терпение отца лопнуло - зверски взбешённый постоянным шумом в доме, он ворвался в мою комнату и заявил: «Твои школьные успехи оставляют желать лучшего! Но теперь с этим покончено!». И - хруп - от гитары остались лишь мелкие обломки. До сих пор у меня в ушах треск ломаемого дерева. Я взвыл. Так рыдать можно только тогда, когда ты ради гитары неделями копаешься в грязи на картофельном поле. Когда ты уже видишь себя жмущим руку Полу Маккартни. А потом приходит отец и мгновенно превращает твои мечты в кучу обломков. А мой отец, толстокожий человек с душой динозавра, едва не расплакался вместе со мной. В тот же день у меня появилась новая гитара, и я мог играть дальше. Я косил под Боба Дилана и начал сочинять протестантские песни:

 

«Падают бомбы,

но едва ли мы что-то изменим,

не нужно протеста,

что-нибудь должно случиться..».

 

Всё это в стиле «Blowing In The Wind». Костёр - гитара - песни.

 

Синтезаторная лихорадка.

 

«Не ползать, а строить» - если человек с душой динозавра что-то делает, то доводит дело до конца. Когда мои кумиры из радиоприёмника - Deep Purple, Urian Heep, короче, самые важные иностранные группы, все как раз обзавелись синтезаторами, мой старик поверил в мои творческие силы. Конечно, я не упустил возможности поставить его в известность, что такая вот шарманка была бы неплохим подарком, и что моей группе следовало бы быть получше укомплектованной. Получилось так, что и к Рождеству я попросил тот же подарок - маленькую «Филокордию» за 1950 марок. За три дня до рождества я не мог сомкнуть глаз - так сильно волновался. Моё воображение не могло нарисовать, как я нахожу что-то клёвое под ёлкой. Ни одному подарку я не радовался так сильно. С гордостью поставил я мою маленькую милую «Филкордию», моего ягнёночка, в комнату и сутки напролёт без еды и питья молотил по ней. «Я хочу стать композитором» - заявлял я всем и каждому.

Мои родители измученно улыбались, постоянное бренчание чуть не довело их до нервного истощения. «Этого достаточно, чтобы играть в кругу семьи,» - считал мой отец - «ты можешь выступать на свадьбах и похоронах, но семью этим никогда не прокормить». Конечно, папа не мог удержаться, чтобы не запустить свой любимый сценарий конца света: «Однажды я зайду с друзьями на вокзал, а там будешь стоять ты, бродяга, со шляпой в руке». Собственно, я должен быть ему благодарен за это, он был для меня мотивационным тормозом. Именно потому, что его не увлекли мои идеи, я был точно уверен, чего я действительно хочу.

В пятнадцатилетнем возрасте мы с моим товарищем Чарли организовали нашу первую группу: «Mayfair». А настоящей группе, разумеется, нужно выступать. Я подошёл к пастору Шульце и сказал: «Послушай, нам нужен на вечер дом церковной общины». Мы продали 300 билетов по марке за штуку. Но перед выступлением нас с Чарли охватила предстартовая лихорадка, и мы так волновались, что вынуждены были зайти в пивную и опрокинуть полтора литра пива. Сам концерт длился 5 минут. Я крепко держался за синтезатор, меня качало, а Чарли блевал за сценой. Мегапровал!

Это Отдать-Всё-Ради-Музыки возымело свои последствия. В школе не было никого, кто учился бы так же ужасно, как я. Стоило мне хоть чуть-чуть нарушить правила, как это сразу бросалось в глаза. 365 дней в году учителя мечтали выкинуть меня из школы. Если у других было по 2 выговора в классном журнале, то у меня было 75: «Дитер швыряет щёткой для обуви в одноклассников», «Дитер ковыряет пальцем в пупке», Дитер то, Дитер это. Каждый день, каждую неделю. Я чаще пребывал за дверью, чем на уроке. Я изводил их всех. «Дитер, сообщи, когда будешь готов отвечать» - говорили мне. А я через несколько минут: «Да, спасибо, я готов». Менее всего я щадил учителя музыки, его я считал наиболее достойным презрения - он не умел играть на фортепиано, не умел играть на гитаре, вообще ни на чём. Ему я не давал вставить ни слова на уроках. В конце каждого полугодия мой дневник был полон плохих оценок. Возможно, так и тянулось бы целую вечность, если бы не один взрослый, который имел право сидеть у нас дома на кушетке и есть бабушкин земляничный торт. Человек, которого я, после всех нулей и ничтожеств на моим жизненном пути, принял наконец-то всерьёз: образованный, сверхумный, профессор, доктор технических наук мой дядя Гейнц. Если Вы удивитесь: мол, откуда взялся такой в семье Боленов? - отвечу: не знаю. Он-то и взял меня в оборот: «Послушай, Дитер,» - говорил он, - «или ты поднапряжёшься и круче всех сдашь выпускные экзамены или будешь работать, как один из тех халтурщиков на стройке у твоего отца - лопату в руки и вкалывай, пока не понадобится врач». Это меня действительно испугало, мне ведь приходилось помогать отцу в работе, и я был уверен: всё, что угодно, только не строительство! Каждый раз после того, как я таскал камни, меня рвало. Физический труд был определённо не для меня, и становиться дегустатором на очистных сооружениях в Эверстене я тоже не хотел. Это было ключевое событие моей жизни, тогда-то я и очнулся. Я начал лицемерно льстить моим учителям, тем, что состояли при партии социал-демократов. Писал в сочинениях фразы типа «я против капитализма» или «война монополизму». Ходил с учителями пить пиво и вдруг стал получать хорошие оценки. Вынужден признаться: я расточал клейкую лесть направо и налево. Помню, как помогал кому-то из учителей вешать дома занавески. Отвратительно, но, тем не менее, «отлично» по немецкому. Бабушка не уставала мне повторять: « Всё, что делаешь, нужно делать на 100% или вообще не делать». Фраза, в которой ужасно много правды! Итак, я использовал целый горшок лести. Почти полкило! А в самой середине этого соуса лицемерия - моя цель: мой учитель д-р Кнаке, среди социал-демократов носивший кличку Важный Вилли, которому я особенно хотел понравиться. С ним я начал ходить на собрания СПД.

Мне казались клёвыми эти встречи, где говорилось о мировой политике, о братстве, и где после восемнадцатой кружки пива все были равны - потому что все были одинаково пьяны.

А представь, что будет, если твои учителя постоянно говорят, что капитализм - дерьмо и эксплуатация, а ты приходишь домой, и в поле твоего зрения попадает отец - декадентный король строителей. Внезапно он стал в моих глазах главным капиталистом и первым, кого нужно ненавидеть, потому что он наживается на эксплуатации других людей. Я стал участником «Молодых Социалистов» при СПД, начал выкрикивать: «Мерседес - дерьмо» и «Погляди на наш дом, он полон бюрократов». Дошло до того, что я взобрался на нашу отвратительную плоскую крышу и водрузил на антенне красный флаг с серпом и молотом. Вечером вернулся со стройки отец, увидел развевающееся полотнище и вызвал меня на «переговоры» в ванную. Дверь была заперта, и я слышал, как мама снаружи кричала: «Нет, Ганс, нет!» Но это, должно быть, была последняя встреча «на высшем уровне» между мной и отцом: Вскоре после учебного переворота последовала перестройка, конец кошмарной эры, начло эпохи «это я, милый Дитер». Случилось это так. Однажды вечером сиде<



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-19; просмотров: 153; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.89.204.127 (0.029 с.)