ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава 9. Фрау Сталлоне или Are You Man Enough?



 

 

И СНОВА МЕНЯ ВЫЗВАЛИ В BMG. На этот раз речь шла о Бриджитт Нильсен, белокурой датчанке супруге Рембо (он же Сильвестр Сталлоне), в которой вдруг взыграли музыкальные амбиции. Она скучала, чувствовала себя невостребованной. Нормальные женщины открывают в таких случаях бутики, Бриджитт хотела петь. Из-за таких же амбиций мир уже услышал пение принцессы Стефани.

Мы договорились встретиться в Лос-Анджелесе. С песней «Are You Man Enough?» в чемодане я взошёл на борт боинга во Франкфурте. Бриджитт встретила меня и Фридерика Габовича в аэропорту с меседесами, с лимузинами - всё по спецзаказу, с телохранителями своего мужа. Она была жутко мила, и к тому же обладала двумя громадными буферами. Между нами возникла совершенно спонтанно симпатия, просто гормоны разыгрались. Не из-за буферов, а потому, что оба мы сделаны из одного и того же материала: много энергии, много драйва, высокая скорость. Всё вжик-вжик, гоп-гоп! Даже для меня её энергии было многовато.

Без долгих раздумий она взяла меня и Фридерика Габовича на съёмки «Полицейские из Беверли Хиллс II». Там она сразу отправилась, как и предписывал сценарий, в ювелирный магазин и очистила её. Жужжали камеры. Она начала опустошать витрину. В это время мы с Фридериком Габовичем сидели в фургоне Бриджитт и попивали холодную колу. Келли, подруга и ассистентка Бриджит, обладавшая точно такими же буферами (я имею в виду, им их сделал один и тот же хирург), самоотверженно заботилась о нас. Больше всего её пришлась по душе моя куртка из двадцати пяти видов джинсовой ткани. Я подарил ей шмотку для укрепления американо-германских отношений, а также как инвестицию в приятное совместное времяпрепровождение.

Бриджитт вернулась в фургон через три четверти часа, покончив с грабежами и стрельбой. Увидела Келли в моей куртке и надулась. Если бы я только знал! Но я быстро утешился: никогда тебе не быть с ней! Она живёт с Рембо! А той, что вместе с Рембо, не может нравиться Болен!

Но Бриджитт была настоящим товарищем. Прошло немного времени, и настроение снова поднялось на должный уровень. Здороваясь направо и налево, весело болтая, мы направились вчетвером к студии, расположенной в нижней части города. По пути Бриджитт без устали рассказывала грязные анекдоты: «Идёт как-то м...к к врачу». Я владел английским ровно настолько, чтобы хихикать вовремя.

В студии моему хорошему настроению нанесли серьёзный удар. Бриджитт попыталась спросить в микрофон «Are You Man Enough?». У меня - ого-го! - мороз по коже прошёл. Её голос был так же тяжёл и холоден, как и цвет волос. Ой-ой-ой, думал я. Ничего себе! Такова уж была Бриджитт, что после съёмок фильма и пения бодрым галопом помчалась дальше.

Ближе к вечеру Слай Сталлоне давал огромную пресс-конференцию в отеле «Беверли-Хиллс». Он продал права на свои фильмы большой компании видеопроката и загрёб много миллионов. Бриджитт, Келли, Фридерик и я сидели за большим круглым празднично убранным столом с видом на пока ещё пустующую сцену. Вокруг нас было ещё полторы сотни журналистов. Дверь отворилась и выплюнула в зал несколько полицейских. Потом ещё несколько. Потом фалангу людей в лаковых ботинках и смокингах. В конце концов появился сам Рембо в костюме, сшитом специально для такого случая, с галстуком-бабочкой, шевелюра прилизана назад. И за ним ещё несколько полицейских. Так сказать, человеческий сэндвич. Такого мне ещё ни разу видеть не случалось. А я, если уж на то пошло? Кроссовки «Адидас» и спортивные брюки. Я сам себе казался недочеловеком. Встретился бы с собой на улице - ни за что бы не поздоровался. Если бы не Бриджитт, меня ни за что бы не впустили, даже если бы у меня было приглашение.

Пресс-конференция скоро наскучила фрау Сталлоне. Тогда как Слай грелся в лучах славы, она подвинула свой стул поближе ко мне и принялась нашёптывать мне на ухо всякие непристойности: «Отгадай-ка цвет моих трусиков!» И то, чего я не знал, и о чем она мне раньше не рассказывала: её брак бился в последних конвульсиях. Но меня смутило то, как откровенно и просто она рассказывала: «Слай вечно меня обманывает... диван... застукала... эта шлюха... даже не потрудилась прикрыться!» И дальше в таком же темпе: «Слай и все его частные полёты!... все его траханные приятели... дикие вечеринки... полёты по стране... Сан-Франциско!» Она была разочарована и лишь из-за этого баловала себя дорогими игрушками.

А я просто сидел рядом и бормотал «ох!» и «ух!», как вдруг Бриджитт вытащила из сумочки помаду и быстро намалевала что-то у меня на лбу. Фридерик Габович, увидя это, направил на меня объектив своей камеры. Я спросил: «Что там написано?» И Фридерик продиктовал нарочито медленно: «F-u-c-k-m-e»

Бриджитт отнюдь не понравилась идея с фотографией, но Фридерик успокоил её: «Не бери в голову, Бриджитт, фотографию я оставлю себе на память!» Причём фото, разумеется, появилось в следующем выпуске «Браво».

После выступления - я думаю, Слай устроил его, чтобы хорошенько заправиться со своими приятелями, я привёл Бриджитт и Келли в мои апартаменты, где мы и продолжили нашу вечернюю программу. Дамы принялись злоупотреблять мной. Сперва Келли ласкала Бриджитт, потом Бриджитт меня, а потом мы трое друг друга. Но мой девиз звучит так: никогда не заводи романа ни с какой музыкантшей. Хотя, прослушав Бриджитт в студии, я понял, что хорошей певицей ей не быть, но девиз есть девиз - ни с какой музыкантшей.

Обе дамы расстегнули пояски халатов, всякие интересные игрушки они принесли заранее. Могу наверняка сказать одно: я никогда ещё не видел столь красиво сложенных женщин. Но вместе с тем мне стало страшно. Ауэ, думал я, если сейчас войдёт этот Рембо, он снимет с тебя шкуру и пустит её на ботинки!

Я постарался поскорей улизнуть и переждать в баре. Когда небо воздух снова был чист, я вернулся в свои апартаменты и несколько часов пролежал без сна. Меня бросило в жар, когда я лишь пытался представить себе, что было бы, если...

Следующим же рейсом я улетел из Лос-Анджелеса, не записав ни одной песни. А «Are You Man Enough?» я отдал нашей железобетонной отходоперерабатывающей машине C.C. Quetsch.

 

 

Глава 10. Blue System или краснокочанная капуста и рулеты.

 

 

MODERN TALKING БЫЛ МЁРТВ. После карамельных парусиновых кошмаров, блеска для губ и всего прочего, мне до поросячьего визга хотелось снова стоять на сцене, как настоящему мужчине. Мне нужен был новый, рокерский имидж. Мне хотелось, чтобы звучало дьявольски, чтобы мои песни звучали жутковато и мистично. Я пытался петь на октаву ниже и сильнее хрипеть. Так я записал «Sorry Little Sarah», песню в стиле самбы, которая, собственно, была придумана для Modern Talking и всё ещё лежала у меня в ящике стола.

С этой демо-записью и идеей создания новой группы я поехал в Берлин в BMG. Мне уже давно пришлось почувствовать, что Томас был самым популярным из нас двоих, а обо мне совсем позабыли. Поэтому я не питал особых иллюзий насчёт того, что меня ожидало. Энди, Блуме, Мейнен - все лишь головами помотали. «Слушай - сказали мне - отдай эту песню продавцу кошачьего корма, этому Лео Зайеру. Он как раз ищет новую песню после своей «When I Need You». Обиженный до глубины души я вернулся в Гамбург.

Луис, моё испанское тайное оружие, который после сотни лет жизни в Германии говорил по-немецки так, будто только-только приехал в гости из Испании, оказался единственным, кто меня поддержал: «Нье дай себя покорррить, Дитеррр! Начальо положено - пол-делла сдельано. Разве я не зснаю, что прроисходит? Взможно, Томазсу видней! Давай зсделаем новый проект, с новыми музыкантами. Да, мы созсдадим новую гррруппу! Которрая будет петь твои песни, ни один чельовек ничего подобного ещё не писал.

Я не всё разобрал, что он говорил, но в целом мне понравилось. Для меня было логичным, что раз Томас Андерс заработал два миллиона, мне тоже нужно получить хотя бы один.

 

Монти.

 

Взбешённый, с привычной резью в животе, я полетел в штаб-квартиру BMG в Мюнхене, чтобы выложить начистоту, что я обо всём этом думаю. Они сидели там все, важные шишки и адвокаты, устроив задницу на мешке с деньгами, которые им не принадлежали.

«Я хочу денег! Я хочу миллион!» - требовал я.

А они все качали головой и говорили - нет, нет, нет. Два часа прошло в бесполезных переговорах, результат - ноль. Для обсуждения вдруг поднялся шеф BMG в Германии - грандсеньор с платочком в кармане пиджака, из того рода мужчин, что всегда готовы помочь перейти старушке на другую сторону улицы, а молоденьким девушкам - в его постель. «Слюшайтте, мы дадим малшику денег. Думмайю, на этом обссуждйение законшено». Я никогда не забуду Монти, того, как он бросился мне на помощь, когда никто больше за меня гроша ломаного не дал бы: «Нет, подумат толькьо! Погльядите, чего он сумьел добиться. Говорью вам, вы ешчо увидите! Давайте, за работу!»

После этого решающего слова остальным пришлось согласиться и, скрипя зубами, подписать контракт. «И как должно называться это новое счастье?» На такой вопрос я не рассчитывал. Господи Боже, подкинь мне какую-нибудь идею! В поисках вдохновения я оглянулся. Меня озарило при виде заклёпок собственных джинсов. Там было написано «Blue System». Так получилось, что «Blue System» начала спонсировать «Blue System», и я переоделся из спортивок «Адидас» в драные джинсы.

Несмотря на все препоны, на все тормоза и прочие препятствия, «Sorry Little Sarah» вместе с моим хриплым голосом сразу же заняла тринадцатое место. Я снова доказал всем! Но теперь удивление было намного больше. Я избавился от своих кошмаров, скинул свой балласт. Сразу почувствовал себя лёгким и свободным. Боли в животе и язва желудка - награды за работу в Modern Talking исчезли бесследно. Я снова мог сосредоточиться на том, что интересовало меня сильней всего - на достижении успеха. Я выучил уроки и заплатил вовремя за обучение. И теперь я не нуждался в менеджерах и советчиках, чтобы спросить: «Хорошо будет, если мы теперь поедем в Англию? А как это - отправиться в турне?» У меня была лучшая музыка и тексты - мои собственные, лучший продюсер - я сам.

 

My Bed Is Too Big

 

Для съёмок «My Bed Is Too Big» я отправился с моей группой и с Энди в Шлепптау, в Калифорнию в индейскую резервацию. Первую ночь я провёл там, где и всегда, когда приезжал в Лос-Анджелес - в отеле «Беверли Хиллс». Здесь мне перебежал дорогу Франк Эльстнер, который мне всегда был очень симпатичен. И ещё он был потому полезен, что был королём «Wetten dass..?». И теперь я хотел проверить мои шансы, выступив у него с Blue System.

«Ты не мог бы представить нас в твоей передаче?» - допытывался я у Франка. И пытался приманить его, расписывая яркими цветами наш ударный клёвый видеопроект: «Слушай, Франк! Шик, блеск, Лас-Вегас! Клёвые люди! Мега-бюджет и суперрежиссёр! Это будет мега-хит! Лучше просто не придумаешь. Да, кстати, мы снимаем на шестьдесят шестом шоссе».

«Н-да, гм, может быть» - как всегда уклонился от ответа Франк. А потом переспросил: «66 шоссе? Ого! Тогда захватите побольше воды! Там очень сухо, только пустыня, скелеты и сухой кустарник. Будьте осторожны!»

Мы были горды собой и с нетерпением отправились в путь в сопровождении пяти фургонов. В багаже - множество канистр с водой и уважение к пустыне. Я представлял себе, как мы вечерами, подобно скаутам, будем разводить костры. Но едва мы добрались до пустыни, как пошёл дождь. Дождь с ураганом, готовый смыть всё. От него можно было спастись только на паркинге. Там мы и увязли. Все наши брюки, ботинки и футболки не высыхали несколько дней. Нас застигло наводнение. Я как наяву слышал слова Франка Эльстнера: «Возьмите побольше питьевой воды, парни!»

Каждый божий день мы с режиссёром советовались, не покончить ли с этим свинством. Потому что съёмки без дождя сожрали бы кучу денег. Потом, спустя неделю, солнце снова выглянуло.

После такой походной жизни я выглядел бледным и усталым. «Эй, я вас ещё удивлю! - пообещал я своей команде - сегодня к вечеру Боленский загорит так, будто его поджарили!» С этими словами я полез на крышу фургона. Я улёгся на спину, чтобы загореть, пока мы медленно раскатывали туда и сюда по пустыне в поисках подходящего места для съёмки.

Но когда ты едешь со скоростью 60-70 км/ч и ветер дует в лицо, то не замечаешь, как стало жарко и как сильно печёт солнце. Когда я через несколько часов спустился вниз, то был не чёрен как уголь, а красен как огнетушитель. Энди сказал мне: «Погляди, как ты выглядишь! Как настоящий индеец!»

Это был ужаснейший загар в моей жизни. Всё лицо покрылось гнойниками. Чтобы хоть как-то снять видео, меня вымазали килограммами тонального крема, а камера не снимала меня вблизи.

Но зато «My Bad Is Too Big» добился ещё большего успеха, чем «Sorry Little Sarah» - десятое место и полгода в чартах.

 

Марвин.

 

После того, как я не меньше миллиона раз спел среди кактусов в пустыне «My Bad Is Too Big», мы с Эрикой сделали ещё сыночка Марвина Бенджамина. Мы рассчитывали, что ребёнок родится где-то в конце января 1989 года. В начале декабря в очередной раз Эрика решила принять ванну и при этом упала. Но мы ничего такого не подумали.

За три дня до рождества мы лежали в постели, и вдруг простыня под Эрикой стала мокрой. Она решила - отошли воды. В это раз ей вовсе не хотелось мчаться в клинику таким галопом, потому она принялась в темноте собирать сумку. В ванной она включила свет и увидела, что за ней тянется красный след: кровь. Она пронзительно закричала: «Дитер! Дитер! Дитер! - всё время только - Дитер! Дитер! Дитер!»

Я в ужасе проснулся. Она сидела на полу и плакала от страха. И при этом дрожала всем телом, будто её било током. «Вставай, Эрика! Всё будет хорошо! Не плачь! Мы сейчас вызовем врача!», я пытался успокоить её и набирал дрожащими пальцами номер клиники.

Женщины ведут себя в таких случаях иначе, чем мужчины. Женщины пугливы как серны, которые замирают на месте при виде фар и гибнут под колёсами. И если ты мужчина, то должен подавить в себе панику и спокойно сказать: «Тебе не надо бояться! Подожди, успокойся. Мы сделаем так-то и так-то!» Она была уверена, что потеряет ребёнка, причём по частям.

Прибыла больничная машина. Мне пришлось запереть Марка, которому было уже три года и который всё уже понимал, в кухне, чтобы он не видел крови. Тем временем санитары уложили Эрику на носилки и спешно увезли в клинику.

Я остался дома, так как не знал, что делать с Марком. Едва за Эрикой и врачами захлопнулась дверь, я позвонил матери и разрыдался в телефон: «Ребёнок мёртв! Ребёнок мёртв! Ребёнок мёртв!»

А в клинике тем временем проводились роды. Врачи извлекли абсолютно здорового младенца, который испуганно таращил глаза, потому что его вытащили так рано и грубо из его тёплой тёмной пещеры. Он весил не много, и пальчики у него были совсем тёмными. Марвин был самым прелестным ребёнком на свете. Все говорили, что он просто маленький Дитер, отчего я чрезвычайно возгордился.

Эрика провела рождество в клинике, а мои родители приехали, чтобы помочь нарядить ёлку. Я никак не мог найти игрушки и купил в супермаркете килограммы мелкой мишуры. Когда Марк через неделю поехал в клинику, чтобы посмотреть на своего маленького братика, то пожаловался Эрике: «Знаешь, мама, у нас на ёлке везде висела паутина. И гусь у бабушки подгорел». Это был замечательный праздник.

 

На здоровье!

 

Наша группа стала получать жутко много запросов от иностранных организаторов концертов, в числе прочих - от КГБ, который держал под своим контролем все заграничные группы, прибывавшие в СССР. Наше первое турне по европейской части Союза состоялось летом 1989 года и длилось 6 недель. Со мной обходились как с Папой Римским. Десять дней подряд мы выступали на Олимпийском стадионе, каждый день по два концерта, на каждом по 35 000 человек. Итого мы играли для семисот тысяч поклонников.

В следующем турне в том же году я получил орден «Герой русской молодёжи». В одном из московских музеев был установлен экран, на котором целый день крутили только мои видеоролики. Ты, должно быть, и впрямь велик, если тебя уже показывают в музее, думал я. Меня даже показали в выпуске вечерних новостей.

На главных московских магистралях - Ленинском проспекте, проспекте академика Сахарова висели баннеры с моим именем. А поскольку фамилия Болен, если написать её кириллицей, означает «больной», люди читали «Дитер болен». Но благодаря радио и телевидению они могли успокоиться, у меня ничего не болело, и я выступал.

В Ленинграде мы выступали на футбольном стадионе перед сотней тысяч человек. Внизу, на гаревой дорожке, предназначенной для выступления атлетов, тоже были фанаты. Я взобрался под самую крышу, чтобы помахать толпе. Женщины кричали на ломаном английском: «Дитрр, Дитрррр - и так далее, с 24 «Р» - wig me please!»

Это переходило всякие границы, что верно, то верно. Как и везде заграницей, я ощущал себя послом Германии. А мне ещё отец внушал постоянно: «Дитер, ты же не бугай! Ты не обязан осчастливить всех девушек».

Нас постоянно окружало огромное количество телохранителей. Я считал это смешным, абсолютно излишним. Пока мы однажды не заметили, что имеем дело не столько с ликующими фанатами, сколько с толпой, которая пытается пробраться к заграничной европейской рок-группе через все преграды. Во время какого-то выступления лимузину пришлось подъехать прямо к сцене. Нам надо было пройти до него от сцены 10 метров. Охранник был занят только мной, заслонил своим телом. Остальные члены группы были покинуты на милость бушующей толпы, бедолаг просто затолкали.

Я начал исполнять первую песню. Девчонки из подпевки взвыли. Должно быть, мир сошёл с ума. «В чём дело?» - спросил я в перерыве между песнями. «Они к нам под юбку лезут!» - объяснила одна. Да уж, этого мне не нужно было знать. Спокойствие сразу улетучилось. Значит, с этой мини-юбкой так просто справится? Я был крайне шокирован, боялся не довести концерт до конца и за оставшиеся два часа ни разу не обратился к фанам.

Они очень вспыльчивы, эти русские. Но было также немало прекрасных моментов. Что касается отношений внутри группы, в это время они были идеальны. Все были друг другу лучшими друзьями. Перед каждым выступлением - у нас с Томасом никогда так не было - мы часами сидели вместе и рассказывали друг другу всякую чушь. Майкл, барабанщик, занимался прежде терапией для инвалидов. Ахим работал учителем. И все рассказывали понемногу о своей жизни, в этом и состоял динамизм группы, чувство сплочённости, мы и впрямь были одной командой.

С самого начала наибольшей проблемой являлась еда. Мы шли всей группой в ресторан, и нам подавали огромное меню из тридцати блюд. Но стоило сказать: «О'кей, дайте-ка мне свиную отбивную!», как официант отвечал кратким: «Нет!» А если скажешь на это: «Не страшно. Тогда я возьму фрикаделек», снова следовало краткое: «Нет!» Прошло немного времени, и мы поняли, что изо всех этих прекрасных блюд, представленных в меню, не было ничего. Зато имелись в избытке огурцы, помидоры и иногда «цыплёнок по-киевски», своеобразный пирог. Когда режешь его ножом, оттуда брызжет струя маслянистой дряни.

Я знаю, что некоторые подумают: ха! - избалованная поп-звезда с жиру бесится. Но мы и впрямь голодали. Сбросив около пяти кило, я позвонил своей экономке, умоляя: «Пожалуйста, пришли чего-нибудь перекусить!» Но чтобы позвонить, мне пришлось за неделю сделать заказ. Мне было сказано: «Вы можете вести телефонные переговоры в ночь со среды на четверг с 2:34 до 2:35».

Экономка выслала мне готовые замороженные продукты, по 4 марки за штуку, которые я мог получить в аэропорту: краснокочанная капуста, рулет, биточки по-кёнигсбергски, лапша с соусом. Всё было упаковано в картонные коробочки, для приготовления достаточно было бросить продукт на 5 минут в кипящую воду. Уничтожено было всё до последней котлетки. Над последней коробочкой стояла группа в полном составе и вопрошала, можно ли им полить хлеб моим соусом. Декораторы и менеджеры тоже припёрлись, чтобы понюхать в последний разок. Наконец, мы отправили на поиски провианта наших охранников (Так случилось, что все они были поляками). Секъюрити вернулись, неся под мышкой несколько неощипанных дохлых кур. Я предпочёл бы никогда не знать, где они их взяли.

Как только мы покинули «Метрополи» Москвы и Ленинграда, к вечной проблеме пропитания добавилась ещё одна - жильё. Не было гостиниц. КГБ, наш друг и помощник, исправляло недостатки, как могло, нас размещали на правительственных дачах. Здесь в порядке вещей были бильярдные, кинозалы и сауны, которые для нас топили старушки из обслуги. Мы раздевались, они забирали наши шмотки. Потом нас избивали ветками, чтобы кровь быстрее текла по жилам. А когда мы выходили, могли попить чайку из самовара.

В маленьких городках бывали проблемы с электричеством. И тогда от шести до восьми часов вечера - как раз столько длились наши концерты - на всех улицах царила мёртвая тишина. Электричества не хватало, чтобы осветить и кабинеты высшего начальства, и наш стадион. В другой раз мы летели «Аэрофлотом», и на высоте 11 000 метров отказал реактивный двигатель. Мы приземлились на каком-то поле. За ночь от нашего самолёта провели асфальтовую дорогу, чтобы мы могли добраться до сцены. Россия - это настоящий рок-н-ролл.

Я не уставал поражаться жестокости элитных армейских подразделений - до восьмидесяти человек в чёрной униформе с резиновыми дубинками избивали наших фанов. Они выбивали зубы или ломали носы, если кто-нибудь не следовал их указаниям. Когда концертный зал пустел, в это время можно было разглядеть на полу лужицы крови. Дошло до того, что я пригрозил уйти со сцены, не доиграв концерт. «Запомни! - сказал я бабе из КГБ, которая вечно торчала возле нас на сцене и синхронно переводила, - если они не перестанут избивать мою публику, я уйду!» Она быстренько побежала к одному из своих начальников в чёрном костюме: «Vnimanije! Esli vy ne srazu perestantje izbivatj auditorii, ja nemedlenno budu prervatj koncert!» В этот раз помогло. Но на следующем же концерте мы столкнулись с той же самой проблемой.

Моими большими поклонниками были Михаил Горбачёв и его жена Раиса. Случайно я встретился с ними в 1998 году на вручении Viva -»Compet» в Кёльне, где я получал «Lifetime Achievement Award» за Modern Talking. Они тусовались в углу с большой свитой, в рядах которой был Оскар Лафонтен. Он едва не лопался от гордости, что находится рядом со столь высокими гостями, и не удостоил меня ни одним взглядом. Другое дело Горбачёва. Она увидала меня, подошла и крикнула восторженно: «Dieter, ljublju Vas!» А потом обняла по-матерински и долго трясла мою руку. Теперь и для Оскара я стал достаточно важной персоной. Он усердно пожал мою руку. «Eto dlja menja bolschaja tschest, schtoby Vy vystupaete v Kremlje! Vascha muzika mnje otschen nravitsja» - вставил старина Горби.

Великие события были обычным явлением во время наших гастролей в ГДР. Государственное концертное агентство возглавлял Цальман. До сих пор во всех турне по Восточной Германии он сопровождает меня. Этот человек очень быстро усвоил, что такое капитализм: сейчас Цальман раскатывает на Мерседесе, имеет дом в Испании и держит под своим контролем Дрезден, Лейпциг, Берлин и Росток.

Люди из советской зоны были моими самыми верными фанатами. Я мог быть уверен, они оттягивались по полной, когда мы начинали играть. Это те самые люди, что сейчас на моих концертах занимают первых три ряда. Мне достаточно лишь разок взглянуть, чтобы сказать: «Ага, вон слева, вон там сидит тип с окладистой бородой. И вон, справа! Он приходит уже в тридцатый раз». Настоящая преданность. Мне становится хорошо, когда я вижу их на своих концертах.

Мне платили в восточных марках, и проблема состояла в том, что восточные марки нельзя было обменять на западные. И ничего нельзя было поделать: или ты играешь за ост-марки или вообще не играешь. Но что делать с такой кучей бесполезных бумажек? Первая идея: купить мейсенский фарфор.

Продавцы были очень любезны: «Никаких проблем, господин Болен, Вы получите фарфор через 12 лет». План номер два: купить «блютнеровский» концертный рояль: «Без проблем, господин Болен, Вам придётся подождать всего лишь 16 лет». В конце концов я подарил все деньги фанатам: «Кто ещё хочет? У кого ещё нет?» Когда стена пала, я сам себя бил по заднице - теперь деньги можно было обменять в соотношении 2:1.

 

Матиас Рейм.

 

Ещё в самом начале успеха Blue System я обнаружил, что у меня имеется подражатель. Всё чаще бывало, что я, листая журнал, говорил: «Эй, глянь-ка, это же я!»

А потом приглядывался повнимательней и думал: не, это всё-таки не я.

Моя пиратская копия, так сказать, клонированный Дитер, был на 10 сантиметров ниже меня ростом. Такая же причёска, наверное, крашенные волосы, такие же шмотки, гримм. Имя мутанта было Матиас Рейм, по прозвищу Маца.

На обложке своего первого сингла «Verdammt, ich lieb dich» («Чёрт побери, я тебя люблю») Маца обладал бородкой и был темноволос. А потом он сцапал моего визажиста, Марго Шейерманн, по прозвищу Маго. Когда Маго готовила меня для фотосъёмки, грим состоял в первую очередь из психологии: «Эй, хорошо выглядишь! Какой загорелый! Что же тут гримировать, Дитер?» Ну и, может, втирала немного геля в волосы. Готово! Надо заметить, что фотосъёмка для меня - одна из противнейших сторон этого бизнеса. Я захожу в фотостудию с соответствующей миной и здороваюсь с визажисткой. У неё должны быть чуткие пальцы, чтобы я подготовился, и со мной можно было нормально работать. А Маго достигала такого же результата своим «Эй» и каплей геля.

А с Матиасом всё было наоборот: она замазывала его гримом, закрашивала его личность, его имидж медвежонка. Красила ему пряди как жиголо, велела отрастить волосы и купила приличные шмотки. И дублёр Болена готов. Я расценил поведение Маго как государственную измену. А так как она ещё много чего умела, можно представить себе моё разочарование, когда она открыто ушла к Матиасу.

Со времени взлёта «Verdammt, ich lieb dich», которая потеснила с первого места «Nothing Compares 2 U» Sinead O'Connor, Матиас возгордился и стал считать себя великим: во-первых, он знал всё, а во-вторых, знал лучше всех. И, в-третьих, он имел наглость подкарауливать меня за кулисами ежегодного ZDF-хит-парада и разговаривать со мной с дружеской фамильярностью. Я должен был петь там «Lucifer», честно признаюсь, против Матиаса с его «Verdammt, ich lieb dich», 16 недель на первом месте, я был дохляком.

«Эй, послушай - заявил он, будто бы очень обо мне волновался - я тебя не понимаю! Почему ты продюсируешь таких идиотов, как Рой Блек? Ты и впрямь должен делать всё и за всех? Я бы так не смог».

На это я ответил: «Знаешь, Матиас, в чём же, собственно, наше отличие?»

А он: «Не, я не знаю».

Я: «Примерно в ста тридцати миллионах проданных пластинок».

А Матиас, как карликовая такса, что всегда стремится облаять собаку повыше себя: «Ну конечно, и музыки такой мне тоже никогда не написать».

У меня лопнуло терпение: «Знаешь что? Побеспокойся-ка лучше о своём собственном мусоре! И если ты и взаправду такой великий композитор, каким себя считаешь, попробуй написать что-нибудь для других! Посмотрим, как у тебя это получится!»

Вот так слово за слово, так что Маго пришлось встать между нами, пытаясь не допустить, чтобы я и моя переводная картинка избили друг друга. «Уберите этого идиота подальше от меня - я был в ярости - иначе за себя не отвечаю!»

На этом месте можно поставить точку в рассказе о Маттиасе Рейме. Я не могу вспомнить ничего достойного внимания, разве только то, что Маго стала фрау Маца, а Маттиас после своей «Verdammt, ich lieb dich» был продюсером ещё пяти разных музыкантов, и все пятеро его усилиями благополчно заглохли.

 

 





Последнее изменение этой страницы: 2016-06-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.221.159.255 (0.043 с.)