Глава 3. Посудомойки и носители париков или как я делал карьеру. 





Мы поможем в написании ваших работ!



ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава 3. Посудомойки и носители париков или как я делал карьеру.



 

 

ПОСЛЕ АННЕГРЕТ БЫЛА ЭРИКА ЗАУЕРЛАНД. Точнее говоря, Эрика Вильма Эмма Фрида Зауерланд. Зауерланд, так Зауерланд. Вообще, Эрика была похожа на Дженифер Лопес. В том смысле, что на задницы обеим можно ставить бокалы для ликёра.

С Эрикой я познакомился так же, как и с Аннегрет, на дискотеке, в клубе Гёттингенского афро-азиатского общежития, который студенты между собой ласково именовали «обезьянником». В противоположность всяким там супер-пупер заведеньицам города, в которых уже тогда, в 1974, стакан Колы стоил 8 марок, здесь можно было оттянуться за небольшие деньги. Об этом я узнал от моих однокурсников. Собственно говоря, я договорился встретиться с другой девушкой в другом клубе. Но так как я пришёл несколько раньше и не хотел зря торчать у входа, то решил воспользоваться случаем и заглянуть в «обезьянник».

Ступеньки вели вниз, в полумрак клуба. Из глубины неслись «Supersticious» Стива Вондера и «You are the First, You are yhe Last» Барри Уайта. Конечно же, я сперва направился к стойке, и оттуда принялся изучать имевшихся в наличии дам. Позади меня, слева в углу у стойки я обнаружил девушку с чёрными волосами и бокалом шампанского в руке - Эрику.

«Ты хочешь со мной танцевать?» - начал я. Она сказала да. Я, было, развернулся, чтобы идти на танцпол, совершенно счастливый, что так легко нашёл себе пристань, как вдруг она пошла на попятный: «Не, я всё-таки не хочу». Причина проста, как апельсин: она не знала, куда девать бокал.

«Эй, что за чепуха?»- возмутился я. Вот так мы повздорили в первый раз, будучи знакомыми не более десяти минут. Неплохой способ завести разговор. Так прошло два с половиной часа, в течение которых мне приходилось изображать из себя крутого парня, потому как эта дама вовсе не собиралась верить каждому моему слову. Я считал так, она считала по-другому. Я говорил одно, она - совсем другое. Когда я попытался воодушевить её моими мечтами о деньгах и карьере, Эрика заявила: «Только всякие ублюдки покупают крутые тачки».

Наверное, я просто снова не смог удержаться при виде женщины, которая меня дразнила. Это столкнулись два мира, две абсолютные противоположности. Мой отец был самым сильным, самым главным, королём строителей. Её отец был пастухом, который после аварии с мотоциклом давным-давно лежал на кладбище. Мои родители, которые заботились о том, чтобы я окончил гимназию и учился дальше. Эрика, оформительница витрин в Карштадте, которой после восьмилетней школы пришлось отправиться зарабатывать деньги для младших сестёр. Мои мечты были моими крыльями, в будущем я видел мой шанс. Она доверяла только тому, что держала в руках. Она не позволяла своим мечтам подниматься выше багетов, которые украшала.

Но вместе с тем у нас было нечто, что нас объединяло, огромный общий знаменатель: наша оппозиция. Мы были против всего, даже против нас самих.

В тот вечер она вдруг сказала: «Я хочу домой». Её каморка мне понравилась: крохотная, очень уютная. Только запах раздражал меня: «Здесь воняет птицами»- подметил я. «Да, верно» - подтвердила она.

Эрика до ужаса обожала птиц, у неё было около двадцати зебровых зябликов, которые, весело и бодро чирикая, порхали от шеста к шесту. Настоящий друг всех животных. Но настоящим хитом оказались постер Мохаммеда Али, висевший в туалете и раскладной диванчик, на котором мы некоторое время спустя выяснили, где же у Мохаммеда находится Али.

Это вовсе не значит, что я был в ней уверен. Следующая встреча была назначена из тактических соображений на моей территории, в моей квартире в Росторфе, в десяти километрах от Гёттингена. Опыт делает умнее: связанные с Энрике реликвии я заранее спрятал в подвале - таков был план А. План Б - сбренчать для Эрики что-нибудь на гитаре. Испытанным средством были душещипательные песни а-ля «The House Of The Rising Sun». Голосом я страдал вместе с песней.

 

«...only pleasure he gets out of life, is hoboin' from town to town..».

 

- когда вдруг быстрый взгляд сказал мне: моя публика лежит с приоткрытым ртом на диване и спит. Я был шокирован до глбины души, однако же, сделал выводы. Вместо того, чтобы держаться в стороне от Эрики, как от женщины, ни черта не понимающей в моей музыке, я вычеркнул песню из своей программы по соблазнению прекрасных дам.

Нас действительно нельзя было считать образцовой парой. Главной причиной этого являлись наши постоянные ссоры. Правда, они были несколько односторонними, потому что я женщин такого рода обходил за версту. Никто не смог бы углядеть, с какой скоростью я убегал. Ссоры Эрика устраивала бешеные, казалось, она состоит сплошь из одного темперамента: «Стой, где стоишь, подлый обманщик!» - крикнула она и швырнула как лассо табурет от моего органа «Hammond». Что-то просвистело в воздухе, и следующим, что я смог отчётливо увидеть, был рисунок на ковре в гостиной. Удивительно, что за голова, которая всё это может выдержать - на этот раз она была разбита, как яйцо за завтраком. Эрика запихала меня на переднее сидение моего горчичного «Гольфа», я прижимал носовой платок к кровоточащей макушке, так мы добрались до клиники Alt-Maria-Hilf. Там я обзавёлся белым тюрбаном, какие носят мусульмане, и когда на меня наматывали бинты, громко и демонстративно стонал: «Ааа!». Эрику мучила совесть, и она знала, что придётся просить прощения. «Мне жаль,» - защищалась она - «но откуда мне было знать, что табурет сделан из стали?» Надо же было до такого додуматься! Мы вернулись домой, и я со страдальческой миной уселся на диван. Я решил дать ей поухаживать и побаловать меня. Эрика подложила мне под голову подушку. Ура! Когда я мягко указал на то, что моей кухне не повредила бы рука, способная навести порядок, она ответила лишь: «C какой стати? У меня тоже есть кухня». Эрика действительно не была ласковой кошечкой. Нужно было быть осторожным, иначе она давала почувствовать свои коготки. Если бы я познакомился с ней в ольденбургские времена, история закончилась бы довольно быстро. Но это был Гёттинген, чужая страна. Мне нужна была союзница, я чувствовал себя одиноким, всеми покинутым, мне нужна была близость. Я не отношусь к тому типу мужчин, которые прекрасно могут прожить без знакомств и женщин - в противоположность Эрике: ей никто не нужен, она прекрасно может разговаривать 5 дней в неделю со своими зябликами. По крайней мере, я так думал. Она обладала внутренней силой, которую я искал, но которая лишала меня уверенности в себе. Тогда я не дарил ей столько внимания, сколько она заслуживала: да, я хотел её, но моё сердце было всё ещё несвободно. Собственно говоря, там не было места для кого-то нового. Там пребывали боль и тоска по Энрике. Но Эрика не требовала многого в эмоциональном плане. В ней я видел возможность убежать от самого себя. Мой билет на свободу.

Так мы встречались первый месяц, второй, третий. Когда шестой месяц подошел к концу, я обнаружил в себе нечто, напоминающее чувства. Не бушующее пламя, а скорее спичка. И с каждым днём, когда я глубже проникал в душу Эрики, она нравилась мне всё больше: её неловкость, её честность, её «с глаз долой - из сердца вон». Я играл роль очаровательного парня: когда звонил, накрывал голову подушкой. В дверной глазок Эрика могла видеть только красные маки наволочки. А если она бывала этими выходками удручена, я усаживался в её огромное красное кресло-качалку и, раскачиваясь, пытался поймать подругу. По крайней мере, она думала, что это так. Правда заключается в том, что я качаюсь на любом стуле, на котором сижу и за всю жизнь падал со стульев не менее пятисот тысяч раз. Так, дурачась, я проник в её сердце.

По уши затраханный, я разъезжал по выходным со своей группой по свадьбам и похоронам. Со временем я поднял цены с пятидесяти марок за выход до двухсот пятидесяти. За такие деньги мы исполняли «Sugar Baby Love» Rubettеs, «Seasons In The Sun» и целую кучу свеженькой «Аббы». Вместе с тем проходили испытание мои собственные композиции. Эрика сопровождала меня на все концерты в качестве оруженосца и девочки на побегушках. Правда, она до сих пор не понимала ни моей музыки, ни моих карьерных планов, но, тем не менее, она поддерживала меня и была со мной. К сожалению, могло случиться так, что она, в то время как я красовался на сцене, смертельно скучала за кулисами. По этой причине во время концерта в гёттингенском манеже она сорвала со стены огнетушитель и залила всё помещение пеной. Согласно девизу: не только он, я тоже. Шутка стоила мне месячного заработка, мне пришлось сразу же выписать чек. Кислота проела дыры в ковре.

Но именно за это я её и ценил. Я подарил ей платиновое кольцо с капелькой золота на нём, стоимостью в два концерта и добавил глубокомысленное: «Кольцо - это ты», написал я на открытке «а капля - это я». Под девизом: так я забрёл в твою жизнь.

Годом позднее, мне был 21 год, мы поселились на первом этаже многоквартирного дома в Гейзмаре, неподалёку от университета. В квартире всегда стоял неприятный запах, потому что канализация в доме была ни к чёрту, но зато у нас были прекрасные новые обои. Даже в том, как мы их клеили, проявилась наша непохожесть: я наклеивал полосы, а Эрика шла сзади и отскребала их, потому что, как ей казалось, полосы шли вкривь, вкось и волнами отставали от стены. Могу откровенно признаться: когда речь заходит о декорировании или украшении, выясняется, что у меня две левых руки. Вообще же, что касается работы по дому, я придерживаюсь классического разделения труда. Я охотно наколю дров, остановлю на полном ходу несколько грузовиков или завалю медведя. Зато избегаю вытирать пыль и мыть посуду. При вытирании пыли никогда не могу определиться, с чего же начинать. А мытьё посуды, по-моему, совсем уж не мужское занятие. Я скорее куплю новый фарфоровый сервиз, чем возьмусь за воду, «Prile» и натяну резиновые перчатки. К тому же у меня аллергия на резину, абсолютно на все вещи из этого материала.

Мы с Эрикой играли в жену и мужа, она готовила, я учился. Универ, сочинение музыки, выступления с группой - это доконало меня. Впервые со времени моей половой зрелости сидел я, милый и послушный, каждый вечер с одной и той же женщиной и, сидя на диване, уплетал солёную соломку. Через 5 с половиной лет, на семестр раньше, чем положено, я приступил к сдаче выпускных экзаменов. Устные экзамены по основным предметам были открытыми, нужно было сидеть там в чёрном костюме и при галстуке, а однокурсники смеялись над несчастных мучеником. Моим первым устным экзаменом был «Организация и управление», самый любимый предмет, вёл его мой любимый профессор: я вошёл в аудиторию, подготовился - супер, был уверен в себе целиком и полностью и не знал ровным счётом ничего. А всё из-за какой-то идиотской сноски в сраной книжке этого самого профессора. Но, ради всего святого, кто же читает напечатанное мелким шрифтом? Со вторым вопросом я тоже схалтурил. В конце концов экзамен закончился, и я вышел, имея в кармане четыре с минусом. Почти провалился, вот здорово! «Мне никогда больше не сдать ни одного экзамена» - думал я. Чуть не умер от страха, мне казалось, что мир рушится. На следующий день я отправился на экзамен, который ненавидел больше всего на свете, подготовился я отвратительно и вышел из аудитории с единицей. Хоть я до сего дня не понял, как же это получилось, но если сейчас, 15 лет спустя, мне снится кошмар, и я просыпаюсь, весь в поту, то это значит, что я провалился на экзамене, потому что снова забыл прочитать сноску.

Весной 1978 года, когда Vadder Abraham со своей «Песней неряхи» обрушился на нацию, я оказался вдруг проэкзаменованным, дипломированным, аттестованным торгашом и не имел ни малейшего понятия, как быть дальше. Я всё ещё лелеял свою мечту о большой музыкальной карьере, но все мои демо-кассеты приходили с негативным ответом. С другой стороны, мои родители, которые желали, чтобы я вернулся в лоно семьи и управлял бы фирмой в Ольденбурге. Для этого они, собственно, и отправляли меня учиться. И к тому же я нуждался в финансовой независимости, в чём-то прочном. Я написал 2 заявления о приёме на работу, одно в Эмден, другое в Гамбург, получил два согласия и подписался под двумя трудовыми договорами. Безопасность прежде всего. Я пытался обмануть время, хотя сам себе не решался признаться в этом. Обе фирмы приняли бы меня с радостью, мой расчёт оправдался: дело в том, что во время учёбы я выбирал самые нелюбимые предметы, те, которые совершенно не нравились моим однокашникам - финансирование, управление, организация, руководство, ревизия, управление секвестрованным предприятием. В том, что касалась управления, я был лучшим, знал все последние достижения в этой области. Этого-то как раз и не хватало фирмам. Это выгодно отличало меня от всех других.

Я возвращался из Гамбурга в Гёттинген, и случайно - мама до сих пор уверена, что это чистая случайность - проезжал по гамбургской Галлерштрассе. На бронзовой табличке сверкало:

 

«Музыкальное агентство».

 

Итак, лавочка, куда я всё время вслепую посылал свои демо-кассеты. Откуда они приходили назад. Возможно, что сотрудников агентства я достал, как фурункул на заднице.

Я поднялся по ступенькам в подъезд, нажал на сверкающую бронзой пуговку звонка и, когда швейцар вылез из своей каморки и спросил о цели моего визита, я спросил: «Могу я поговорить с Петером Шмидтом?» То самое имя, которое ставилось под всеми отказами в течение пяти лет.

Швейцар позвонил наверх: «Да, здесь господин Болен, говорит, он тот самый человек, который постоянно заваливал Вас своими демо-кассетами... Что?.. Да... О'кей... Да, я отправлю его к Вам», после чего мне была устроена аудиенция на втором этаже. Этот самый Петер Шмидт оказался коренастым мужчиной с бесконечно длинными волосами и, к моему удивлению, обращался он со мной совсем неплохо: «Проходи, присаживайся», объявил он, пребывая, по-видимому, в отличном настроении. «А чем ты, собственно, здесь занимаешься? Хочешь выпить чего-нибудь?» Мне ужасно импонировал тот факт, что он столь дружелюбен с таким ничтожеством как я. И если я сейчас вежлив с новичками в моей среде, то только потому, что научился этому у Петера Шмидта. Все остальные попирают ногами тех, кто ниже и поклоняются тем, кто стоит выше, я же могу наплевать лишь на начальство. С теми, кто выше или на одной ступени со мной, я могу быть дерзким.

Мы поболтали немного, и я откровенно сказал: «Я завязываю с музицированием. Вернусь домой, буду управлять отцовской фирмой. Но сперва пройду практику в какой-нибудь фирме, наберусь опыта».

Когда я сказал это, Петер вдруг поднялся с места и вышел из офиса со словами: «Секундочку, я сейчас вернусь..»., а я недоумевал - что же он собирается делать? Десять минут спустя он вернулся: выяснилось, что он разговаривал с шефом. «Почему бы тебе не начать свою практику у нас?», спросил он. Я был абсолютно счастлив. А он спрашивал дальше: «Сколько ты должен был получать в месяц на твоей новой работе?» Я ответил: «Пять тысяч» А он: «О'кей, у нас ты будешь получать 3 тысячи. Плюс тысяча аванса в месяц от агентства - на всякий пожарный, а если ты будешь приносить нам больший доход, мы пересмотрим условия».

Шикарным почерком, так что «Б» в слове «Болен» была размером с мой мизинец, я подписал договор. Тот, кто прочтёт его сегодня, наверняка решит, что подпись принадлежит человеку, умевшему считать лишь до трёх, вот так неловко. Мне удалось точно установить: чем незначительнее человек, тем шикарнее его подпись. Моя тогдашняя монстровая «Б» не стоила бумаги, на которой была нацарапана. Теперь же я подписываю бумаги какими-то каракулями и могу позволить себе купить десяток Ferrari.

В пункте номер четыре немецким языком было написано нечто, похожее на письмо, которое учительница начальных классов пишет родителям ученика:

«Дитер Болен должен стараться во время действия договора снабжать издательство песнями, исполнителями и группами, а также информировать агентство обо всех происшествиях на музыкальном рынке, которые ему станут известны».

 

Не хватало ещё дополнения вроде:

 

«Ну погоди же, если ты этого не сделаешь! Тогда мы разозлимся и на неделю лишим тебя десерта».

 

Зяблики-гриль.

 

В абсолютной эйфории я вернулся к Эрике в Гёттинген, я знал, что она занималась какой-то витриной в Карштадте, постучал в окно витрины и крикнул: «Эрика, я получил работу в Гамбурге». Она ужасно перепугалась, ибо, когда декораторы наряжают витрины - это всем известно - эксгибиционисты собираются со всей округи, улюлюкают и на славу веселятся, когда декораторша в испуге оборачивается.

Типично для Эрики было то, что в моей работе её заинтересовал только один аспект: «Ты мне обещал, что если уедешь из Гёттингена, то возьмёшь меня с собой. А сейчас заберёшь ты меня или не заберёшь?»

Я хотел быть лояльным, сам себе казался скалой среди морских волн, на которую можно положиться. А потому мы вместе переехали в крошечную двухсполовинойкомнатную квартиру в трёхэтажном жилом доме в одном из районов Гамбурга. Зелёный, идиллический, просто маленький Ольденбурга. В полукомнате я оборудовал себе маленькую студию, Эрика положила под кровать в спальне надувную лодку. Каждый на свой лад. Я спросил её: «Что же должна значить твоя лодка?» А Эрика: «Ну, мы же в Гамбурге. И я боюсь, что вода выйдет из берегов и затопит всё вокруг». Она как-то читала, что в 1962 году прорвало все дамбы.

Стая зебровых зябликов, конечно же, переехала с нами. Эрика повесила клетку в кухне, как раз рядом с плитой. Однажды кто-то включил все конфорки разом, и зверушки пали на дно клетки, как конфетти на песок. Кто бы это ни сделал, без сомнения, он сотворил подлый поступок, однако никто не сможет обвинить в этой подлости меня, ибо ясно одно: как я никогда не вытирал пыль, так никто не видел меня поблизости от плиты.

 

Слепые.

 

Однажды в четверг в январе 1979 года я пришёл на своё новое рабочее место на Галлерштрассе в качестве продюсера. На улице господствовала типично гамбургская собачья погода - снег с дождём и температура около нуля. Петер Шмидт указал мне на дверь: «Здесь стоит твой стул, здесь твой стол, давай, начинай!» - были его слова. Если бы он сказал: «Вычисти сортир и смотри, чтоб никакого запаха!» - это было бы похоже на задание. А так я чувствовал себя как на вечеринке, где я никого не знал. В моём офисе стоял второй письменный стол, за ним сидел второй продюсер, которого я втайне окрестил «живой развалиной». Живая Развалина не отрывал телефонной трубки от уха и с важным видом разговаривал с Тони Маршаллом и компанией: «Эй, Тони, старина...!....Ах нет?....Ах да?....Ах правда?...Ну, тогда передай от меня привет своей очаровательной женушке!»

Правда, у меня тоже был телефон, но я абсолютно не знал, кому бы позвонить. Так прошёл вторник, так прошла среда, так прошёл четверг. И, наконец, пятница, 16 часов, когда все секретарши агентства накрыли чехлами свои пишущие машинки и крикнули на прощание: «Приветк, до понедельника!», а я был абсолютно разочарован.

За 4 тысячи марок, как я учил в универе, необходимо принести фирме не менее пятнадцати тысяч марок дохода, таков расчёт прибыли и дохода. Вместо этого я сидел без дела и с утра до вечера пялился на войлочную столешницу, куда я булавками пригвоздил «Топ 50». И при взгляде на «Y.M.C.A.» Village People и Boney M с «Mary’s Boy Child» на первом месте мне думалось: Болен, тебе нужно туда! Тебе нужно туда! Тебе нужно туда!

Меня особенно бесило, что, как мне казалось, вокруг меня сидели сплошь битые карты и пустышки. Эта живая развалина, например, даже не умела играть ни на каком инструменте. А я думал: «Что же делает здесь этот слепец? За что же, простите, получает он деньги?»

Чтобы объяснить известнейшим людям музыкального рынка, что здесь сидит Дитер Болен, у которого полно клёвых музыкальных идей, чтобы сделать их ещё известнее и богаче, понадобились кассеты для рассылки. Тогда как мой коллега Живая Развалина для той же цели с большой шумихой арендовал студию, сочиняя за 4000 марок один альбом, который потом было не продать, и так в год выбрасывалось 30 000 марок, я сидел дома в полукомнате и тискал свою старую подружку, Revox-машину. Принцип работы такой вот машины был следующим: работа состояла из четырёх независимых друг от друга частей, которые можно было записывать по отдельности. Первым делом шла гитара, затем фортепиано, моё пение и, в-четвёртых, я отстукивал такт кулаком по телефонной книге. И наконец - это было гвоздём программы - можно было объединить две звуковые дорожки вместе, так что одна освобождалась, на неё-то я потом записывал хор. Для этого приходилось петь по много раз - первый, второй, третий голоса, в заключение какое-нибудь «жужжание» типа «У-у-у» или «ммм-ммм-ммм..».. Спев раз, я вновь складывал две дорожки вместе, пока не получался превосходный фон. Таким манером я уже тогда создавал демо-кассеты, на которые записывалось от 99 до 100 дорожек. К сожалению, с добавлением каждой новой дорожки качество ухудшалось, потому что дорожки наслаивались неточно, и выходила ерунда на постном масле. Но зато это ни гроша не стоило.

Разумеется, такой результат не мог меня удовлетворить - я же не глуп и не глух. А потому выступление Фила Коллинза по телевидению стало для меня настоящим открытием: на тот момент для домашнего пользования предлагались лишь монстры-синтезаторы с сотней штепселей и тысячей всевозможных кабелей, - недоступные, непрактичные динозавры. А тут сидел Фил, играл «In The Air Tonight», и, несмотря на рост в метр шестьдесят, умудрялся возвышаться над синтезатором. Я должен был получить такой же агрегат! Такой, с кодовым названием «Profit V». Безумно взволнованный, на следующее же утро я ринулся к шефу и не давал ему прохода, пока он не вручил мне чек на одиннадцать тысяч марок. Разумеется, деньги были выданы не из человеколюбия, во всём был тонкий расчёт. Цена сделки была такова: я получал деньги, якобы как кредит, за который с меня будут удерживать ежемесячно часть дохода. Но мне было наплевать на это. Сегодня у меня есть два «Profit V», которые я храню и оберегаю, ибо они уже старушки, таких, кстати, больше не производят. Все супер-хиты я создал с ними.

 





Последнее изменение этой страницы: 2016-06-19; просмотров: 163; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 52.203.18.65 (0.011 с.)