ТОП 10:

Глава 19. Помешанный на своей чести



 

Тем временем бал продолжался. Дон Фелипе наклонился к господину де Гито и сказал:

— Хотите, я дам вам хороший совет?

Бедный комендант поднял голову и уставился на дона Фелипе остановившимся взглядом. На секунду ему показалось, что испанец хочет подсказать ему способ спасти Мака.

— Говорите, — ответил он.

— Вы устроили великолепный бал!

— Плевать я хотел на этот бал…

— Женщины — очаровательны, кавалеры — само совершенство; все смеются, развлекаются; веселье и всеобщее воодушевление просто удивительные; было бы жаль все испортить.

— Что вы хотите сказать?

— Пусть ваши гости радуются, дорогой комендант; им совершенно не нужно знать, что этот красивый капитан через несколько часов должен будет поплатиться жизнью за преступление, которое состоит в том, что он не понравился кардиналу.

— Или вам, — резко прервал его господин де Гито и посмотрел на дона Фелипе с высокомерным презрением.

— Или мне, — спокойно подтвердил дон Фелипе.

Потом, понизив голос, он добавил:

— Допустим, что у капитана Мака есть только один враг, и этот враг — я, дорогой комендант. Согласитесь, что это могущественный враг.

Господин де Гито вздрогнул от гнева:

— А если я пойду к королю? — спросил он.

— Король еще вчера вечером уехал в Сен-Жермен. На рассвете он отправится на охоту на оленя.

— Что же, тогда я пойду к кардиналу!

Дон Фелипе бросил на него насмешливый взгляд, один из тех взглядов, которые всегда приводят в замешательство таких прямых и цельных людей как господин де Гито.

— Если вам угодно, — сказал дон Фелипе, — ставить на кон свою должность королевского коменданта, — воля ваша. Я же могу вам подтвердить только, что, пока вы ходите к господину кардиналу, ваш лейтенант Вильро, являющийся в ваше отсутствие полным хозяином в Шатле, не возьмет на себя смелость отсрочить казнь капитана.

Господин де Гито подавленно вздохнул. Спокойные и насмешливые доводы дона Фелипе его невольно убедили; он чувствовал себя так, как если бы он попал в клетку из прочнейшей стальной проволоки.

Дон Фелипе проговорил:

— Еще одно слово, дорогой господин комендант, и я возвращаю вас гостям.

Господин де Гито не ответил, и дон Фелипе продолжал:

— Вы же знаете женщин, у них в голове всегда ветер гуляет. У моей сестры нрав просто взрывчатый: она вполне способна принять в вашем дорогом капитане самое горячее Участие… У нее, как все знают, есть некоторое влияние… Король ее очень любит… И она вам скажет: «Я бегу к королю!»

— Вы думаете, она так скажет?! — воскликнул господин де Гито, и в глазах его блеснул луч надежды.

— И это скажет, и много чего еще. Ведь женщины думают, что перед ними ничто и никто не устоит. Но посмотрим, что из этого выйдет… Сначала король соглашается на все, что у него просят. Потом возвращается господин кардинал, и король отменяет приказы, которые только что отдал. Только господин кардинал еще никогда не простил того, кто осмелился ему противиться, и я искренне предлагаю вам, господин комендант, задуматься серьезно над моими последними предупреждениями.

Проговорив это, дон Фелипе повернулся на каблуках, взял под руку Пюилорана, поклонился господину де Гито с самым насмешливым видом и скрылся среди гостей. Внезапно он увидел лейтенанта Вильро и сделал ему знак подойти. Вильро повиновался.

— Дорогой лейтенант, — сказал ему дон Фелипе, — вам известно, что на рассвете в Шатле состоится повешение?

— Я об этом подозревал, — ответил Вильро.

— Сколько времени потребуется, чтобы соорудить виселицу и предупредить сеньора города Парижа?

— Самое большее три часа.

Дон Фелипе вытащил часы.

— Сейчас два часа ночи, — сказал он. — Прошу вас принять необходимые меры.

Лейтенант поклонился, как человек, не привыкший обсуждать приказы вышестоящих.

И дон Фелипе отправился танцевать. Господин де Пюилоран танцевал в соседней паре.

А в это время господин де Гито, ничего не видя и не слыша, бледный, с выкатившимися глазами, продолжал сидеть на том же месте. В душе его бушевала буря.

— В какое время мы живем! — шептал он. — Король, который не царствует… Кардинал, который царствует… Интриганы добиваются смертных приговоров… и нет никакого способа им воспротивиться!

Скрипки действовали доброму коменданту на нервы, а огни больших свечей казались погребальными факелами. Обхватив голову руками, он бормотал:

— Нет, я так не могу, я этого не сделаю!

В эту минуту к нему подошел Вильро.

Вильро был человеком ограниченным, но честолюбивым, и где-то в отдаленном будущем перед ним маячила должность коменданта. Господин де Гито давно об этом догадывался. Вильро был хозяином в Шатле в гораздо большей степени, чем господин де Гито. Господина де Гито любили, а лейтенанта боялись, потому что считали, справедливо или нет, что он втайне поддерживает весьма тесные отношения с людьми кардинала.

И все же, увидев Вильро, стоявшего перед ним, господин де Гито на минуту понадеялся на него.

— Вильро, — сказал он, — вы — мой подчиненный.

Лейтенант поклонился.

— Вы обязаны выполнять мои приказы.

— Безусловно, монсеньор.

— Я сейчас покину бал.

— И дальше? — осведомился Вильро.

— Я сажусь в карету и со всей возможной скоростью еду в Сен-Жермен.

Лейтенант сохранял на лице полную бесстрастность.

— Я добьюсь аудиенции у короля и спасу жизнь невинному человеку. Вы должны дать мне клятву.

— Слушаю вас, монсеньор.

— В мое отсутствие вы меня замените. И без вашего приказа ничто здесь не может произойти.

— Так всегда и было.

— Так вот, вы должны мне честью и жизнью поклясться…

— В чем? — холодно спросил лейтенант.

— В том, что капитан Мак будет жив.

На лице Вильро не дрогнул ни один мускул.

— Монсеньор, — сказал он, — у меня четверо детей…

— Ну и что?

— И я дорожу жизнью… Пусть ваша милость подумает вот о чем…

— О чем же?

— В отсутствие коменданта лейтенант становится комендантом Шатле.

— Ну и?..

— И если в ваше отсутствие господин кардинал пришлет приказ немедленно повесить капитана Мака?

— Вы ослушаетесь!

— Нет, монсеньор… Я дорожу жизнью… Ведь у меня четверо детей!

На лице господина де Гито появилось выражение отчаяния.

— О, этот человек, этот человек! — произнес он, намекая на дона Фелипе. — Он всем сумел внушить непреодолимый страх!

— Монсеньор, — сказал лейтенант, — я думаю, что пора предупредить сеньора города Парижа и отдать распоряжение соорудить виселицу.

И Вильро ушел.

Господин де Гито вскочил и хотел бежать за ним, как вдруг его остановила чья-то сильная рука, и молодой, веселый и жизнерадостный голос воскликнул:

— Черт побери, господин комендант, сроду я еще так не веселился!

Господин де Гито застыл на месте, оказавшись лицом к лицу с капитаном Маком.

Капитан был в прекрасном настроении; он весь раскраснелся от удовольствия, и его радостное лицо составляло разительный контраст со смертельно бледным лицом господина де Гито.

— Он! — прошептал господин де Гито.

Он отступил еще на шаг; по его виду можно было подумать, что умереть предстоит ему… Но Мак ничего не заметил. Он был так счастлив!

Бал, свечи, звук скрипок, а, может быть, и нежные прикосновения Сары, с которой он много танцевал, совершенно опьянили его. Сердце его было переполнено.

В эту минуту он, наверное, не согласился бы променять свою шпагу на королевский скипетр.

Взяв под руку господина де Гито и увлекая его в другую гостиную, он без умолку говорил:

— Пресвятое чрево, господин комендант, как говаривал покойный король, пресвятое чрево! Прекрасный праздник! А какие туалеты!.. Женщины — просто божественные: кружева, камни и ангельские улыбки! Как приятно сидеть у вас в тюрьме! Немногого не хватает, чтоб я вообще отсюда не вышел!

— Ах, да замолчите же вы! — сказал надломленным голосом господин де Гито, но Мак его не услышал.

Юный безумец продолжал:

— А знаете, ваша крестница Сара восхитительна! Если бы я был уверен в том, что она меня полюбит, я думаю, я бы маршалом стал!

Господин де Гито вздохнул. Поддерживаемый под руку Маком, он походил на подвыпившего стрелка.

— Между нами говоря, — продолжал капитан, — мне, ей-ей, кажется, что я ей тоже нравлюсь! Я еще не знаю, чем все это кончится, но, черт возьми, есть люди, которым не так везет, как мне!

— Те, которых ведут на виселицу, — прошептал господин де Гито.

— Фу! Что за черные мысли! — ответил весело капитан. — Кто же на балу говорит о повешенном!

Но, произнеся эти слова, он взглянул на господина де Гито и, пораженный его бледностью и похоронным видом, невольно вздрогнул.

— О черт! — воскликнул он. — Что с вами, сударь?

— Со мной?

— С вами!

— Да, ничего… совсем ничего.

— Вы очень бледны.

— Здесь слишком жарко.

— Да у вас такой вид, будто вы кого-то похоронили.

— В самом деле?

— Черт побери, господин комендант, Мака не так легко обмануть.

— Ах!

— С вами приключилась какая-то неприятность?

— Может быть, и так.

— Так расскажите мне о ней. Откровенность облегчает душу.

— Не всегда.

— Ба, вот сами увидите! Так что с вами случилось?

— Пришел один приказ, — замогильным шепотом ответил господин де Гито.

— И этот приказ…

— Касается одного нашего заключенного…

— Ах, черт! — сказал Мак. — В Шатле их двести или триста. Это что, приказ подвергнуть пытке?

— Нет, еще хуже…

— Смертный приговор?

— Вы сами сказали, — еле выдохнул господин де Гито; ноги его по-прежнему не держали.

— Да, хорошенькое дельце! И когда?

— На рассвете.

Голос господина де Гито дрожал так сильно, что капитан осмелился заметить:

— Боже правый! Господин комендант, у вас не, тот характер, чтобы быть главным тюремщиком королевской тюрьмы Шатле. Слишком у вас мягкое сердце для таких страшных обязанностей!

— Кому вы это говорите? — вздохнул господин де Гито. — Поэтому я завтра же подаю королю прошение об отставке.

— Но это безумие!

— Нет, это не безумие, — сказал внезапно воодушевившись, господин де Гито, — я солдат, а не палач.

— Но пока что приказ придется выполнить и осужденного повесить.

— Увы!

Господин де Гито произнес это с таким отчаянием, что Мак воскликнул:

— Так вы питаете к вашему пленнику такой интерес?

— Огромный.

— И все же, он преступник?

— Нет, он невиновен.

И на глазах господина де Гито появились слезы.

Мак больше не смеялся.

Господин де Гито трясущимися руками нервно теребил кружево воротника и, казалось, был в глубоком горе. Внезапно в мозгу капитана вспыхнуло предчувствие и, взяв за руку господина де Гито, он спросил:

— Вы говорите, что этот человек невинен?

— Да.

— И он вас интересует?

— Я чувствую, что полюбил бы его, как собственного сына.

— Спасибо, господин комендант.

И Мак пожал руку добряка-коменданта.

Тот чуть не вскрикнул.

— Я понял, — закончил мысль Мак. — Заключенный, которого должны повесить на рассвете — это я.

Господин де Гито ничего не ответил и закрыл лицо руками.

— Гм! Удар достаточно сильный… особенно, когда не ждешь… Но в конце концов, не первый в моей жизни…

Некоторое время оба торжественно молчали.

Потом господин де Гито прошептал, и в голосе его слышалось отчаяние:

— Я хотел вас спасти… Я уже целый час пытаюсь сделать все, что в человеческих возможностях. Но ваши враги могущественны, и я против них бессилен!

— Ах, вот как! — воскликнул Мак, обретший свое обычное хладнокровие. — Оказывается, у меня есть враги?

— Да, и из них самый главный — дон Фелипе д'Абадиос. Это он добился приказа о вашей казни.

— Негодяй!

И это было единственное слово, которым Мак выразил весь свой гнев.

Минуту помолчав, он продолжал:

— Посмотрим, попробуем рассуждать логично. С одной стороны, возможно, донья Манча сделала дону Фелипе какие-нибудь признания. А дона Фелипе… дона Фелипе капитан Мак и без того несколько стеснял… Так что все сыграно, как надо.

— Что вы говорите? — шепотом спросил господин де Гито.

— Так, ничего… вспоминаю одно маленькое приключение, героями которого были испанец дон Фелипе и я. Но, поскольку роль его в этой истории была не очень благовидна, он, естественно, решил мне это припомнить.

И Мак, став совершенно спокойным, снова взял за руку господина де Гито.

— Господин комендант, — сказал он, — прошу вас об одной единственной милости.

— Говорите!

— Клянусь вам своей шпагой, которую я обнажал только в защиту правого дела, клянусь вам честью солдата, которую я ничем не запятнал, что я не буду пытаться бежать.

— И что же?

— Позвольте мне танцевать до рассвета.

Господин де Гито с изумлением воззрился на этого человека, которому оставалось жить всего несколько часов и который просил разрешения их протанцевать.

— Вы безумец, но вы великолепны!

— Нет, я просто молод, — ответил Мак.

И, пожав руку глубоко расстроенного коменданта, он добавил:

— Я сейчас приглашу на вальс вашу крестницу.

И он отошел легкой походкой, высоко неся голову, как будто он шел навстречу своей невесте.

Господин де Гито в отчаянии снова упал на стул.

Мак собирался вернуться к гостям и уже искал глазами Сару, как вдруг ему преградил дорогу какой-то насмерть перепуганный человек. Он был совершенно вне себя, глаза его блуждали. Мак узнал Сидуана.

— Капитан… ах, капитан! — приглушенно проговорил он. — Ах, если бы вы знали, капитан…

И Сидуан попытался вытащить Мака из зала.

— Будешь ты, наконец говорить? — спросил Мак, пытаясь высвободиться из рук своего слуги.

— Идемте со мной, капитан!

И, несмотря на сопротивление Мака, Сидуан его из залов, где танцевали гости, и привел в кабинет господина де Гито, в котором, как мы знаем, хозяин отсутствовал.

— Капитан, — сказал прерывающимся голосом Сидуан, — нужно бежать.

— Зачем? — холодно спросил Мак.

— Вас хотят повесить.

— Ты так думаешь?

— Я был в конторе, и там только что об этом говорили. Кажется, уже и виселицу сколачивают.

— Да неужто?

Мак задавал вопросы таким тоном, как будто речь шла о человеке, ему совершенно безразличном.

Сидуан продолжал:

— Уже послали предупредить сеньора города Парижа. Он будет здесь через час… Но я принял меры. Видите эту дверь? Она выходит в коридор, а коридор находится в конце служебных помещений. А там, в служебке, я встретил лакея господина де Гито: он крупный парень и мой земляк. И мы решили вас спасти…

— И как же? — бесстрастно спросил Мак.

Сидуан продолжал:

— Вы накинете на плечи плащ лучника, а шляпу нахлобучите на глаза. Слуга доведет вас до потайной двери, которая ведет к реке. Там стоит часовой. Он спросит: «Кто идет?» А вы спокойно ответите: «Служба короля!» И раз на вас будет плащ лучника, вы пройдете.

— Остроумный план! — заметил с иронией Мак.

— Ведь правда?

— Хорошо продуманный план бегства.

— Ах, черт, — произнес Сидуан, — когда речь идет о спасении моего капитана, то, как я ни глуп, а что-нибудь придумаю.

И Сидуан потащил капитана к дверце, приговаривая:

— Идем, идем, нельзя терять ни минуты!

Но капитан ответил:

— Дорогой Сидуан, то, что ты предлагаешь, невозможно.

— Невозможно?! — воскликнул потрясенный Сидуан.

— Да.

— Но я вам говорю…

— А я тебе говорю, что, будь двери замка открыты, я бы все равно не ушел.

— Почему, капитан?

И добрый Сидуан, задыхаясь, пытался тащить Мака к двери.

— Потому, — ответил тот, — что я дал слово не бежать.

— Кому?

— Господину де Гито.

— Но вы просто помешались! — жалобно воскликнул Сидуан.

— Да, на своей чести, — ответил Мак. — Итак, мой добрый Сидуан, спасай себя.

Но Сидуан, не желая ничего больше слышать, закричал:

— Я знаю людей, которые заставят вас переменить мнение!

И он бросился в зал, как будто он был одним из гостей господина де Гито. Капитан сел на банкетку, закинул ногу на ногу и подпер голову рукой.

— Это нелегко, — прошептал он, — умирать в моем возрасте… Если бы мне дали время, я бы стал маршалом Франции.

И вся его веселая офицерская жизнь промелькнула перед его глазами. Он глубоко вздохнул…

 

Глава 20. Питье

 

В это самое время дон Фелипе разыскивал свою сестру донью Манчу.

— До сих пор все шло хорошо, — говорил он сам себе, — но пока моя сестра не уйдет с бала, я не буду спокоен.

Донья Манча высокомерно взглянула на него.

— Что с вами, сестра? — спросил он. — Почему вы так гневно на меня смотрите?

— Брат, — ответила донья Манча, — то, что вы сделали, бесчестно.

— Я? — вздрогнув, переспросил он.

— Вы заставили арестовать этого честного капитана, оказавшего мне услугу.

— Вы знаете, что служило движущим мотивом моего поведения.

— Я не одобряю таких мотивов.

— Пусть так; но я счел, что предосторожность…

— Завтра, — прервала его донья Манча, — я пойду к королю.

— Завтра будет уже слишком поздно.

— Что вы сказали?

— Раз уже кардинал просмотрел список арестованных, он будет держать его под своим контролем. Хотите один совет?

— Слушаю.

— Уезжайте с бала, — продолжал дон Фелипе, у которого был свой план, — садитесь в карету и гоните в Сен-Жермен; вы приедете туда на рассвете, как раз тогда, когда королю будут седлать коня для охоты на оленя, и вы привезете приказ об освобождении капитана Мака еще до того, как кардинал узнает о его аресте.

— Вы правы, — сказала донья Манча.

— Вы меня простили? — спросил дон Фелипе.

— От всего сердца, — ответила донья Манча.

И донья Манча подала ему руку, а потом скрылась в толпе. Увидев, что она ушла, дон Фелипе испытал огромное облегчение.

— Когда она вернется, — подумал он, — Мак уже будет покачиваться на веревке под дуновением свежего утреннего ветерка.

И из страха, чтобы сестра снова не разыскала его, дон Фелипе поспешил затеряться среди танцующих.

Донья Манча уже прошла через последний зал и собиралась спуститься по главной лестнице Шатле, как услышала, что ее окликают. Она обернулась и увидела, что к ней бежит в полной панике Сара Лоредан.

— Ах, сударыня, сударыня… — воскликнула Сара, — во имя неба, спасите Мака, спасите его!

— Но, дитя мое, — ответила донья Манча, — успокойтесь, я сию минуту еду в Сен-Жермен; я увижу короля… и завтра утром…

— Завтра? Это слишком поздно!

— Слишком поздно?

— Так вы не знаете?!

— Я знаю, что он арестован…

— Его должны сейчас повесить! — воскликнула Сара душераздирающим голосом.

Донья Манча остановилась, как пораженная громом.

— Что вы говорите? — прошептала она.

— Его должны повесить… через час… мой крестный, господин де Гито, уже получил приказ… Это ваш брат, дон Фелипе…

Сара, заливаясь слезами, схватила донью Манчу за руки. За ней стоял Сидуан. Он бросился к ногам доньи Манчи и заговорил:

— Уже и виселицу сколотили… Палача вызвали… Сударыня, Богом прошу, спасите капитана!

Услышав имя дона Фелипе, донья Манча вскрикнула:

— О, предатель! Теперь я понимаю, почему ты хотел отправить меня в Сен-Жермен!

И, схватив в свою очередь Сару за руки, она с решимостью сказала:

— Успокойтесь, мы спасем его.

Но Сидуан, рыдая, произнес:

— Да предлагал я ему бежать!

— И он отказался?

— Да, он сказал, что дал слово господину де Гито.

— Ну что же! — воскликнула донья Манча. — Мы спасем его вопреки ему самому.

Несколько танцующих в эту минуту приблизились к ним, и она сказала Сидуану:

— Тише! А вы, Сара, дитя мое, не плачьте. Я говорю вам, что мы его спасем!

И она увлекла их обоих за собой в тот зал, где стоял буфет

В те времена любой маломальский знатный господин не появлялся на балу без своего лакея. Этим и объясняется то, что Сидуан, не привлекая к себе ничьего внимания, свободно передвигался в толпе этих нарядных дам и господ. Его принимали за лакея одного из приглашенных, и когда увидели, что он входит в буфетную вслед за доньей Манчей, то решили, что это один из ее слуг.

Донья Манча держала Сару под руку и повторяла:

— Постарайтесь не показывать своего отчаяния, или мы все погубим.

И Сара покорно улыбалась, глотая слезы.

В эту минуту через зал проходил лакей с подносом, уставленным мороженым и напитками. Донья Манча сделала знак Сидуану. Тот понял и завладел подносом.

Тогда с молниеносной быстротой донья Манча расстегнула висевший на ее поясе маленький мешочек, вытащила оттуда крошечный пузырек, открыла пробку и вылила содержимое бутылочки в один из бокалов.

— Пойдите найдите капитана, — сказала она Сидуану. — Он где-то в зале среди танцующих.

— Но, — ответил Сидуан, — я его оставил там, в кабинете господина де Гито.

— Найдите его и заставьте это выпить. А я займусь тем, чтобы вопреки его воле, вывести капитана из Шатле.

Сара пошла вслед за Сидуаном, который нес поднос.

Капитан по-прежнему сидел на банкетке. В его душе ожесточенно боролись две силы: яростное желание жить и та стоическая философия, которая всегда помогала ему на поле битвы.

Время шло, приближалась роковая минута, а Мак говорил себе:

— В конце концов, секундное дело, да и днем раньше, днем позже… Ба!

Это говорила философия, но молодость и любовь к женщине тут же выдвигали свои возражения:

— Умереть в двадцать два года… и как раз тогда, когда, может быть, встретил свою любовь!

И Мак думал о Саре.

— Ах, я больше ее не увижу! Зачем смущать свою душу в последний час… да и огорчать это прелестное и радостное дитя!

Как раз в эту минуту он услышал чьи-то легкие шаги, а затем тяжелые мужские. Он вздрогнул, поднял голову и побледнел.

Перед ним стояли Сара и Сидуан.

— Это вы! — воскликнул он, глядя на девушку.

На мгновение ему показалось, что она ничего не знает. Но Сара была смертельно бледна. Она сказала ему, задыхаясь:

— И все же — надейтесь!

И протянула ему руку, которую он поцеловал.

— Надейтесь, — повторила она, — все делается, чтобы вас спасти.

— Как, вы знаете? — спросил он.

— Я знаю, что такой храбрый и честный солдат, как вы, не должен умереть смертью предателя.

— И все же именно так и случится, — грустно ответил он.

И, глядя на нее с невыразимой печалью и любовью, сказал:

— Вы ведь знаете, что у приговоренного к смерти, мадемуазель, есть свои привилегии?

— Ах! — проронила она.

— Ему ведь можно простить одно признание, правда?

— Признание?..

И Сара почувствовала, что сердце се часто-часто забилось.

— Сара… — произнес капитан, — уйдите и позвольте мне перед смертью обратиться мыслью к Богу… Сара, я люблю вас!

— Нет, — закричала она, — нет, вы не умрете!

— Меня никто не может спасти.

— Кто знает?

— О, как вы прекрасны, — сказал он, — вы так прекрасны, что и ангел позавидует! Сара… Сара!

Он говорил с таким жаром, что чувствовал, как в горле у него горит.

— Выпейте-ка это, капитан, — сказал Сидуан, подавая ему бокал.

— Зачем? — спросил Мак.

Сара взяла бокал из рук Сидуана.

— А если я вас об этом попрошу? — сказала она.

Мак схватил бокал и одним глотком осушил его. Потом, глядя на Сару, прошептал:

— Прощайте, Сара, прощайте… оставьте меня умереть с миром… и молите за меня Бога…

И в тот момент, когда он произнес эти слова, портьеры, отделявшие кабинет от залов, раскрытые с начала бала, побежали по карнизу и задернулись по мановению невидимой руки.

— Вот видите, — сказал капитан, вымученно улыбаясь, — вот меня и отделили от мира живых.

— Но с вами ваши друзья, — произнесла женщина, внезапно возникая на пороге другой двери.

Это была донья Манча.

— Вы, сударыня?! — воскликнул Мак.

— Да, я, — подтвердила она, — и я пришла вас спасти.

— Но я, — ответил он, — я дал слово господину де Гито. — Поэтому-то, — сказала она, — я и не стану требовать, чтобы вы его нарушили.

— И вы хотите меня спасти?

— Да.

— Значит, вы добились у короля моего помилования?

— Король в Сен-Жермене.

— Тогда, значит, вы видели кардинала?

— Он никогда никого не милует.

— Ну, а коль так, — наивно спросил Мак, — как же вы хотите меня спасти?

И с этими словами он встал.

Но ноги его подкосились; он провел рукой по лбу и прошептал:

— Как странно, все вокруг вертится…

Донья Манча улыбалась. Сара смотрела на Мака с беспокойством. Тот хотел сделать шаг вперед, но вынужден был снова сесть.

— Но я не боюсь смерти! — воскликнул он.

И он схватился за голову обеими руками, как будто хотел справиться с внезапным приступом какой-то болезни. Донья Манча приложила палец к губам и повернулась к Саре, продолжавшей в тревоге следить за Маком.

Внезапно Мак сделал еще одно усилие и попытался встать.

— Мне кажется, я умираю, — прошептал он и упал обратно на банкетку.

Глаза его закрылись, губы чуть-чуть шевелились; он шептал что-то непонятное, потом замолк.

Капитан Мак уснул под действием сильного наркотика.

Тогда донья Манча сказала Сидуану:

— Капитан Мак дал слово не бежать отсюда. Но ты-то ведь ни в чем не клялся…

— О, конечно нет, не такой я дурак!

— Прекрасно! Тогда бери его к себе на спину.

Сидуан повиновался и взвалил капитана себе на спину как мешок с зерном.

— А теперь иди за мной! — приказала испанка.

— А куда?

— Мы сейчас выйдем через эту дверь. В конце коридора нас ждут мои слуги, а внизу — моя карета.

Сара упала на колени.

Донья Манча протянула ей руку.

— До свидания, дитя мое, — сказала она.

… Не успели донья Манча и Сидуан, тащивший на спине капитана, выйти из кабинета, как туда вошел господин де Гито. Он был в настолько расстроенных чувствах, что сначала даже не заметил стоявшей на коленях Сары.

— О, это ужасно, — сказал он, — значит, я теперь палач? Господь несправедлив ко мне!

Сара бросилась ему на шею и, целуя его, воскликнула:

— Милый крестный, не надо сомневаться ни в Господней справедливости, ни в Его доброте!

 

Глава 21. Брат и сестра

 

Сутки спустя после событий, о которых мы только что рассказали, мы могли бы встретить мэтра Сидуана на улице Турнель; он шел, надвинув шляпу на глаза, прикрыв лицо плащом и время от времени оглядывался, чтобы выяснить, не идет ли кто-нибудь за ним следом.

Улица Турнель была тихой и спокойной. На ней было два или три особняка, принадлежавших знатным персонам, а в остальном там жили горожане и бедный люд.

Но мэтр Сидуан, по всей видимости, принимал напрасные предосторожности; за те три дня, что он впервые попал в Париж, он не стал настолько известен в городе, чтобы при его виде собралась толпа, и люди говорили:

— Глянь-ка, вот господин Сидуан.

Поэтому наш простак спокойно дошел до середины улицы Турнель и остановился у железной, отделанной медными украшениями двери красивого особняка, недавно проданного сиром де Растийоном, одним знатным разорившимся дворянином. Неделю назад особняк перешел в собственность доньи Манчи.

Это был подарок короля. Впрочем, господин кардинал этому подарку не воспротивился.

Донья Манча переселилась в свой новый дом только вчера. И переехала она туда в величайшей тайне, под покровом полной темноты.

Поэтому, когда Сидуан взялся за бронзовый молоток, один буржуа, стоявший на пороге своего дома, сказал ему:

— Сдается мне, парень, что там никого нет.

Но, к великому его удивлению, калитка отворилась, и Сидуан исчез за ней.

Он прошел через большой сад, оставив крыльцо особняка по левую руку от себя, остановился в глубине перед небольшим строением, полускрытом зеленью, и тихонько постучал. Ему никто не ответил. Он постучал сильнее. Опять тишина.

Тогда, увидев, что ключ торчит в замочной скважине, Сидуан решил войти.

Павильон был одноэтажный, и в нем было всего две комнаты. Сидуан прошел через первую комнату и вошел во вторую. В ней стояла кровать, наглухо задернутая пологом. Сидуан на цыпочках подошел к кровати и отдернул полог.

На кровати лежал одетый мужчина и спал. Это и был наш герой, капитан Мак.

— Капитан! — позвал Сидуан.

Но капитан спал крепко и не услышал. Тогда Сидуан взял его за руку и потряс. Но и это не помогло. Капитан продолжал спать.

— Ну, и зачем я спас его от виселицы, — произнес Сидуан, — если теперь он и так будет спать всю оставшуюся жизнь?

И на его простодушном лице отразился неподдельный ужас.

Но тут за ним раздались легкие шаги, и кто-то громко рассмеялся на его последнее замечание. Сидуан обернулся и оказался лицом к лицу с доньей Манчей.

— Успокойся, мой мальчик, — сказала она ему, — капитан в конце концов проснется.

— А когда?

— Через час-другой.

— А почему не сейчас, сударыня?

— Нужно, чтобы наркотик перестал действовать.

— Наркотик? — переспросил Сидуан. — Какое странное слово, сударыня!

— Если уж тебе слово кажется странным, — сказала донья Манча, — что же ты о его действии скажешь?

— Одно несомненно, сударыня, — ответил Сидуан, — что без этого удачного напитка… Это и есть наркотик, да?

— Да, именно это.

— Так вот, без этого напитка наш капитан так и остался бы в Шатле, ссылаясь на то, что он дал слово господину де Гито.

— А в Шатле бы его повесили, — вздохнула донья Манча.

— Ах, не говорите даже, сударыня; как вспомню, так и то у меня мурашки по коже бегают.

Донья Манча спросила:

— Ты выполнил мое поручение?

— Думаю, что да.

— Ты был у Сары Лоредан?

— Да, сударыня.

— Но ты не сказал, где он?

— Вы же мне запретили.

— Ты — верный слуга, и я тебя вознагражу.

— О, — с гордостью ответил Сидуан, — не за что. Вы уже вознаградили меня, когда спасли капитана Мака.

— Тсс! — прошептала испанка. — Не нужно произносить это имя.

— Почему?

— Потому что капитан Мак приговорен к повешению.

— Но ведь его не повесили?!

— Но могли бы.

— Не понимаю, — прошептал Сидуан.

— Это совсем просто, — сказала донья Манча. — Ты разве не понимаешь, что, раз капитана Мака приговорили к повешению, самое лучшее для него, чтобы избежать этой ужасной участи, не зваться больше Маком?

— А имя очень красивое, — с некоторым сожалением заметил Сидуан.

— Найдем ему другое, не хуже.

— Это нелегко, — вздохнул Сидуан, — но раз так нужно…

— Нужно! — ответила донья Манча. — Мак умер для всех, даже для тебя.

— Ох, вот оно как?

— Но зато дон Руис и Мендоза находится в добром здравии.

— А кто это такой, дон Руис?

— Это мой двоюродный брат, испанец, который ехал с вами через Пиренеи три месяца назад.

— Прекрасно!

— И погиб, сорвавшись в пропасть.

— Но, сударыня, — сказал Сидуан, — прошу меня простить, ведь вы только что сказали, что дон Руис пребывает в добром здравии?

— Ну да.

— И он же погиб в Пиренеях, а мне кажется, что можно быть или живым, или мертвым.

— Вот дурень! — проронила донья Манча. — Настоящий дон Руис действительно умер, но все его бумаги у меня.

— Ага!

— И я их отдам капитану, и отныне он — мой двоюродный брат, и его зовут дон Руис де Мендоза и Пальмар и Альварес и Лука и Цамора и Вальдетенос и…

— Ах, сударыня, — прервал ее Сидуан, — имя длинное, как дорога из Блуа в Париж, и мне его не запомнить!

— Но имя дона Руиса ты запомнишь?

— Это-то легко!

И с этими словами Сидуан повернулся к постели, на которой по-прежнему крепко спал Мак.

— Но вы и вправду считаете, что он через два часа проснется?

Донья Манча утвердительно кивнула Сидуану, и вдруг вздрогнула: в окованную железом дубовую дверь кто-то стучал бронзовым молотком.

Поскольку она никого не ждала, донья Манча подошла к окну павильона, выходившему во двор. Лакей открыл калитку; за ним по дорожке шел богато одетый дворянин.

— Дон Фелипе! — прошептала испанка, узнав брата.

И она живо задернула полог постели, сказав Сидуану:

— Оставайся здесь, вытащи шпагу из ножен; ты отвечаешь за капитана в мое отсутствие.

— Будьте спокойны, — ответил Сидуан, обнажая шпагу.

Донья Манча вышла из павильона и пошла навстречу брату, шепча:

— Ну, здесь мы не в Шатле, и без моего разрешения здесь никого не повесят.

Через минуту брат и сестра стояли лицом к лицу на ступенях особняка. Молодая женщина ожидала, что брат ее будет вне себя он гнева. Но она ошиблась. Дон Фелипе улыбался; он взял руку сестры и почтительно поднес ее к губам.

— Моя прелестная сестрица, — сказал он, — я пришел посмотреть, как вы устроились в своем новом доме.

— Входите, — произнесла донья Манча, подозрительно глядя на него.

Дон Фелипе с большой похвалой отозвался о комнатах первого этажа, об их расположении, о позолоте на потолках, но, в качестве архитектора, сделал несколько незначительных замечаний о втором этаже, планировка которого, по его мнению, уступала первому.

Визит был долгим.

Донья Манча очень волновалась. Дон Фелипе ни разу не произнес имени Мака, не сделал ни одного намека на события прошедшей ночи. Но испанка хорошо знала своего брата. Она знала, насколько он коварен и злопамятен, и была настороже.

Наконец, когда дон Фелипе все обошел и все осмотрел, он остановился в маленьком будуаре, окна которого выходили в сад; в глубине был хорошо виден павильон, где был спрятан Мак.

— Ну что же, побеседуем немного, прелестная сестрица, — сказал испанец. — Итак, вы спасли капитана?

Донья Манча совершенно спокойно ответила:

— А разве не вы дали мне превосходный совет поехать в Сен-Жермен, повидать короля и добиться у него помилования для Мака?

— Да, я; и что же, вы последовали моему совету?

И на губах дона Фелипе появилась насмешливая улыбка.

— Надо думать, что последовала, раз капитана не повесили, — ответила донья Манча.

— А утверждают, что он бежал.

— Правда? — осведомилась донья Манча, и в голосе ее прозвучали насмешливые нотки.

— Да, несмотря на слово, которое он дал господину де Гито. Этот человек не только заговорщик, он еще и солдат, нарушивший клятву.

И с этими словами дон Фелипе внимательно посмотрел на сестру; вероятно, он ждал, что она будет протестовать.

Но донья Манча продолжала улыбаться.

— Дорогой мой дон Фелипе, — заметила она, — я вижу, что вы плохо осведомлены.

— Правда?

— Правда. Я знаю, что капитана в Шатле нет.

— Ах, вы это признаете?

— Да, но он не бежал.

— Но все утверждают, что король никакого помилования не подписывал.

— А его никто и не просил.

— Ах, так?!

— Вы сами прекрасно знаете, братец, что, пока бы я добралась до Сен-Жермена, капитана уже успели бы казнить.

Дон Фелипе прикусил губы.

— Но, — сказал он, — если король не подписал помилования, а капитана в Шатле нет, это служит достаточным доказательством того, что он бежал.

— Вы ошибаетесь. Его похитили.

— И он это позволил?! — презрительно спросил дон Фелипе.

— Никоим образом.

— Сестрица, — сказал испанец, — со всем смирением признаюсь вам, что не умею отгадывать загадки.

— Это очень просто. Капитана похитили, пока он спал.

— Чума его возьми! — воскликнул с насмешкой дон Фелипе. — И он умудрился заснуть за час до казни?

— Да.

— И не проснулся, когда его похищали?

— Нет.

— И крепкий же у него сон, сказать по правде!

— Это естественно: ему в питье дали наркотик.

— Кто дал?

— Я

И, сделав это признание, донья Манча пристально посмотрела на дона Фелипе и сказала ему:

— Не кажется ли вам, дорогой братец, что пришло время выложить карты на стол?

— Как вам будет угодно, сестра.

— Вы ненавидите Мака.

— Да нет, — ответил дон Фелипе.

— И все же это вы добились для него смертного приговора.

— Не отрицаю.

— Вы приказали уже и виселицу сколотить.

— И этого я не отрицаю.

— Объясните тогда мне, зачем вам с таким ожесточением добиваться казни человека, который вам безразличен.

— Этого требовали ваши же интересы, — холодно ответил испанец.

— Мои интересы?

— Ваши и мои.

— Ну, теперь я ничего не понимаю, — прошептала донья Манча.







Последнее изменение этой страницы: 2016-04-08; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.91.106.44 (0.094 с.)