Номер 26. Анри де Монтерлан. Девушки (1936)



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Номер 26. Анри де Монтерлан. Девушки (1936)



 

Композиция «Девушек» сверхсовременна. Это мозаичный роман, составленный из разнородных элементов. Он начинается с писем безутешных читательниц писателю Пьеру Косталю, человеку с репутацией сердцееда. Затем следует перечень трогательных брачных объявлений: девушки ищут мужа (одна из них настаивает на принадлежности кандидата к «американскому типу»), мужчины жаждут связать жизнь с молодой и/или богатой женщиной. Замысел Монтерлана ясен: с особым цинизмом высмеять буржуазную гетеросексуальную любовь и старомодный церковный брак, эту «кошачью баланду». Книга вышла в 1936 году. Без сомнения, речь идет об одном из текстов, проникнутых самым глубоким в истории литературы женоненавистничеством. «Ужас войны, хоть об этом и не принято говорить, заключается, помимо прочего, в том, что он не затрагивает женщин». «У меня выработался своего рода рефлекс. Если я иду по улице с женщиной, а мимо нас проносится автомобиль, мне нестерпимо хочется толкнуть ее под колеса». Попробуем реконструировать эпоху. Франция искалечена. Мужчин не осталось. Монтерлан замечает, что он, атеист и гомосексуалист, вынужден жить в матриархальном католическом обществе. «Девушки» – это его способ освободиться от чувства неудовлетворенности. Антифеминизм своего героя Косталя он использует для демонстрации истинного положения женщин, дурочек, полностью зависящих от мужчин. Напомним всем базовое правило литературы: читатель не обязан соглашаться с автором. Тот факт, что ты читаешь «Майн кампф» или «Безделицы для погрома» [88](оба произведения появились одновременно с «Девушками» Монтерлана), еще не означает, что ты разделяешь изложенные в них взгляды. В романе XXI века Косталь наверняка был бы серийным убийцей.

Сначала Косталь морочит голову отъявленной лицемерке Терезе, затем умело манипулирует влюбленной в него глупенькой провинциалкой Андре. Нам жаль Андре: она страдает и сама напрашивается на страдание. Чем хуже ведет себя с ней Косталь, тем больше она любит эту сволочь. Постепенно «Девушки» превращаются в памфлет против любви как таковой. Пьер Косталь – это Вальмон ХХ века. Надменный обольститель и самовлюбленный хам, он до такой степени подлец, что это делает его неотразимым, подобно Генри Уоттону в «Портрете Дориана Грея». Он играет на женской доверчивости, лжет и насмехается над своими наивными воздыхательницами, которым предпочитает шлюху (18‑летнюю Гигиту), как предпочитает общество незаконнорожденного сына обществу чистых поклонниц своего таланта, сходящих по нему с ума, но получающих в ответ только сарказм и издевательства на грани садизма. Что же это за монстр? Да обыкновенный мужчина. «Женщина создана для мужчины, мужчина создан для жизни, в том числе для всех женщин сразу».

Монтерлан развивает любопытную теорию мужской любви. По его мнению, ни один мужчина не хочет, чтобы его любили; влюбленная женщина внушает ему отвращение. «Быть любимым – это состояние, приличествующее женщинам, животным и детям». «Идеальная любовь – это любовь безответная». «Влюбленный мужчина – тот же пленник». Косталь – вовсе не Дон Жуан, это трус, готовый бежать от любви без оглядки. «Девушки» – не просто написанный педерастом трактат о девушках в цвету (достойное завершение начатой Прустом работы) и эпистолярный роман о глупых гусынях, падающих в обморок при виде латентного гея. Это еще и неосознанный манифест, памфлет против взаимности в любви. «Не любить и быть любимым – тяжкий крест, один из худших в жизни. Это вынуждает нас либо изображать ответное чувство, которого мы не испытываем, либо своей холодностью и отказом причинять страдания другому человеку». Если задуматься, эта история двух планет, которым не суждено сблизиться (мужчины происходят с Марса, женщины с Венеры), скорее всего легла в основу освобождения женщин. Высмеивая положение женщин в период между двумя войнами, Монтерлан внес свой вклад в блистательный успех Симоны де Бовуар. Возможно, именно благодаря этому грязному мачо девушки разных стран вскоре возьмут управление миром в свои руки.

//‑‑ Биография Анри де Монтерлана ‑‑//

Анри де Монтерлан (1895–1972) знал себе цену, обожал корриду и интересовался Древним Римом. Любил спорт, физические упражнения, крепкие мускулы и солнце. И мальчиков. Отмеченный войной 1918 года (подобно Селину и Хемингуэю он был ранен), он ступил на ложный путь, опубликовав «Летнее солнцестояние» («Le Solstice de juin», 1941), в котором выразил горячее желание увидеть обновленную Францию под стягами со свастикой. Цикл «Девушки» – «Девушки» («Les Jeunes Filles»), «Пожалейте женщин» («Pitié pour les femmes»), «Демон добра» («Благородный демон») и «Прокаженные» («Les Lépreuses») – печатался с 1936 по 1939 год и принес автору громкую известность. Драматургия Монтерлана сегодня представляется выспренней и устаревшей, однако после войны его пьесы шли на сцене с большим успехом, а «Город принца‑мальчика» («La Ville dont le prince est un enfant»), «Мертвая королева» («La Reine morte») и «Хозяин Сантьяго» («Le Maître de Santiago») считаются образцами классики. В 1960 году он был избран в члены Французской академии, а 12 лет спустя, в возрасте 76 лет, в день своего рождения, покончил с собой, проглотив капсулу с цианидом, а затем выстрелив из ружья себе в рот. Как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть.

 

 

Номер 25. Борис Виан. Пена дней (1947)

 

Неужели чтение Бориса Виана остается прерогативой задержавшихся в развитии подростков? Сам Борис Виан не дожил и до 39 лет. Не знаю, может, из простой вежливости следует по достижении этого возраста прекращать читать его книги. Проблема, впрочем, возникла еще при жизни писателя. Сартр пригласил его сотрудничать в «Les Temps modernes», но довольно скоро разочаровался в своем выборе и предпочел Виану свою жену Мишель. Издательство «Gallimard», напечатавшее в 1947 году «Пену дней», не смогло продать тираж и отказалось брать у автора другие романы. Литературный Париж его не понимал. Слишком много шутовства, слишком мало связности и явно недостаточно депрессии. Борис Виан заблуждался, утверждая, что его творчество – это «проекция реальной действительности с ее подогретой искривленной атмосферой на неравномерно волнистую плоскость отсчета, представляющую собой отклонение от нормы». Он настроил против себя всех тех, кого Рабле именовал «агеластами» (не переносящими смех). Он совершал серьезную ошибку, когда устраивал вечеринки с сюрпризами, играл на трубе, пел комические куплеты и заводил пластинки на 78 оборотов; он слишком мало принимал себя всерьез, чтобы ждать того же от других. Франция – такая страна, где писателей, вздумавших веселиться, сурово наказывают. Мы любим их, когда они смешат нас, но терпеть не можем, когда они смеются сами.

В романе «Осень в Пекине» не упоминается ни об осени, ни о Пекине, – это «новый роман». «Красная трава» – первый пример вымышленной автобиографии, появившейся задолго до Сержа Дубровски [89]. «Я приду плюнуть на ваши могилы» – это Джеймс Болдуин… за шесть лет до первой публикации Джеймса Болдуина. И наконец, «Пена дней», написанная сразу после войны всего за три месяца. Разумеется, это его лучшая книга. Если сегодня еще ведутся споры о Борисе Виане, то лишь потому, что он в 26 лет сочинил этот бесспорно блестящий роман. Чтение «Пены дней» омолаживает. Это особый лосьон, эликсир вечной юности. Надо сказать, что в зависимости от возраста читается он по‑разному. В 14 лет «Пена дней» может стать своего рода инициацией, равно как и «Над пропастью во ржи». В 40 лет эта неволшебная сказка волнует совершенно иначе, потрясая нас своей ложной наивностью и обманчивой невинностью. Пожалуй, можно даже заподозрить автора в цинизме: зачем он собственную сердечную одышку превращает в «легочную кувшинку» своей героини Хлои, названной так в честь одной из композиций Дюка Эллингтона. Чем дольше живешь, тем вернее этот текст оборачивается мадленой. Когда я буду перечитывать его в 60, 70, 80 и 90 лет, он позволит мне снова вернуться в мои четырнадцать. Некоторые авторы стареют быстро; другие не дают нам состариться.

Мне хотелось бы подчеркнуть серьезность Виана, раз уж он сам не потрудился этим озаботиться. Наводящий ужас на всех и вся Андре Бретон сказал, что «Пена дней» – «шедевр игривости и поэзии». Прислушаемся к его словам. И напомним, что в 1924 году тот же тиран заявил в первом «Манифесте сюрреализма», что столь «низкий жанр, как роман», может быть оплодотворен только «чем‑то чудесным». Дерзкая выходка Виана доказывает, что Бретон был прав, а Сартр ошибался, противопоставляя прозу и поэзию (только роман способен бросить вызов миру, тогда как поэзия – это стремление убежать от мира). Человеком, который в ХХ веке сумел объединить одно с другим, и стал Борис Виан. Возьмем, например, такой отрывок из «Пены дней»: «Кухонные мыши часто плясали под звон разбивающихся о краны лучей и гонялись за крошечными солнечными зайчиками, которые без конца дробились и метались по полу, словно желтые ртутные шарики» [90]. Что это, шутливая словесная игра выпускника Высшей школы искусств и ремесел? Или красота по‑бодлеровски двоящихся ощущений? Абсурдистский юмор, достойный Льюиса Кэрролла? Бред придурочного лицеиста? Отнюдь нет. В этом предложении просто‑напросто описывается, как солнечные лучи отражаются от раковины и, словно зверьки, играют на полу в круге отраженного света. Кто из нас не видел, как кошка гоняется за падающим из окна солнечным зайчиком? А Виан превратил эту картинку в танец, да еще и добавил к ней химическую метафору «желтой ртути». Его сюрреализм одновременно является и гиперреализмом. Неудивительно, что его редкие художественные полотна напоминают работы Сальвадора Дали и Ива Танги. В знаменитом предисловии к «Пене дней» он открыл секрет своей писательской кухни: это «самая что ни на есть доподлинная история, поскольку я сам сочинил ее от начала и до конца». Как тут не вспомнить «правдивую ложь» Кокто? Виан‑прозаик настолько же привержен реализму, насколько и ирреальности; это политически ангажированный поэт – именно потому, что юмор позволяет ему ощутить свою оторванность от окружающего. Виан – писатель чрезвычайно литературный, который несет чушь, но ни в коем случае не шутит.

Те, кто думает, что после 25 лет читать Виана не следует, должны также предупредить всех своих друзей, чтобы держались подальше от Рабле с его экскрементами, от тяжеловесных фарсов Мольера, от «аграмадин» Жарри, от несообразностей Андерсена, от ребячливости братьев Гримм, от любовных чар в духе «Тристана и Изольды» или Шекспира, от неологизмов Кено, от абсурдизма Ионеско, от инфантильных рассказов Марселя Эме, от вульгарного арго Селина, от сортирного юмора Сан‑Антонио и меланхолических каламбуров Блондена. Старость и так не радость, и мне кажется, было бы не слишком правильно заставлять пожилых людей читать исключительно Ришара Милле [91].

//‑‑ Биография Бориса Виана ‑‑//

Борис Виан родился в 1920 году в Виль‑д’Аврэ и умер в 1959‑м от сердечного приступа, случившегося во время сеанса в кинотеатре «Ле‑Марбёф», на показе фильма, снятого по его роману «Я приду плюнуть на ваши могилы» («J’irai cracher sur vos tombes»). За свою недолгую жизнь этот выпускник инженерного факультета Высшей школы искусств и ремесел успел сделать немало. Он написал несколько романов: «Сколопендр и планктон» («Vercoquin et le plancton», 1946), «Пена дней» («L’Écume des jours», 1947, единственная книга, включенная мной в оба рейтинга), «Осень в Пекине» («L’Automne à Pékin», 1947), «Красная трава» («L’Herbe rouge», 1950), «Сердцедер» («L’Arrache‑cœur», 1953); сочинил ряд песен (в числе моих любимых – «Жалоба на прогресс», «Я сноб» и «Я пью»), под псевдонимом Вернон Салливан издавал детективы («Я приду плюнуть на ваши могилы» вызвал в 1946 году шумный скандал), печатал переводы («Нуль‑А» Ван Фогта, 1953). Кроме того, он играл на трубе, писал многочисленные статьи, стихи, сценарии и театральные пьесы. Успех и слава пришли к нему посмертно. Раймон Кено не ошибся, когда, узнав о его смерти, объявил: «Теперь Борис Виан станет Борисом Вианом».

 

 

Номер 24. Жан‑Мари Гурио. Заметки у барной стойки (с 1987)

 

Жан‑Мари Гурио изобрел новую форму литературного творчества. Много вам известно писателей, совершивших то же? Если брать ХХ век, то это будут Бретон, Селин, Джойс, Фолкнер… Пожалуй, всё: список получился не слишком длинным. Остальные склонились перед трудностями. Надо оказаться в нужном месте в нужное время и слушаться инстинкта. Однажды вечером 1985 года Гурио сидел в баре на улице Труа‑Порт. И вдруг один из посетителей, явно навеселе, сообщил приятелю: «Хищное растение не может придерживаться вегетарианства, ну, мне так думается…» Гурио прислушался к инстинкту, достал свой желтый блокнот и шариковую ручку и увековечил изречение. Так родились «Заметки у барной стойки». «Эта коротенькая фраза своим замечательным лаконизмом, свойственным только коротким фразам, и легкой сумасшедшинкой меня потрясла».

Гурио понял, что работать бессмысленно: надо просто записывать, что говорят люди. «Жизнь коротка, а час длится ужас как долго». Только реальность гениальна, и ремесло писателя в том и состоит, чтобы грамотно организовать за ней слежку. «Заметки у барной стойки» – это не афоризмы и не максимы. Это забавные экспромты, философская чепуха, остроумные шутки, поэтические сентенции, комичные реплики, «пыль с ароматом аниса»: «Мир, выраженный в словах, и вещи, увиденные по‑другому» (так утверждает летописец).

«Когда Иисус снова явится на землю, его замучают пресс‑конференциями».

«Карлики рождаются нормальными – они уменьшаются, когда начинают расти».

Гурио – прямая противоположность Паскалю Киньяру. Он любит выходить за пределы своих книг, любит общаться с себе подобными, а главное – не считает себя художником. В этом он заблуждается, потому что его открытие носит в высшей степени художественный характер: пьянство освобождает. Его барная литература глубже, оригинальнее и удивительнее литературы салонной (которой посвящены статьи в литературных приложениях, которая получает премии‑однодневки и которой суждено исчезнуть), а следовательно, гораздо больше достойна уважения. Как показал Александр Лакруа в блистательном эссе «Утопиться в вине?» (издательство «PUF», 2001), все настоящие гении пили горькую: Бодлер, Рембо, Фицджеральд, Керуак, Лаури, Буковски, Блонден, Дебор. Алкоголь – это литературный конвейер. Готов спорить, что к 3002 году занудные проповеди о пользе трезвости погрузятся в пучину забвения, а «Заметки у барной стойки» еще будут пристально изучать. Наши потомки захотят понять, почему некоторые предложения напечатаны крупным шрифтом, а другие, напротив, мелким. На самом деле автор стремился как можно точнее передать громкость голоса, тембр и интонацию говорившего. «Заметки у барной стойки» – это калиграммы для бедных. На дне сундучка нас ждет сюрприз. Мы узнаем, что с помощью всех этих высказываний Гурио пытался восстановить образ отца‑алкоголика, умершего, когда мальчику было шесть лет. «Лучший способ унести людей с собой – это вспомнить их слова». Он нашел инструмент, с помощью которого сумел победить время и смерть. Этим инструментом стал желтый блокнот.

//‑‑ Биография Жан‑Мари Гурио ‑‑//

«Это надо быть таким придурком! Прямо талант!» На протяжении 15 лет – с 1985‑го по 2000‑й – Жан‑Мари Гурио скрупулезно собирал словесные перлы своих собутыльников. Он так часто повторял, что является всего лишь барным писцом, что все как‑то забыли, что он – хороший писатель: «Спасибо, Бернар» («Merci Bernard») и «Палаццо» («Palace») в соавторстве с Жан‑Мишелем Рибом; «Тсс!» («Chut!») – этот роман о любви молодой библиотекарши и призывника удостоен премии Виалатта 1998 года. Не каждому дано извлечь что‑то путное из болтовни в кабаке. Надо уметь слушать, не терять восприимчивость, несмотря на количество выпитого, и запоминать самые чепуховые высказывания, как если бы это были откровения Платона. Потому что они стоят откровений Платона. Гурио полагал, что смеется над новыми Буваром и Пекюше [92 ‑  Бувар и Пекюше – герои неоконченного сатирического романа Гюстава Флобера, изучавшие все существующие науки, ничего в них не понимая. Флобер намеревался дать роману подзаголовок «Энциклопедия человеческой глупости».], но он заблуждался: на самом деле он внимал Сократам своего времени. Сборник «Заметки у барной стойки» («Brèves de comptoir») – это литературное событие крупного масштаба. Внимание! Соблюдать осторожность! ЧРЕЗМЕРНОЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ ПРАВДЫ ОПАСНО ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ. «Пришельцы? А может, мы они и есть, кто знает?» «Он вчера умер. – Да, неудачный для него выдался день…»

 

 



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-08; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.238.36.32 (0.01 с.)