Взаимодействие перевода с окружающей средой



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Взаимодействие перевода с окружающей средой



Каждая система характеризуется не только наличием связей и отношений между образующими ее элементами, но и неразрыв­ным единством с окружающей средой, во взаимодействии с кото­рой она формирует и проявляет свои свойства, являясь при этом ведущим активным компонентом взаимодействия.

Переводческая деятельность также оказывается тесно связанной с окружающей средой. Связь перевода со средой сложна и много-

1 Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 2002. С. 81. 228


планова. Для того чтобы наиболее объективно определить харак­тер взаимодействия перевода с окружающей средой, нужно исхо­дить из того, что ведущим и активным компонентом этого взаи­модействия оказывается именно перевод.

Прежде всего, говоря о переводе, следует иметь в виду, что речь идет в данном случае о конкретном процессе перевода, так сказать, акте перевода, разворачивающемся в конкретном време­ни и конкретном пространстве.

Конкретный акт перевода предполагает сложнейшие отноше­ния с окружающей средой.

Первая и главная реальность для переводчика — ситуация общения (коммуникативная ситуация). В этой ситуации перевод­чик всегда взаимодействует с двумя другими участниками комму­никации — автором исходного текста и получателем текста пере­вода, обеспечивая межъязыковое посредничество. Он всегда обра­щен к автору исходного речевого произведения, как бы далеко во времени и пространстве тот ни находился. Даже если речь идет о переводе произведения, созданного много веков назад, перевод­чик формирует свою этику отношения к автору, которая выража­ется в том, насколько бережно он относится к мыслям и чувствам автора, его образной системе и стилю. Разумеется, в этом случае речь идет скорее о воображаемом авторе, нежели о реальной лич­ности. Переводчик создает в своем сознании образ автора, с ко­торым и ведет внутренний диалог.

Несколько иначе обстоит дело тогда, когда автор исходного сообщения принимает непосредственное участие в акте коммуни­кации, как происходит обычно в устном переводе. Переводчик в этом случае ориентируется не только на речь автора и содержа­щиеся в ней мысли и чувства, но и на его эмоциональное состоя­ние, а также на знаки, передаваемые невербальными средствами — мимикой, жестами и пр. Он принимает во внимание авторитет автора и его положение в иерархии всех участников коммуника­ции главным образом по отношению к получателю переводного сообщения, т.е. тому или тем, кому адресован перевод.

Коммуникативная ситуация, в которой разворачивается уст­ный перевод, часто предполагает взаимную смену ролей автора сообщения и его получателя. Такая смена происходит обычно во время переговоров, когда переговаривающиеся стороны пооче­редно выступают то в роли автора (отправителя) исходного сооб­щения, то в роли получателя сообщения. Если переводчик на пе­реговорах всего один, он переводит также поочередно высказыва­ния то одной, то другой стороны, осуществляя так называемый двусторонний перевод. В этом случае этика переводчика подразу­мевает равное внимание к мыслям и чувствам всех участников


коммуникации, между которыми устанавливается посредниче­ство, несмотря на то что он является обычно «наемным работни­ком» одной из сторон и представителем одной культуры, в созна­нии которого один язык доминирует над другим.

Получатель переводного сообщения, как и автор исходого, может быть не только реально представленным в акте коммуни­кации с переводом, но и некой абстрактной фигурой, образом, созданным переводчиком. Такой абстрактной фигурой является читатель переводного произведения. Разумеется, читатель суще­ствует объективно, в реальном мире, но только после того, как перевод завершен и предложен публике. В процессе перевода про­исходит взаимодействие переводчика с построенной им моделью читателя. Определяя стратегию перевода, переводчик ориентирует­ся, как правило, на эту модель, хотя в модели могут преобладать черты какой-то конкретной личности. Так, одна из переводчиц художественной литературы признавалась, что все свои переводы проверяет на сыне-подростке: если ему все понятно и текст нра­вится, значит, перевод удался. Представления об обобщенном чи­тателе с изысканными вкусами руководили действиями перевод­чиков эпохи классицизма.

Коммуникативная ситуация предполагает взаимодействие перевода и с многими другими явлениями окружающей среды, влияющими на то, какие решения принимает переводчик.

Вторая реальность, с которой непременно взаимодействует переводчик, — это исходный текст. Именно исходный текст дает­ся переводчику в непосредственном ощущении. Переводчик вос­принимает исходный текст по слуховым или зрительным каналам в определенных условиях конкретной ситуации общения. Исход­ный текст составляет основу всякого процесса перевода, так как именно в нем содержится вся необходимая информация, подле­жащая переводческому переосмыслению и толкованию. Но ис­ходный текст — это внешний объект по отношению к переводу, фрагмент окружающей среды, который взаимодействует с перево­дом, оставаясь при этом неизменным. Именно поэтому исследо­ватели, определявшие перевод как процесс трансформации текста на одном языке в текст на другом языке, делают оговорку, что «термин "трансформация" используется в переводоведении в ме­тафорическом смысле»1, что «сам исходный текст или текст ори­гинала не "преобразуется" в том смысле, что он не изменяется сам по себе»2.

Исходный текст как объект внешнего мира может поступать к переводчику в письменной или устной форме однократно или

1 Швейцер А.Д-Теория перевода. С. 118.

2 Бархударов Л. С. Указ. соч. С. 6.


многократно, до начала перевода или одновременно с развитием процесса перевода.

И, наконец, самым сложным оказывается взаимодействие пе­ревода с той реальной действительностью, которая описывается в исходном сообщении и воспроизводится в переводном тексте. Сложность взаимодействия перевода с этой реальностью состоит в том, что она дается переводчику обычно не в непосредственном ощущении, а в виде некой абстракции, идеальной сущности, мате­риализованной в знаках исходного языка. В самом деле, воспри­нимая исходное сообщение, переводчик сталкивается не с самой реальной действительностью, а с образом некоего ее фрагмента, отраженного сознанием автора исходного текста. Эта авторская картина реальности может быть ее более или менее точным отра­жением, идеальной копией реального объекта. Она может давать искаженное представление об объективном мире, а иногда явля­ется вымыслом, т.е. неким идеальным конструктом, смоделиро­ванным автором исходного текста. В переводе авторская картина фрагмента действительности сталкивается с представлениями пе­реводчика об этом фрагменте. Расшифровывая знаки исходного текста, переводчик создает в своем сознании свою картину дан­ного фрагмента на основе субъективного познавательного опыта и своего умения проникать в смыслы, зашифрованные в знаках исходного языка. Представления переводчика о том или ином фрагменте реальной действительности столь же субъективны, как и представления автора, поэтому их полное совпадение вряд ли возможно. Иногда представления переводчика о реальном мире оказываются более полными и более точными, чем у автора. Тог­да возникает сложная этическая проблема допустимости измене­ний переводчиком системы смыслов оригинального текста, т.е. представлений автора о том или ином фрагменте реальной дей­ствительности. Эта проблема может решаться по-разному. Разу­меется, современные переводчики, убежденные в том, что земля круглая, не станут исправлять древних авторов, исходивших из иных представлении об устройстве мира. Их задача — показать определенный уровень знаний, в том числе и заблуждения, свой­ственные той или иной эпохе. Переводчик, встретивший в ис­ходном письменном тексте научного содержания, например не­точные даты, скорее всего оставит их без изменения в тексте, но дополнит перевод уточняющим комментарием. В условиях уст­ной коммуникации переводчик, столкнувшись с неточностью в исходном сообщении, возможно, оставит ее на совести автора, не внося никаких изменений. Но этим он ставит себя под удар, так как становится «соавтором» ошибочного представления о реаль­ном объекте и при отсутствии письменной фиксации исходного


текста ошибка может быть приписана именно ему. Поэтому, если у переводчика есть возможность согласовать с автором исходного текста спорные положения, он непременно должен этой возмож­ностью воспользоваться, чтобы избежать недоразумений.

Представления переводчика о реальном мире могут быть ме­нее точными, чем у автора исходного текста. В этом случае в процессе перевода может возникнуть подмена истинного пред­ставления о реальной действительности новым, ложным, особенно в тех случаях, когда формы исходного текста содержат некоторую двусмысленность. Такие ситуации могут возникнуть, например, при переводе высказываний с именами собственными, имеющими одинаковую форму в мужском и в женском роде. Так, французское имя Dominique имеет единую форму и как мужское, и как женское имя, не изменяются во французском языке по родам и фамилии. Поэтому переводчик, незнакомый с реальной личностью, обозна­ченной именем, будет испытывать затруднения при переводе эле­ментарной фразы, где за именем будет следовать глагол в прошед­шем времени, например: Dominique Aury a еcrit la préface. В какую форму поставить глагол: написал или написала1 ) Отсутствие точно­го знания о реальной действительности заставит переводчика преобразовывать форму высказывания таким образом, чтобы из­бежать возможных искажений. Поэтому вместо Доминик Ори напи­сал (написала?) предисловие может возникнуть, например: Доминик Ори — автор предисловия.

Недостаточно точное представление переводчика о реальной действительности, отображенной в исходном речевом произведе­нии, оказывается одним из серьезных источников переводческих ошибок, особенно когда речь идет о так называемых «реалиях», т.е. предметах реальной действительности, существующих в мире исходного языка и не имеющих точных аналогов в культуре языка переводящего.

Рассмотрим в качестве примера следующее высказывание из «Собачьего сердца» M.А. Булгакова и его перевод на английский язык:

«Я теперь председатель, и сколько ни накраду все, все на женское тело, на раковые шейки, на "Абрау-Дюрсо"».

В одном из многочисленных переводов на английский язык этого произведения Булгакова читаем: «Now I'm Chairman and however much I steal it all goes on the female body, on chocolates, on Crimean champagne»1. Раковые шейки оказываются в английском варианте шоколодными конфетами. Переводчик ошибочно ассоци­ировал понятие раковые шейки с названием хорошо известных

1 Перевод — Avril Pyman. 232


русских конфет. Но карамель, коей являются «Раковые шейки», показалась ему слишком убогой для данной сцены и он превратил карамельные конфеты в шоколадные, что более соответствовало его представлениям о роскоши и шике в России 20-х гг. Так ра­ковые шейки, изысканное блюдо и для России начала XXI в., превратились в переводе в шоколадные конфеты.

Но существует и еще одна картина мира, т.е. отраженная ре­альность, с которой взаимодействует перевод, — это картина мира получателя переводного текста, точнее, представление пере­водчика об этой картине. Мы помним из опыта предшественни­ков, что именно сомнения переводчика в том, что реальная дей­ствительность, описываемая в текстах оригинала, хорошо известна читателю, заставляли его прибегать к преобразованиям разного рода. Жак Амио использовал добавления, другие переводчики просто выбрасывали описания тех фрагментов действительности, которые, по их мнению, могли быть непонятны воображаемому читателю, а также использовали для передачи этой реальности более обобщенные понятия или подменяли описание чужих объектов описаниями более знакомых, своих для переводящей культуры.

Вернемся к примеру из Булгакова. Мы видим, что предмет реальной действительности Советской России 20-х гг. шампан­ское «Абрау-Дюрсо» в английской версии превращается в крымское шампанское. Переводчик делает здесь еще одну фактологическую ошибку (ошибку в описании реальной действительности), так как поселок Абрау-Дюрсо, знаменитый своими шампанскими и бе­лыми винами, расположен не в Крыму, а в Краснодарском крае, недалеко от Новороссийска. Но для нас важнее другое. Перевод­чик уверен, что имя собственное Абрау-Дюрсо ничего не скажет английскому читателю, поэтому он заменил понятие о конкрет­ном классе предметов понятием о более общем классе. Автор другого перевода, не взявший на себя смелость утверждать, что Абрау-Дюрсо — это крымское шампанское, поднимается еще выше по ступеням обобщения: «I've made good now and all I make in graft goes on women, lobster and champagne»^. Такой же модели придер­живается и автор итальянской версии: «Oggi sono presidente, e tutto quel che rubo voglio spendermelo in donne, gamberetti e champagne». Французский переводчик идет, казалось бы, по пути еше более обобщенного представления действительности. У него Абрау-Дюрсо превращается в хорошее вино le bon vin. Француз не мо­жет назвать шампанским вино, произведенное не в Шампани. Но он дает оценочную характеристику напитку — «хорошее», т.е. до-

Перевод — Michael Glenny Collins.


рогое вино. Это позволяет ему описать чужую реальность доста­точно точно с учетом ожиданий французских читателей, их спо­собности составить представление о чужой для них реальности.

Таким образом, окружающая действительность оказывается в тесном и многообразном взаимодействии с переводом как сис­темным процессом.

§ 5. Иерархичность — свойство системы перевода

Иерархичность как одно из свойств любой системы предпо­лагает, что каждый компонент системы в свою очередь может рассматриваться как система. В то же время исследуемая в дан­ном случае система представляет собой один из компонентов бо­лее широкой системы. Рассматривая перевод как системный про­цесс, обладающий определенной структурой, мы отмечали, что этот целостный процесс может быть представлен в виде системы взаимозависимых операций по проникновению в смыслы, заклю­ченные в определенных последовательностях знаков одного язы­ка, и их толкованию, интерпретации в знаках другого. Каждая из этих операций также может быть представлена в виде неких взаи­мосвязанных подсистем. Если мы обратимся к структуре «порции» перевода, то увидим, что понимание определенного фрагмента текста иерархически подчинено пониманию всего текста в целом. Представим себе, что на каком-то этапе перевода такой «порци­ей» оказывается отдельное слово. Взятое изолированно, вне кон­текста, почти каждое слово в силу своей полисемичной природы предполагает массу толкований. Его реальная жизнь начинается только в речи, в окружении других слов, актуализирующих те из его значений, которые необходимы для формирования смысла. Именно поэтому начинающим переводчикам не рекомендуется слишком часто заглядывать в словарь, да и не всегда словарь мо­жет предоставить нам хоть какой-нибудь выбор. В одном из при­веденных выше примеров (в переводе булгаковского высказыва­ния на французский язык) мы видели, что переводчик подчиняет перевод отдельного слова не только одному высказыванию, опи­сывающему конкретную сцену, но и более общим аспектам по­нимания. Прежде всего он понимает, что слово Абрау-Дюрсо в данном контексте обозначает не поселок, а именно вино. Исходя из понимания смысла фрагмента, он делает вывод о том, что речь идет о достаточно дорогом престижном вине, напоминающем шампанское. Он понимает, что для французского читателя есте­ственным образом существует только шампанское, произведен­ное во Франции, поэтому переводческие решения английского и итальянского коллег оказываются для него неприемлемыми. Он сохраняет главный элемент смысла, заключенный в данном сло-


вe, — престижность и высокая цена — и выбирает определенную форму для его передачи на языке перевода. Понимание и выра­жение составляют две взаимосвязанные фазы перевода, иерархи­чески подчиненные содержанию переводимого текста в целом. Одна и та же форма, встретившаяся в разных текстах, может пе­реводиться различно. Так, словосочетание французского языка char de combat будет переводиться как боевая колесница в тексте о римских войнах и как танк в текстах современной военной тема­тики. Эта иерархическая зависимость конкретного переводческо­го решения от содержания всего текста в целом и его формы, на первый взгляд довольно простая и понятная, является камнем преткновения для многих поколений переводчиков. Одной из та­ких проблем оказывается проблема «историзации» текста перево­да. Как «состарить» текст перевода произведения, написанного в XVI в., как придать ему благородную древность, ведь не перево­дом же его на старославянский язык?

Всякий перевод, являясь речевым действием, подчиняется нормам языка перевода в целом, нормам того речевого жанра, в рамках которого он развертывается, а также индивидуальной сти­листике автора. Выбор конкретной формы в языке перевода иерархически подчинен форме всего текста. Перевод поэтического рифмованного произведения также рифмованной формой пред­полагает, как известно, значительный отход от семантики, заклю­ченной в отдельных словах и даже в произведении в целом. Се­мантика поэтического произведения оказывается иерархически подчиненной эстетическим устремлениям переводчика, его жела­нию создать у читателя переводного текста впечатление, анало­гичное тому, какое вызывает текст оригинала у того читателя, для которого он был создан.

Перевод военно-технического документа также будет осуще­ствляться в соответствии с нормами жанра: переводчик будет стремиться к максимальной точности терминов, он постарается избежать описательных перифраз и слишком длинных и сложных фраз. Таким образом, норма речи каждого конкретного перевода иерархически подчинена нормам речевого жанра и переводящего языка в целом.

Перевод может рассматриваться и как подсистема в общей системе межкультурной коммуникации, а также и как подсистема в общей системе посреднических услуг, входя в ту и другую сис­темы своими разными сторонами. Литературный перевод оказы­вается подсистемой в общей системе литературного творчества, а перевод научной литературы представляет собой подсистему в об­щей системе обмена научной информацией и т.д.

Таким образом, перевод, как и всякая другая система, обла­дает свойством иерархичности.


Множественность описаний

Всилу принципиальной сложности каждой системы ее адек­ватное познание требует построения множества разных моделей, каждая из которых описывает лишь один аспект системы. Пере­вод также является объектом множественных описаний, о чем мы упоминали, говоря о месте теории перевода среди других наук.

Только лингвистическая теория перевода дала множествен­ные его описания, получившие свое лаконичное выражение в так называемых моделях перевода. Теории перевода известны множе­ственные попытки построения моделей переводческого процесса как коммуникативного акта. Более простые модели перевода по мере развития теории получали разнообразные усложнения в за­висимости от того, каким образом представляется исследователю перевода механизм переводческой деятельности.

Немецкий исследователь О. Каде предложил модель процесса перевода, опираясь на общую теорию коммуникации и полагая, что при переводе действуют факторы, познание которых возмож­но исключительно в рамках акта коммуникации в целом1. В его модели перевод представлен как процесс двуязычной коммуника­ции, начинающийся с восприятия текста ИЯ переводчиком и за­канчивающийся порождением текста ПЯ*. Первая фаза этого процесса представляет собой коммуникацию между отправителем и переводчиком. На следующем этапе происходит мена кода, осу­ществляемая переводчиком, выступающим в качестве перекоди­рующего звена. На третьем, завершающем, этапе осуществляется коммуникация между переводчиком, выступающим в качестве отправителя, и получателем переведенного сообщения. «Важней­шей фазой этого процесса является мена кода ИЯ → ПЯ, подчи­няющаяся определенным условиям в связи со своими специфи­ческими функциями в рамках акта коммуникации. Эту фазу можно назвать переводом в узком смысле слова»2, — писал исследователь. Построение коммуникативной модели позволило ему сформули­ровать основную проблему перевода, которая в коммуникативном аспекте заключается в соответствии между воздействием, оказан­ным на переводчика как на получателя оригинального речевого произведения, и его намерением как отправителя по реализации сообщения средствами иного языка. Это соответствие и составля­ет предпосылку эквивалентности между исходным сообщением и переводным.

1 Каде О. Проблемы перевода в свете теории коммуникации // Вопросы
теории перевода в зарубежной лингвистике. М, 1978. С. 69—90.

2 Там же. С. 70.

* Традиционно используемые в теории перевода сокращения: ИЯ — ис­ходный язык; ПЯ — переводящий язык.


Идея анализа перевода как акта коммуникации получила свое развитие в работах Миньяр-Белоручева и других исследователей. Миньяр-Белоручев исходил из того, что перевод является одним из видов коммуникации, а именно коммуникацией с использова­нием двух языков. Поэтому и закономерности перевода могут изучаться на фоне общих закономерностей коммуникации. Его модель перевода, построенная на основе известной модели речево­го (коммуникативного) акта, предложенной Р.Якобсоном1, пред­ставляет процесс перевода как речевой акт, в котором компоненты коммуникации удваиваются: появляются два отправителя, каж­дый со своими мотивами и целями высказывания, две ситуации, два речевых произведения, два получателя сообщения. «Удвоение компонентов коммуникации и является основной отличительной чертой перевода как вида речевой деятельности»2, — утверждал исследователь.

Определение перевода с позиций общей теории коммуника­ции было значительным шагом вперед, так как предполагало бо­лее широкий взгляд на извечные «тупиковые» проблемы теории перевода, в частности на проблему переводимости и переводческо­го инварианта. Взгляд на перевод как на деятельность, необходи­мую для коммуникации, позволял положительно решить проблему переводимости, абстрагируясь от некоторых непереводимых част­ностей. Коммуникативная ситуация подсказывает, какие элементы информации, содержащейся в исходном сообщении, могут опус­каться, а какие должны быть непременно переданы в переводе.

Дальнейшее усложнение моделей перевода, построенных на основе представлений о переводе как об акте межъязыковой ком­муникации, предполагало, как правило, введение новых компо­нентов. Так, Швейцер обращается к модели перевода, предложен­ной американским исследователем перевода Найдой, построенной на сопоставлении двух процессов: порождения и восприятия ис­ходного текста и порождения и восприятия текста перевода. Кон­цептуально эта модель напоминала ту, что предлагал Миньяр-Бе­лоручев. В ней фигурировал отправитель исходного сообщения, порождавший исходное речевое произведение, который воспри­нимался первичным получателем в первичном акте коммуника-

1 В этой модели коммуникативный акт предстает как система из шести
компонентов: отправителя сообщения, его получателя (адресата), предметной
ситуации, т.е. того, о чем идет речь в сообщении (референта), канала связи,
языкового кода и самого сообщения, каждому из которых может соответство­
вать отдельная речевая функция (эмотивная, конативная, фатическая, референт­
ная, металингвистическая, эстетическая), доминирующая в том или ином рече­
вом произведении (см.: Якобсон Р. Лингвистика и поэтика // Структурализм
«за» и «против». M., I975).

2 Миньяр-Белоручев Р.К. Общая теория перевода и устный перевод. С. 31.


ции. Переводчик также оказывался в этом коммуникативном акте получателем, который, восприняв исходное сообщение, оказывал­ся далее отправителем вторичного речевого произведения. Вторич­ное речевое произведение воспринималось соответствующим вто­ричным получателем. Швейцер считал необходимым усложнить эту довольно простую модель коммуникации с переводом новыми компонентами. «Мы расширили, — писал он, — схему Ю. Найды, включив в нее, с одной стороны, контактирующие в акте перево­да языки (Я1 и Я2), а с другой — такие внеязыковые компонен­ты, как две культуры (К1 и К2), две предметные ситуации (ПС1 и ПС2) и две коммуникативные ситуации (КС1 и КС2)»1. Как можно заметить, с этими уточнениями коммуникативная модель процесса перевода еще больше приближается к универсальной модели коммуникативного акта Якобсона.

Коммуникативные модели перевода имеют определенную познавательную ценность, потому что позволяют взглянуть на пе­ревод не только как на языковое явление, но как на процесс, особенности которого обусловлены самыми различными фактора­ми. В этих моделях в известной степени реализуется необходимый для современной науки о переводе синтез подходов к переводу. В то же время в большинстве из этих моделей то самое «перекоди­рующее звено», собственно перевод, т.е. механизм переводческого преобразования, оказывается нераскрытым. Мы видим, что застав­ляет переводчика идти на те или иные преобразования, системы смыслов исходного произведения, но мы не видим в этих моде­лях, как идет сам процесс преобразования. Значительным шагом в познании механизма переводческих преобразований были так называемые лингвистические модели перевода, самыми извест­ными из которых являются денотативная, семантическаяи транс­формационная.Каждая из этих моделей является теоретическим представлением какого-либо одного из аспектов переводческого процесса. Денотативная (или ситуативная) модель показывает, каким образом переводческие преобразования связаны с реальной действительностью, отраженной в тексте оригинала и воссозда­ваемой в тексте перевода. Семантическая модель демонстрирует процесс выбора переводчиком гаммы семантических элементов, необходимых для передачи в финальном речевом произведении системы смыслов исходного текста. Трансформационная модель, основанная на идеях трансформационной грамматики, показыва­ла возможность перехода от оригинального текста к тексту пере­вода, которые рассматривались как поверхностные структуры, пу­тем проникновения на глубинный уровень и отыскания ядерных

1 Швейцер А.Д. Теория перевода. С. 52. 238


структур, способных составить основу межъязыковой эквивалент­ности. Все эти модели неоднократно и достаточно подробно описы-вались в работах по лингвистической теории перевода 70—80-х гг.

Во всех этих моделях делалась попытка представить, каким образом осуществляется собственно процесс перевода, имеющий конечной целью достижение эквивалентности между оригиналь­ным речевым произведением и его переводом.

Интересную теоретическую концепцию, использующую ком­муникативный подход к переводу как к коммуникативному акту, в котором может доминировать та или иная речевая функция для уточнения понятия переводческой эквивалентности, предложил В.Н. Комиссаров. Исследователь строит свою теорию перевода вокруг категории цели коммуникации. По его мнению, цель ком­муникации «может быть интерпретирована как часть содержания высказывания, выражающая основную или доминантную функ­цию этого высказывания»2. Сохранение цели коммуникации яв­ляется, по мнению Комиссарова, не только необходимым, но и достаточным условием эквивалентности перевода, в то время как ее несохранение делает перевод неэквивалентным. Примат цели коммуникации перед другими факторами, в том числе и перед описанием предметной ситуации, дает интересное решение из­вечному вопросу о множественности переводов одного и того же исходного речевого произведения. «Требуется лишь, чтобы перевод сохранял цель коммуникации оригинала, а конкретное решение может быть разным»3, — утверждает исследователь. Он предлага­ет различать несколько типов, точнее, уровней эквивалентности в зависимости от того, какая часть содержания оригинального ре­чевого произведения сохраняется в переводе. Эта теория, полу­чившая название «теории уровней эквивалентности», позволила приблизиться к решению центральной проблемы перевода — про­блемы эквивалентности продукта, создаваемого переводчиком, тому объекту, с которым он производит многообразные и слож­ные трансформационные операции.

В некоторых исследованиях модели переводческой деятель­ности строятся не обобщенно, а сквозь призму какой-либо одной разновидности перевода. Так, А.Ф. Ширяев предложил комплекс­ную модель синхронного перевода, которая представляет деятель­ность переводчика в виде трех параллельно протекающих и тесно связанных между собой процессов: 1) ориентирования в исходном

1 См. напр.: Комиссаров В.Н. Слово о переводе; Швейцер А.Д. Перевод и
лингвистика; Львовская З.Д. Теоретические проблемы перевода; и др.

2 Комиссаров В.Н. Современное переводоведение. М., 2001. С. 121.

3 Там же. С. 122.


тексте, 2) поиска и принятия переводческих решений и 3) осуще­ствления переводческих действий. Эта модель интересна прежде всего тем, что в ней традиционное представление о переводе как о двухфазном процессе восприятия исходного текста и порожде­ния текста перевода, которое мы обнаруживаем во многих опре­делениях, нарушается. Перевод оказывается трехфазным процес­сом. Ширяев вводит промежуточную фазу — «поиск или выбор переводческих решений», — которая заключается «в определении синтаксической структуры высказывания на языке перевода и возможных вариантов ее развития, определении роли порождае­мого отрезка в этой синтаксической структуре и его лексического наполнения»1. Закономерно возникает вопрос о том, отличается ли синхронный перевод от других видов перевода столь разитель­но, что сама деятельность переводчика протекает как регулярное чередование не двух, а трех фаз, или же, напротив, любой перевод может быть представлен в виде трехфазного процесса. Скорее, можно предположить второе. В самом деле, введение в модель переводческой деятельности промежуточной, а точнее, централь­ной фазы более точно отражает суть происходящих в переводе процессов. Переводчик формулирует высказывание на языке пе­ревода не сразу после того, как он уяснил смысл исходного сооб­щения или его фрагмента, а после принятия решения, которому предшествует выбор наиболее приемлемой, адекватной формы. Наличие такой промежуточной «межъязыковой» фазы, когда пе­реводчик уже оторвался от языка исходного сообщения, но еще не сформулировал свое речевое произведение на языке перевода, подтверждает практика другого вида устного перевода — последо­вательного. Как известно, процесс последовательного перевода предполагает освоение и запоминание значительных по времен­ной протяженности текстов. Обычно переводчик начинает произ­носить свой текст только после того, как завершилась речь орато­ра. До этого он старается письменно зафиксировать получаемое сообщение. При этом переводчик широко использует символы, т.е. знаки особой системы, не принадлежащие ни исходному язы­ку, ни языку перевода, записывает отдельные слова либо на ис­ходном языке, либо на языке перевода и организует сообщение не в реальной синтаксической форме, а в условной логической последовательности (так называемый принцип «вертикализма»)2. Только после этой фиксации он приступает к оформлению сооб-

1 Ширяев А.Ф. Синхронный перевод. М., 1979. С. 101.

2 Об особенностях последовательного перевода и системе записи в устном
переводе см. более подробно: Миньяр-Белоручев Р.К. Последовательный перевод.
М, 1969; Он же. Пособие по устному переводу. M., I969; Записи в последова­
тельном переводе. М., 1997.


щения на языке перевода. Процесс записи протекает одновре­менно с процессом поиска и выбора переводческих решений. Именно поэтому, возможно, переводчик записывает одни слова да исходном языке, т.е. так, как он их воспринимает, а другие — на языке перевода.

Таким образом, модель перевода как трехчастного процесса, разработанная на основе анализа синхронного перевода, оказыва­ется продуктивной и для общей теории перевода, так как позво­ляет иначе взглянуть на механизм переводческой деятельности в целом.

Весьма важной представляется и еще одна модель перевода, предложенная Л.К. Латышевым, в которой переводческая дея­тельность рассматривается в контексте переводящего языка, его норм, а также представлений переводчика о правильной и, воз­можно, красивой речи на языке перевода. Опираясь на гипотезу Швейцера о том, что процесс перевода не является одноразовым актом, исследователь строит теоретическую модель перевода в виде «ряда последовательных операций, каждая из которых на­правлена на преодоление одного из факторов лингвоэтнического барьера: расхождения систем ИЯ и ПЯ, их норм, соответствую­щих узусов и преинформационных запасов»1. Иначе говоря, в этой концепции перевод принимает вид процесса многократного перебора и отсеивания вариантов. Переводчик в этом случае многократно осуществляет «трансформацию буквального перево­да, который, пусть в неявной форме, но на первоначальном этапе процесса перевода присутствует в сознании переводчика»2. Эта теоретическая модель, не претендующая на абсолютную истину и предложенная, скорее, как гипотеза, полезна тем, что дает одно из возможных описаний собственно механизма перевода, а не только тех факторов, которые обусловливают функционирование этого механизма. Более того, она дает возможность вновь заду­маться о единице перевода. Ведь наивно полагать, что перевод­чик неоднократно возвращается к первичному варианту, улучшая его, оперирует всем речевым произведением в целом. Переводчик выбирает наилучший вариант, работая с некой «порцией» текста. Косвенным подтверждением этого является признание М. Лютера о сложности нахождения нужной формы в языке перевода: «Час­то случалось так, что мы на протяжении двух, трех, четырех не­дель подыскивали одно-единственное слово, расспрашивали о нем повсюду, иногда так и не находили»3. Лютер говорит о письмен-

1 Латышев Л.К. Технология перевода. М., 2001. С. 49.

2 Там же. С. 48.

3 Цит. по: Копанев П.И. Вопросы истории и теории художественного пере­
вода. Минск, 1972. С. 149 (выделено мною. — И.Г.).



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-22; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 35.172.223.30 (0.028 с.)