ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава 2. Вертеп как место тепла.



 

Не так часто можно встретить квартиры, в которых нет дополнительных обстоятельств. Имеются в виду мамаши, папаши, тетки, свекры, сватья, братья или еще какая‑нибудь нечисть. Те, кто однозначно не позволят обитать в квартире куче непонятного, странного вида народу. Всячески воспрепятствуют подобного вида гостям. Соответственно, такие хатки – большая редкость. И еще, хозяин так называемой системной квартиры должен быть человеком терпимым, неприхотливым в быту и нетребовательным к тем, кто забредет в его жилье, получив адрес и что‑то типа паролей у тех, кто когда‑то сам ночевал или знал того, кто когда‑то сам ночевал, или слышал, что там ночевал кто‑то, когда‑то и предполагает, что там можно переночевать до сих пор. Хозяин системной квартиры вовсе не обязан пускать к себе всех, кто только заявится, однако бывают случаи, когда он никак не сможет воспрепятствовать их вселению. Бывали случаи, когда из, скажем, Новгорода ночью, на собаках или автостопом до Москвы приплетались усталые бородатые люди с рюкзаками, полными шмоток и шмали. Они еле дотаскивали себя до двери и видели ее запертой, а из системной квартиры не доносилось ни звука. Вполне возможно, хозяин просто спит. А может, он в это время сам добирается автостопом до Новгорода, чтобы навестить этих самых (или других) людей. Но что же делать тем, кто уже дошел и очень хочет выспаться и сбросить эти набитые незаконным товаром рюкзаки? Ответ в основном прост и очевиден – они выбивают дверь, стараясь ее не повредить сильно, затем отдыхают и ложатся спать. Это в том случае, когда они трезвые. Достаточно редкий случай. В других случаях они выбивают дверь, не думая о том, чтобы она по возможности осталась цела. Зачем? Поэтому хозяин системной квартиры однозначно должен обладать долготерпением и некоторым философским взглядом на жизнь. Он должен понимать, что вход в систему стоит рубль, а вот выход – нескольких сотен баксов и кучи проблем. Если единожды он распахнул свои двери для антисоциальных гостей со всех концов света, то закрыть их просто так не получится Долгие годы вереницы гостей разной степени адекватности будут теребить его покой, то выбивая двери, то влезая в окна, то посреди ночи разрывая звоном и стуком барабанные перепонки и будя всех соседей. Еще хозяину не должны быть присущи алчность и стремление к комфорту, так как любые предметы роскоши – такие, как диван, коврик, ваза или радиоприемник, у него наверняка сопрут. Не по злобе душевной, а исключительно от крайних жизненных обстоятельств. Потому только, что людей в этих самых крайних жизненных обстоятельствах там обретается по три на дню минимум. Любовь к порядку, чистоте, уюту, равно как и тяга к уединению, одиночеству не приветствуется, так как создает посетителям системной квартиры дополнительные проблемы. Единственное, что исключительно одобряется всеми – так это тяга к уходу в параллельную реальность. Возможностей и ресурсов для ежедневного перехода хозяину системной площади создадут массу. Поощряется также полигамная наркоориентация. То есть, чтобы хозяин с одинаковым энтузиазмом приветствовал и траву любого пошиба (гашиш, шишки, анаша, ганжубас, Марь Иванна и т.д.), и кислоту как Питерского (ПиСиПи), так и любого другого разлива, и эфедриновые стимуляторы типа Винта, Перветина и прочих отбивающихся на бензине, сложно варящихся с использованием фосфора, йода и соляной кислоты допингов. Ну и чтобы эйфоричных производных мака тоже не избегал. Героин, опий, маковая солома, молоко, смола, черняшка. В идеале, хозяин флэта не должен быть слишком уж адекватным. Вполне сойдет и полусумасшедший от постоянного приема допингов нездорового вида призрак. Но это хозяин системной квартиры в идеале. На практике, конечно, не все так красиво и прекрасно. Когда я впервые села в электричку на Белорусском вокзале и под песенку Цоя «Электричка везет меня туда, туда, куда я не хочу», приехала на платформу под смешным названием «Тестовская», то была совершенно не готова к зрелищу, ожидающему меня. Интересное дело, я ехала всего пятнадцать минут и как‑то умудрилась приехать в глухую деревню или поселок. Выходишь из электрички, перебираешься на противоположную сторону и идешь по селу. На лавочках в драных тапках загорают мужики пьяно‑расслабленного содержания. Из распахнутых окон щербатых стареньких пятиэтажек разлапистые бабы в цветастых халатах орут:

– Сенька, гад. Быстро домой! Пьянь. – В глубине дворов виднеется облупленный стол, на котором группа товарищей напряженно режется в домино. Слышны возгласы:

– Рыба. Рыбочка, мать твою! – Пивной ларек визуально отцентровывает этот пятачок, словно являя собой столицу маленькой пивной республики. Правда, термин «Пивная республика Тестовская», я узнала позже, так именовал этот район сам Данила Тестовский. А в тот ясный и теплый сентябрьский денек я шла и не могла понять, почему же тут так тихо и безмятежно. Может, из‑за отсутствия даже намека на дорожное движение, так как Тестовская была отграничена от суетливого московского пространства практически со всех сторон. Железная дорога с одной стороны, Москва‑река с другой, заборы промзоны и трамвайное депо с третьей и, наконец, заброшенная ветка железной дороги с четвертой. Нет, дороги под автомобили там, конечно были, как и в деревнях, я думаю. Просто по ним ездили только те редкие местные мужики, которым было куда ездить и на чем. А поскольку решающее мужское большинство Пивной республики не работало или работало на этом самом трамвайном депо и в промзонах, то в квартале стояла тишина. Если бы там прошлась бы по улице лошадь или, скажем, корова – я бы ничуть не удивилась. И главное, тут ритм жизни был совершенно не московским. Люди никуда не спешили, ни к чему особенному не стремились. Жили, играли в домино, варили борщи и пили пиво. А ведь, между тем, это был практически центр Москвы. Географически, так сказать. Когда я немного освоилась у Данилы, он повел меня гулять по району. Мы забрались по откосу к старой ветке железки. Там стояли ржавые вагоны, пустые и манящие. Когда я по ним бежала, они каждый мой шаг озвучивали гулкими железными завываниями. Мы пошли по путям, заросшим травой, и вышли на старый заброшенный мост. Москва‑река плескалась далеко внизу, сквозь ограждения были видны ее волны. Было страшно и захватывающе, а когда мы перебрались‑таки на другой берег, то я обнаружила, что стою на Кутузовском проспекте, вокруг меня несутся невесть куда страшные черные тонированные машины. По тротуарам бегут, опустив глаза, измученные люди с серым цветом лица. Я в Москве. Долго еще меня потрясал этот переход от тишины и покоя деревни к суете столицы. Но это все было потом, а в тот день я подошла к облупленной кирпичной пятиэтажке, поднялась на третий этаж и позвонила в звонок. Я сразу же поняла, в какую мне квартиру. Она не нуждалась в дополнительных опознавательных признаках типа номера. Изломанная, с дыркой вместо звонка, запертая, по‑видимому, изнутри на щеколду или еще на что‑то непонятное, расписанная шедеврами человеческой мысли и творческого порыва. Изнутри был слышен приглушенный разговор. Значит, кто‑то там есть, слава Богу.

– Привет! – улыбнулась я темному пятну с длинными волосами.

– Ты кто? – спросило оно.

– Я Элис. Ты меня не знаешь. Я от …

– Мне параллельно. Чего надо?

– Ты Данила.

– Допустим. И что? – я испугалась. Он не был настроен благодушно, а я как‑то уже настроилась ночевать в приличных условиях.

– Ничего. Вроде ты можешь выручить человека на пару дней.

– Могу. – Неожиданно легко кивнул он и распахнул дверь, давая мне пройти. Конечно, по поводу приличных условий я сильно ошиблась. Легкий шок и реальное желание убежать вдаль. Но поскольку бежать было некуда – я прошла внутрь и присела. На пол, так как больше было некуда.

– И что ты, Элис, хочешь сказать?

– Мне негде жить. – Честно призналась я. Хотя моя уверенность в том, что я смогу жить тут, таяла на глазах. Однокомнатная квартира, в которой с комфортом расположилось где‑то пятнадцать человек, была меблирована одним диваном, на котором поместилось около пяти‑шести человек. Книжные полки, по которым ползали тараканы, стены, на обоях которых запечатлелись разномастные художественные произведения в стиле творчества Дали, этюды из серии «Пауки, шприцы и небеса», надписи разного размера (от простых записей шариковой ручкой до серьезных наскальных стихов, где каждая буква размером с книгу).

«Меня тянет к луне». (маленькая заметка около на стене около входа. Рядом автор попытался изобразить свой полет к луне. Стиль – граффити с использованием элементов сюрреализма)

«Всего отрадней прыгнуть из окна, отринув тьму…» (Романтично. Исполнено в цвете, буквы переплетены между собой наподобие арабской вязи. Старательно, явно долго. Эти характерно‑красивые заметки я нашла и в туалете, и около балкона. Их автор явно бывал у Данилы неоднократно. Интересно, кто написал это. Думаю, нам было бы, о чем поговорить)

«У меня болят вены» (тоненький росчерк, то ли ручкой, то ли карандашом. Реальный крик души. Рядом, по‑моему, можно даже идентифицировать капли крови).

И крупным планом прямо над диваном нанесено чье‑то сильное переживание. Черная тушь стекает с краев букв, ряды неровные, ломаные. Восклицательные знаки отражают яростный порыв души.

 

Проснулся – а в ванне

Блюет чувак голый!

Вокруг одни глюки!

Во всех углах – мыши!

 

Вот такой белый стих. Ни рифмы, ни смысла. Там было много чего еще, того, что я рассматривала в те дни и недели, что провела в доме Данилы. Но в тот, первый день, я просто сидела на полу среди кучи людей и понимала, что здесь я – своя.

– Курить будешь? – спросил меня кто‑то бородатый.

– Конечно, – кивнула я.

– Держи. Тебе лет сколько?

– Семнадцать.

– Пожрать у тебя ничего нет? – спросил меня длинноволосый Данила. При свете дня он смотрелся не так пугающе, как в темноте коридора. Хотя…Ему было лет двадцать пять на вид. Вполне взрослый чувак. Длинные волосы выглядели так, словно последний раз их мыли где‑то в прошлом году. Бледный цвет лица пугающе дополнялся страшно нездоровыми кругами под глазами. Он был худощав, гнулся во все стороны, как кукла из резины. Неестественно долго мог сидеть в позе лотоса, переплетя ноги так, как мне никогда бы не удалось.

– ПОЖРАТЬ? – переспросил он, трясанув меня за плечо. Я дернулась и открыла рюкзак. Оттуда я достала тушенку, макароны и хлеб.

– Другое дело, – довольный Данила оглядел провизию. – Готовь.

– Я?

– А кто? У нас самообслуживание.

Я пошла на кухню – маленькое шестиметровое помещение с тараканами, уже не боящимися света дня. Из крана все время текла струйка горячей воды, отчего было жарко и влажно. Горела конфорка, газовый синий цветок. В двух шкафчиках я нашла две алюминиевые кастрюли, алюминиевые ложки, явно украденные из какой‑то столовой, сковородку, возрастом старше меня и несколько отбитых кружек без ручек. На этом все. Я поставила вариться макароны, перемешала их с тушенкой. Наломала хлеб.

– Народ, пошли есть! – скомандовал Данила. Орава из пятнадцати человек налетела на кастрюлю и смела ее в секунду. Слава Богу, я напробовалась, пока готовила, так как в конкурсе на самую быструю ложку я заняла последнее место. Пятнадцать голодных ртов на одну мою несчастную банку явно не насытились и был собран круг.

– У кого есть деньги? – спросил Даня.

– У меня, – сказала я и отдала все те рубли, что у меня еще оставались. Их было мало, но не время было жадничать. Я напою в переходе еще. Должна же быть от меня хоть какая‑то польза.

– Тогда я добавлю еще десятку Мышки и хватит на овсянку и пачку сахара.

– Отличный вариант, – согласилось общество и где‑то через час мы употребили вареную на воде овсянку с сахаром. Было неплохо, а уж после того, как мы распили чаю и принялись беседовать о смысле творчества регги‑чернушного коллектива «Комитет Охраны Тепла» (сокращенно о КОТе), стало хорошо совсем. Я развалилась на каких‑то тряпках в углу и отключилась. И вообще, уже через неделю меня совершенно не напрягали условия жизни. Лишь бы вокруг были люди хорошие. Наркоту тут варили редко, но мне не давали. Как‑то не было принято подсаживать молодняк на иглу. А сама я не нарывалась еще. Я не собиралась беречься, просто знала – ничего от меня не уйдет. Всему свое время. А в основном коллектив нашей тусовочной квартиры с сорванными кранами и никогда не работающим унитазом пел под гитары, курил траву и (изредка) искал денег на еду. На пачку овса, на макароны. Иногда на сгущенку и хлеб. Потребности у нас у всех были нулевые, амбиции тоже. Спокойно жить, спать, есть, курить. Иногда колоться. Ждать событий. События происходили. Иногда хорошие. Например, когда приезжал Белый из Питера и привозил всем грибов – пселоциббинов. Иногда плохие – Данилу опять избили местные менты. Так, для острастки и от скуки. Бывало, что его начинал раздражать колхоз, который обитал в его жилище и тогда он выбрасывал на улицу всех неугодных. Меня эта участь миновала пока, так как я жила тихо, приносила еду и убирала мусор. Даже однажды намазала стены карандашом от тараканов с нежнейшим названием «Машенька». Но тараканов истребить было нельзя. Это скорее, они могли победить нас. И на самом деле они были истинными хозяевами дома. Мне долго пришлось привыкать к тому, что ночью они по мне будут вольготно ползать, а утром мне придется их с себя сгонять чуть ли не матюгами. Но ничего, привыкла. Как и привыкла к тому, что либо ты спишь на диване, но впятером, либо на полу, но одна. Но на полу. Холодном и жестком. А в остальном все было неплохо. Неплохо для той, которая не хочет жить. Которая умерла. Как выяснилось, не так уж нас и мало, умерших. И среди нас даже есть много людей интересных. Людей, видящих свое будущее в определенном свете. «Выхода нет» – надпись на стене и наш своеобразный девиз. А еще нас часто посещала ЛЮБОВЬ. Сначала она посещала людей вокруг меня, тогда я окончательно переселялась на пол и иногда слушала, как с дивана раздавалось определенное пыхтение и придыхание.

– Вы уже закончили? Я спать хочу, – бухтел Даня, но терпел. Любовь он считал чувством правильным и достойным уважения. Он радовался, когда пришедшие порознь люди в его доме понимали, что вместе им лучше, чем порознь. Когда‑то и у него в жизни была девушка. Давно. Через пару недель моего тихого и ненапряжного обитания в доме Тестовского мы с ним сильно сблизились. Не в том смысле чтобы я стала чем‑то вроде герл‑френд. Ни в коем разе. Он не был в моем вкусе также как и я не была в его. В этом вопросе мы с ним нашли полное понимание. И когда окончательно выяснили, что порывы души не будут никем восприняты в качестве закодированного признания в любви и приглашения в кровать, вернее на диван с тараканами, оба мы расслабились и сочли возможным пообщаться поближе.

– Элис, скажи, зачем ты, маленькая московская девочка без проблем, живешь здесь, у меня?

– Я просто не могу видеть свою родню.

– Это понятно. Я видел таких не раз. Но ты не слишком‑то похожа на них. Избалованные дети, желающие угоститься свободой. Они улетают к родным гнездам лишь только повеет ледяным северным ветром. Или их бросит парень.

– Это не про меня, – улыбалась я, наливая ему чай. Единственным местом, где можно было поговорить, являлась кухня. Пусть в пару и влаге, но наедине.

– Я знаю. Вот и спрашиваю. Почему ты здесь, а не дома? Ведь тебя же не бросал парень.

– Не бросал. У меня не было никого, кого я в принципе могла бы назвать своим парнем. Не знаю, почему я здесь.

– А если бы тебе не дали мой адрес? Ты так и жила бы на крыше?

– Переселилась бы на вокзал. Чего пристал? – отмахивалась я.

– Странная ты. Не понятно, чего ты хочешь.

– Ага, а с тобой все понятно. «Всего приятней прыгнуть из окна, отринув тьму…». Однажды такое случится и со мной. Тогда все будет кончено, а пока смысл моей жизни заключен в том, чтобы сделать тебе чаю. Это правда.

– Ты молода. Семнадцать лет. Уже хочешь в окно?

– А ты не хочешь?

– Нет. Зачем? Когда‑то я так и так помру. А пока можно еще поколбаситься.

– А что случилось с тобой.

– В каком смысле? – не понял Данька. – Ничего не случилось. Сижу, вот, примус починяю.

– Ты мог бы, как мой братец, трахать баб. Зашибать свой трудовой кусок и мечтать о покупке стереосистемы.

– И что?

– И мог бы считать всех нас отребьем и отбросами общества. А между тем мы все тут сидим, я делаю тебе чай. Вечером сюда могут приехать менты и посадить тебя за содержание притона. Зачем тебе это?

– Я не боюсь замкнутых пространств, – произнес он и принялся молча пить чай. Мы пили его долго, я смотрела на него, он смотрел в окно. Не было ответов на наши вопросы, были только сами вопросы и то, как мы живем, умудряемся жить, не имея на них ответов.

– Я мог бы быть, конечно, но мне кажется, что ты ошибаешься Мы – то, что мы есть.

– Просто интересно, почему. Я знаю, почему я. Хотя, может и не знаю. Может, я просто физически не могу вынести рядом с собой всю эту бесчувственную массу людей, которая всегда только и делает, что смотрит. Смотрит, смотрит… Как отъезжает машина, как умирает человек. Как мои родители из недели в неделю твердят, что я просто сошла с ума, в то время как они сами взбесились. Но вот понять, почему ты, я совершенно не могу.

– Я? – задумался Данила.

– Ты.

– Мне двадцать восемь лет.

– Сколько? – немного удивилась я.

– Именно. Но когда‑то я жил с родителями. Я был неплохим сыном, немного романтичным, немного мечтательным, не больше. Любил маму, ездил в гости к теткам, кушал пироги. Я и сейчас кушаю.

– И что? Что из этого? Причем здесь пироги? – теребила я. Зачем мы говорили об этом? Не знаю, может в каждом из нас жила какая‑то неведомая нам самим боль, которую мы все время искали и не находили? Наверно…

– Ничего. Однажды мама погибла. Уже после того, как от нас ушел папа. Хорошо, что я уже был большой.

– Жертва развода?! – рассмеялась я и откинулась на стуле.

– Ха‑ха. Я не претендую на оригинальность. Я никчемный бессмысленный аморальный тип, и если ты спрашиваешь, почему я не стал великим – то это не ко мне. Я по любому, не стал бы никем. Но суть течения жизни такова, что всегда происходит только то, что происходит. Хорошо ли, плохо ли? Хрен его знает. Вот ты пишешь песни. Их никто не слушает, но ты упорно продолжаешь их писать. Я же вижу, как ты тренькаешь по ночам на гитаре. Зачем?

– Ни зачем. Просто пишу.

– А у меня просто погибла мама. Мне сказали, что я должен мужественно перенести утрату, что рано или поздно это происходит со всеми. Я не мог понять, что может быть нормального в смерти моей матери. Но все говорили, что пройдет время, и я приду в себя. А потом меня посадили в поезд и отправили в армию. И там долго и со знанием дела делали из меня настоящего мужчину.

– Армия. Я никогда не задумывалась о ней. Мой брат тоже был в армии. Такой скотиной вернулся.

– А это неизбежно. Там ты либо учишься выживать в мире свиней, где любой урод может тебя оскорбить, избить или вообще убить, только потому, что у него на плече болтается на пару медных лычек больше. Либо…

– И что? – слушала я, раскрыв рот. Вот что происходило с другими. Оказывается, на свете есть не только моя история. И другие тоже несут в себе свою историю.

– Ничего. Я убежал. Недалеко. Поймали к вечеру. Держали в карцере, кормили дерьмом, били. Но больше всего достали своим полосканием мозгов. Через две недели я снова убежал.

– Поймали? – ахнула я.

– А как же. Через три дня, в лесу. Но в часть не вернули, отправили в дурдом. А там кормили таблетками и делали уколы до тех пор, пока не вынесли диагноз – нервный стресс на почве службы. Хронические расстройства психики.

– Круто.

– А то! В армию меня больше не приглашали, поставили на учет в психдиспансер и отпустили на волю.

– И что?

– А то, что в дурдоме я сильно задружил с соседями по палате. Реальных психов у нас было один из десяти. А остальные, ты не поверишь, на мой взгляд, совершенно нормальные люди. И мы с ними там чудно жили. Режим, питание, разговоры. Прокопан, ноотропил и пармидол на халяву. Я и сейчас при случае от хороших колес не откажусь.

– Круто.

– Я вышел и приехал сюда. Потом из дурки вернулся мой кореш и пожил у меня. Потом еще несколько корешей. И в один прекрасный день ко мне приехала некая Элис и спросила: «Можно у тебя переночевать, Даня?»

– И ты? – улыбнулась я.

– И я сказал себе, что у нее явно много проблем, раз она ко мне пришла. Значит, надо пустить.

– Отлично. То есть, армия.

– Это ты как хочешь, назови. – Философски пожал плечами Даня, потянулся и встал. – Ну что, эта Мышка там дотрахалась или нет?

– Погляжу, – кивнула я и пошла в комнату. Так мы и жили. С утра, или днем, смотря как проснемся, я занималась уборкой и готовкой. В рамках имеющихся у нас средств и провизии, конечно. Людей было то много, то мало. Было даже и такое, что мы с Даней несколько ночей ночевали одни. Я тогда старалась устроить все поуютней, приготовить еды. Я делала все, чтобы ему не пришло в голову выгнать меня. Начинался ноябрь, на улицах и днем было холодно, а о ночи я и думать боялась. Даже в переходах становилось все хуже. Я чувствовала, как воздушные потоки разделились на противоположные части и с периодичностью дули на меня. То это был теплый, пахнущий машинным маслом и железом воздух из вентиляторов метрополитена, то резкие ледяные порывы ветра, летящего по ступеням с улицы. От него у меня коченели пальцы. Люди почти не останавливались, чтобы послушать меня. Не заказывали песенок, не бросали крупные бумажки в чехол от гитары. Чтобы хоть как‑то взбодриться, я брала с собой бутылку чего‑нибудь горячительного, обычно водки, а в лучшие дни бутылку какого‑то ликера. Недорогого, но зато сладкого и легко пьющегося. На прилавках было полно таких штук, от абрикосового пойла до кокосового деликатеса под названием Малибу. На такие я, конечно, только заглядывалась. Родители и все мое прошлое существование отходили в небытие, а та жизнь, что я вела, меня устраивала. Спокойно, ничего не нужно, никаких жизненных потрясений. Жить на самом дне было не очень комфортно, но совершенно ровно и гладко. Иногда, когда к Дане привозили колепсол или кетамин, мы сидели обколотые на скамейках Александровского Сада, неподвижно глядя перед собой. Кетамин не считался в наших кругах тяжелым наркотиком. На самом деле, это был препарат анестезии для беременных женщин или для животных, но это в больших дозах и по вене. А если делать как мы, то есть колоть в мышцу половинную дозу, то через полчаса мир преображался, искажался и восприятие на несколько часов изменялось. Как будто какой‑то шутник останавливал время и принимался баловаться, растягивая или сужая пространство, как в кривом зеркале. Трава и кетамин, переходы, алкоголь и изредка сгущенка. В моей жизни не было понятия «Вчера» и «Завтра». Когда‑нибудь мы все умрем. И тогда посмотрим, кто и в чем был неправ. А пока… Пока слава Богу, есть на свете Данила Тестовский, и мне скорее всего удастся пережить эту зиму.

 

Глава 3. Вершитель судеб.

 

Он появился в середине ноября. Не могу сказать, что я сильно обрадовалась ему. Скорее, я приняла это как данность. Он появился, а у меня внутри вдруг надломилась стена из льда, которую я себе возвела за все то время, что умерла. Оказалось, что лед – не такой уж хороший строительный материал. В один прекрасный день он может растаять и стечь грязным потоком, оставив охраняемый объект беззащитным. Мое сердце.

– Привет. Ты кто?

– Я Элис. – Ответила я невысокому, плотно сбитому пареньку с привлекательным лицом. Джинсы, ботинки типа моих, огромные, драные, на шнурках. Мешковатый свитер. За плечами болтается потертый рюкзак и гитара. Что‑то в нем было такое, что я стразу и окончательно признала в нем своего. И не просто своего, а того, кто свой именно по отношению ко мне, лично ко мне. Гитарист, красивое лицо, красивое в основном из‑за глубоких нежно‑голубого оттенка глаз. Даже несколько иконописных. Какой‑то мужской ареол, притягательный, уже почти мною забытый. Он был из тех, кому сразу, с первой минуты мне бы захотелось понравиться. Сам же он явно плевал на то, нравится он или нет.

– Ага. А где Данила?

– Данила гуляет. У него променад.

– Ну конечно. Старый перец продолжает наслаждаться жизнью. Не работает?

– Ну что вы? Как можно? – улыбнулась я. Данила на работе – это и в самом деле было бы извращение.

– Действительно.

– А вы кто? – спросила я наконец. Он стоял в прихожей, с рюкзаком и с гитарой на плече. Странник. Вольный как ветер, неуловимый как ветер. Все эти эпитеты я начала использовать позже, когда уже знала его. Тогда я уже могла бы сказать про него – жестокий, как ураган. А пока…Пока он стоял передо мной совершенно незнакомый.

– Лекс. Не слышала?

– Нет. А что, могла? Вы так известны?

– Можно на ты. – Скривил рот он. Видать, его покоробило мое обращение.

– Спасибочки. Ты по какому вопросу? – я наседала, так как уже чувствовала здесь себя чуть ли не хозяйкой. Мы с Даней только что избавились от делегации кислотников из Питера и вот снова гонец.

– Я по вопросу общения с Данилой. Только не говори, что ты тут теперь распоряжаешься. Это, кажется, все еще Тестовская? – обозлился он, сбросил гитару, снял ботинки и завалился на диван. И через пару мгновений захрапел. Я отползла на кухню и опасливо прислушивалась к храпу этого Лекса.

– Элис, ты кого пустила? – спросил Даня, уставившись на калачик под одеялом. Променад его освежал и бодрил. Он стоял в прихожей, порозовевший и от него веяло осенью.

– Это Лекс. Наглый. Ввалился и улегся спать. Трезвый. – Оправдывалась я.

– Лекс, – вдруг заулыбался Даня. – Ну конечно. Кто же еще может так нагло занять весь диван и храпеть. А ну, вставай, подлец. Ты откуда?

– Отвянь, Данька. Я спать хочу. – Пробормотал гость и еще плотнее упаковался под одеялом. Самое удивительное, что Данька как шелковый ушел на кухню и принялся ждать, когда же, наконец, его величество Лекс соизволит проснуться.

– Он что, «великий» человек? Выглядит обычным придурком. – Не унималась я.

– Это же Лекс. Ты ничего не слышала?

– Нет. Он мне тоже намекал, что популярен. Выпендривался, по‑моему.

– Он пишет обалденные песни. По‑настоящему классные.

– Это редкость, – согласилась я.

– Его даже приглашали играть по клубам, но он совершенно оторванный. Делает, что хочет. – Восторженно поглядывая в сторону дивана, принялся заливаться соловьем Тестовский.

– Он вообще кто?

– Он играет регги. Вот вечером послушаешь. Там даже КОТ отдыхает. А еще он варит ВИНТ.

– Что?

– Винт. Это тебе еще рано, но вообще он очень отвязный кадр. Скучно с ним не бывает. И он меня однажды от ментов отбил.

– Что значит отбил?

– А то и значит. Не дал меня избить. Полез драться. Нас с ним вместе забрали, я уж думал, нас обоих отдубасят, но он с ними как‑то добазарился. Отпустили. Я был в шоке. До сих пор интересуюсь, что ж он им такое сказал.

– Данька, прекрати петь мне дифирамбы, а то девушка совсем в меня влюбится. Что мне делать с еще одной влюбленной девушкой? – продрал глаза Лекс.

– Тебя разбудил мой познавательный рассказ? – ухмыльнулся Данила.

– Куда уж. Послушать тебя, я получаюсь спасителем мира. А на самом деле я сам бы был счастлив, чтобы кто‑то спас меня. Бутылочка пива меня бы просто подняла на ноги.

– Похмелье, – поинтересовалась я, – я думала, ты не по этой части. Мне сказали, что ты по другой…

– Дитя! Ты полагаешь, что наркотики могут сделать этот мир прекрасным?

– Ничто не может сделать этот чокнутый мир прекрасным, – произнесла я.

– Ты думаешь? – вдруг серьезно и пристально взглянул на меня Лекс.

– Уверена, – кивнула я и пошла собираться на гитарный сейшн в переходе.

– Когда вернешься? – спросил Даня.

– Сегодня‑завтра. А что? Вам и без меня будет хорошо. – Я почему‑то злилась. Не понятно чем, но Лекс меня тревожил. Все в нем было неправильно. Все люди, что окружали меня у Дани, были какими‑то жалкими. Они также как и я, были надломленными. А вот в Лексе этого совсем не было. Если бы он захотел, то мог бы быть нормальным востребованным специалистом. Киллер, на мой взгляд, из него получился бы первоклассный.

– Детка, я, пожалуй, не прочь, прошвырнуться с тобой. – Поднялся вдруг с дивана Лекс.

– Зачем? – опешила я.

– Попою. С тобой познакомлюсь поближе. – Он смотрел мне прямо в глаза. Ни стыда, ни вопроса, ни обычной для незнакомых людей опаски в его взгляде не было. Скорее, опаска появилась в моих глазах. Все с ним было не так.

– Я пою одна. – уперлась я.

– Да чего ты? Чем тебе Лекс помешает? Ведь послушаешь его! – вмешался Данька.

– Да, пожалуйста, пусть едет, – с неохотой пожала плечами я. Совершенно непонятно, почему мне так плохо.

– Ну что, детка? Готова? – улыбнулся Лекс

– Не зови никогда меня деткой, – взбеленилась я.

– Почему? – удивился он.

– Меня все зовут Элис. Ты будешь звать меня тоже только так. – Он кивнул, натянул свитер, взят гитару и пошел вслед за мной. Мы молчали всю дорогу. Я не хотела его ни о чем спрашивать, хотя нельзя было сказать, что мне было неинтересно, кто он, чем занимается. Откуда приехал, куда собирается ехать дальше. Просто говорить я в тот момент не хотела совсем.

– Почему ты молчишь? Ты и петь будешь тоже молча?

– А ты как поешь? Может, ты первый? Данька говорил, что ты гениально делаешь регги.

– Хочешь послушать? – улыбнулся он. Его глаза блестели недобрым огнем. Азарт охотника, вот что это было.

– Можно. Отчего нет. – Согласилась я. Мы добрались до Китая и он запел. И это действительно того стоило. В целом, Лекс был совершенно прав, говоря, что в него влюбляются на всех углах. Его песни – пронзительно верные, красивые минорные регги‑баллады, удивительно точно открывали мою душу. И такое, наверное, чувствовал каждый. Они с одинаковой точностью открывали и душу Даньки, и бомжа с вокзала, и душонку подвыпившего клерка, забредшего в наш переход после своей работы. Такие бросали в чехол Лекса крупные купюры и просили повторить. Была у него одна песня. «Любовь в комендантский час». Когда я ее слушала, казалось, что именно так я жила все это время. «Любовь в комендантский час…» Такой и была вся моя любовь. Он пел, и я не могла бы сказать точно – хорошо это или плохо. Эти песни было бы невозможно забыть. Хотелось, чтобы они никогда не заканчивались. А может, мне это только казалось. Даже наверняка. Но в тот момент, в тот момент. Тогда я подумала, что человек, написавший подобное чудо, просто не может быть мерзавцем. Вернее, он может быть только ангелом.

– Алло, Элис! Чего замерла? Может, теперь ты попоешь? А то я охрип.

– Без проблем, – кивнула я и запела свои жалкие «Осень» и «Музыканта». То есть песни были прекрасными и очень мне нравились поначалу, но со временем они мне так осточертели, что я бы с легкостью выкинула бы их на помойку.

– Спой «Осень»! – говорили мне по пять раз за вечер, всовывая очередной чирик в чехол. И я пела, уже не находя в песнях ничего. Но народу нравилась «Осень», народ ее знал. А вот мои жалкие потуги не воодушевляли даже меня. Я была слишком начинающим музыкантом, чтобы написать стоящую песню. То есть, я так считала, что ничего стоящего я не могу написать. У меня было песен десять собственного ночного сочинения, но вот так смело и уверенно спеть их, как это проделывал на моих глазах Лекс, я бы не смогла никогда. Моей веры в себя хватало только на то, чтобы изредка на Тестовской подойти к Дане и спросить тихонько:

– Хочешь, я спою тебе новую… Ночью написала.

– Давай, – обреченно вздыхал он, а потом долго подбирал слова, чтобы описать мне свои мироощущения от моего «шедевра».

– Ты знаешь, что‑то есть в ней заунывное. Так и хочется пойти и повеситься, – сказал он однажды, а я даже обрадовалась. Это было хоть что‑то.

– По крайней мере, цепляет? – с надеждой спросила я.

– Однозначно. – С удовольствием кивал Даня и я отступала от него на время, пока не извергну из себя снова что‑нибудь.

 

Холодные зимы

Не хуже, чем лето,

Вот только я раньше

Не знала про это.

Ждала, как чуда

Солнечный свет.

Могильный холод –

На все ответ.

 

И все в таком духе. Не гениально, но рифмы вяжутся. И на том спасибо.

– Алло, подруга! Мы с тобой уже однозначно на ужин напели. Или ты собираешься заделаться стахановцем?

– А? Что? – пришла я в себя. Да, глубоко я задумалась. А Лексу не понравилось, видать, как я пою.

– Что‑что, – передразнил меня он. – Кончай концерт. Пошли‑ка, прогуляемся.

– Ладно, – согласилась я. – Куда пойдем?

– Я тебе город покажу.

– Ха, о чем ты говоришь? Я тут выросла или ты?

– Да какая, на фиг разница, кто где вырос? Я все города знаю лучше, чем ты.

– Это еще почему?

– Потому что ты знаешь только дорогу из школы домой.

– Да что ты говоришь! – фыркнула я, но на деле оказалось, что с определенных сторон он действительно знает город лучше, чем я. Я узнала, что недалеко от Красной Площади, на Никольской улице, прямо под бдительными взорами ментов продаются и кетамин, и анаша, и кое‑что покруче.

– Кое‑что, о чем маленьким девочкам по имени Элис, лучше пока не знать, – кривлялся Лекс. Интересно, эти менты выглядели настолько людьми «в курсе происходящего», что казалось, они просто охраняют аккуратненьких бабусь с ридикюлями из кожзаменителя. Они все были в линялых серых пальто с оторочкой из полинявшего драного кота, а в их дерматиновых сумочках таились горы травы, прокопана, феназепама, кетамина и, соответственно, ингредиенты под коктейль «Винт». Все в изобилии и по сходной цене.

– Купим травы? – спросил Лекс так, словно бы мы были молодой семьей, вышедшей в магазин за продуктами.

– Конечно, дорогой, – ухмыльнулась я и мы продолжили нашу экскурсию, укурившись в ближайшем же подъезде.

– Стало веселее, – одобрил происходящее Лекс, обнял меня за талию и двинулся дальше. Он как‑то свободно и легко приобнял меня, словно бы не было в этом ничего особенного. Но меня пробил электрический ток. Физическое, ярко ощутимое удовольствие от того, что красивый, интересный и мне, и окружающим, парень обнимает меня за талию. И вообще, всячески дает понять, что я ему интересна.

– Только бы это не кончалось. Только бы это не оказалось случайностью. Случайным днем, где я была с ним вдвоем, за которым последует множество дней, когда я опять буду одна. Элис – одиночка.

– Ты как? – заботливо спросил он меня.

– Отлично! – улыбнулась я и он меня поцеловал. Все было договорено между нами, ни в чем не было сомнения. Мы целовались и хохотали.

– Хорошая девочка Элис. Тебе понравились мои песни?

– Да. – Кивала я. Мы гуляли по Арбату, где, к моему удивлению, оказались целые толпы «наших». Они кучковались вокруг гитаристов, а некоторые узнавали Лекса и просили спеть. В тот день он был добрым, и я могла слушать его сколько влезет. Это потом я узнала, что в общей массе его жизни песни и веселый смех встречаются крайне редко. Что в основном она состоит из совсем другого материала. Но тогда я уже слишком сильно была к нему привязана. Я бы даже сказала, прикована. Слишком для того, чтобы понимать, что в его жизни песен практически и нет. А в тот день мы истоптали все ботинки, истерзали пальцы, играя снова и снова, и к вечеру вернулись в гостеприимный дом Данилы вдвоем. Мы были вместе. Как‑то сразу и насовсем вместе. Лекс не был связан условностями «того» мира, поэтому он не испытывал страха ответственности, не кричал после каждого поцелуя:

– Это еще не значит, что я тебя люблю. Мало ли, поцелуй. Может, я еще и передумаю. Не дави на меня. – Ночь, проведенная на Данином диване показала, что наши переплетенные тела дрожали и вибрировали на одной волне. Не было лишних слов или каких‑то нелепых вопросов типа кончила ты или нет. Не было робости или страха выглядеть хуже, чем ты есть.





Последнее изменение этой страницы: 2016-06-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 184.72.102.217 (0.032 с.)