ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава 5. Не оставить камня на камне.



 

Моя большая любовь – большая сказка – закончилась. Сошла на нет, оставив после себя только горечь и разочарование. И одиночество. Такое сильное, что каждый раз я закрывала глаза и до боли ясно передо мной стоял образ Быстрова. Растрепанного Быстрова, усталого Быстрова, хохочущего Быстрова. Его поцелуи, его блестящие в темноте глаза, его картины, его мечты. Его непостоянство и непостижимость. Он, он, везде он. Почему же он не понял, что я его люблю? Почему не стало для него важным черпать силы в моем океане, где каждая капля принадлежала ему? Я корчилась на кровати, тоскуя по несбывшемуся, мои родители молча порицали любое мое действие или бездействие. Театр стал пресным. Не то чтобы он им стал, но для меня, в моем мире ничто не приобретало ни вкуса, ни цвета. Но поскольку он там был, бывал, мог бы быть, я ходила туда по‑прежнему, заполняя пустоту внутри себя пустотой вокруг. Каждый новый день проползал в унылом понимании его отсутствия. Нет и не будет. Да и не очень понятно, был ли. Кого я так сильно и щедро полюбила? И насколько я плоха? Вопросы не находили ответов, дни сменяли дни. Я потихоньку забывалась, выползала из паузы бытия, убеждая себя – он ничего не обещал, он никогда ничего не обещал. Что ты ждала, на что надеялась? Как там говорил братец?

– Скорее всего, ты кому‑то и понравишься, если очень постараешься. Но с запросами надо поосторожнее. Ты не королева красоты, это уж точно. Бери умом. – Я пыталась брать и умом, и терпением. А еще пониманием, сочувствием, уважением, всепрощением. Но не помогло. Видно и вправду надо было что‑то менять в запросах. Артем – птица высокого полета, художник, независимая личность. Любит нестандартную девушку, еврейку небесной красоты. Что же удивляться, что я оказалась не у дел. Не выдержала конкуренции. Однако есть и для меня на этой земле хоть что‑то. Кто‑то, кто всегда положительно реагировал на любое внимание с моей стороны. Он, конечно, не так красив, не так хорош, как Быстров, но… Быстров – это небожитель. Миша Потапов – щелкнуло у меня в голове. Мишка Потапов всегда бывает под рукой, когда нужен. Всегда смотрит как на чудо. Я не чувствую ажиотажа, когда вижу его, но и больно мне не бывает. Клин вышибают клином. Позвоню Мише, почему нет. Одной быть мне не хочется совсем, тем более теперь, когда я уже имею такой потрясающий сексуальный опыт. И никакой девственности.

– Алиса, ты? – недоверчиво спрашивал он меня, когда я набрала его номер в телефоне. Он всегда смотрел на меня с некоторым недоверием, словно бы я мираж, который вот‑вот исчезнет. Это льстило мне. Все‑таки, как не крути, пусть и не слишком симпатичный, пусть и с толстыми, вечно по‑дурацки румяными щеками, но все же большой взрослый мужчина, который тащится от общения со мной.

– Привет. Чем занимаешься? – легко, словно бы мы с ним прервали какой‑то разговор всего пять минут назад, спросила я.

– Да так, собираю радиоприемник.

– Опять? – усмехнулась я. Он вечно собирал и разбирал какую‑то муру. Ковырялся в пыльных деталях, не пойми зачем.

– Угу. А ты?

– Я вот тут подумала, что давно тебя не видела.

– За тобой приехать? – встрепенулся Мишка. Мой Мишка, мягкий и удобный. И почему я раньше не хотела видеть его рядом.

– Приезжай. Прямо сейчас.

– Прямо сейчас? – переспросил он. – Почему ты все всегда делаешь прямо сейчас?

– Что все?

– Если ты когда‑нибудь решишь броситься со скалы в море, ты тоже сделаешь это прямо сейчас.

– Не плети. Что за чушь? – смеялась я. Я смеялась все время, когда была с ним. В его присутствии было легко, как бывает легко только с теми, кто не представляет для нас никакой ценности. Никакого страха выглядеть как‑то не так, или не то сморозить. Никакой ответственности или угрызений совести.

– Что случилось? Ты не вспоминала обо мне почти год. А, девочка Алиса? – смотрел он на меня, мельком отрывая взгляд от руля. Он хорошо ведет машину, ничуть не хуже Артема, мелькнула у меня мысль. А ведь именно он был первым человеком с машиной, встретившимся мне в жизни. Но почему‑то я про него совсем забыла тогда. Тогда, когда увидела Артема, сидящего в теплой машине, такого сильного и красивого, посреди дождя. Больно… Как же все это до сих пор больно. И все‑таки хорошо, что у Потапова тоже есть машина. Вдруг… Я быстро начинаю мечтать. Всегда очень быстро улетаю в параллельный мир, стоит только найти повод.

– Алло, Алиса? Ты тут?

– Конечно, – рассеянно отвечаю я. Вот бы было здорово, если бы Быстров увидел меня с Потаповым. Я в красивом платье выхожу из машины, небрежно поправляю челку. Мишка помогает мне выйти из нее, протягивает руку. На моем пальчике блестит колечко. Простое, без камней. Тонкое золотое кольцо. Я замужем. Он понимает, что я замужем, что я больше не могу и никогда не смогу принадлежать ему, как у Пушкина. «Но я другому отдана и буду век ему верна».

– Алиса, о чем ты думаешь, – трясет меня за плече Мишка. Я смотрю на него. Конечно, над его имиджем придется поработать. Серьезно. Эти разношенные джинсы не подходят. Только чистые левайсы, и без пятен от машинного масла. А еще лучше – деловой костюм. Отутюженные черные брюки, благородно‑коричневого цвета английский твидовый пиджак, рубашка с галстуком. Придется похудеть на десять килограмм. И конечно, не афишировать любовь к радиоприемникам.

– Что? – пробормотала я. – Я думаю, что выпила бы чаю.

– Ты останешься? – с надеждой и глядя куда‑то вбок.

– Думаю, да, – обнадежила я. Почему нет. Клин клином.

– Ничего себе, – шептал он, когда мы сидели в его комнате. Он жил с родителями. Мама, невероятно толстая и такая же румяная тетка, отец – молчаливый пожилой мужик с пузырями на трико и с масляными пятнами везде, где только можно. От них пахло пережаренным тестом и чем‑то кислым. Может, капустой. Они жили в панельной пятиэтажке на Водном стадионе. Далеко от метро, далеко от меня. Далеко от Артема, что радовало больше всего. У Мишки была своя комната, двенадцать метров, разделенных с миром щеколдой – задвижкой. Маленький барьер, слишком маленький.

– Дверь закрыта? – переспросила я. Мне нравились барьеры. В моей комнате не было такой вот штучки и в нее вламывались все кому не лень. Мама, вечно несущая чушь про то, что я должна безмолвно подчиняться ее «Святой родительской воле». Отец, брезгливо оглядывающий мой творческий бардак, и вообще брезгливый во всем, что касается меня. Брат, бесцеремонный, кричащий: «Хватит трепаться по телефону. Сделай потише свою дурацкую музыку! Прекрати умничать!». Надо было как‑нибудь поставить щеколду, но сама я не умела, а просить об этом папу или брата мне и в голову не приходило. Я затыкала уши, я закрывала глаза. Иногда я начинала визжать: «уходите, я не хочу вас видеть».

– А как же, – улыбнулся Мишка. – Можешь не волноваться. Мои не войдут.

– Отлично. Чем займемся? – полюбопытствовала я, делая вид, что читаю обложки, расставленные в стареньком желтовато‑коричневом шкафу.

– А чем ты хочешь?

– Не знаю. Не смотри на меня так.

– Как? – покраснел Мишка. Вот блин. Если б он только не краснел.

– Я подумала, что с тобой мне лучше, чем без тебя. – Спокойно и равнодушно бросила я. Мне нравилось видеть растерянность на его лице. Растерянность и страх меня потерять снова. Хоть кто‑то боится меня потерять.

– Можно, я тебя поцелую?

– Обычно у меня не спрашивают разрешения.

– И часто обычно тебя целуют? – помрачнел он. Я почувствовала себя настоящей сердцеедкой. Роковой женщиной.

– Бывает, – и пожала плечами. Путь помучается. Поцелуи с Мишей не приносили ничего. Ни трепета, не напряжения внутри меня, шаром растекавшегося от прикосновений Артема. Пружинный диван, колючий плед, страх, что услышат его родители. Подозрение, что не услышать нашу суетливую возню невозможно. Запах Мишкиного возбуждения, резкий и кислый, как мамина капуста. Снова и снова на моей груди шарят пропахшие машинным маслом руки. Пальцы в заусенцах, от напряжения закусана нижняя губа. И моя боль от пятиминутного полового акта, которую сменяла радость от его окончания, удивление оттого, что это так важно для жизни. Мне казалось – предложите альтернативу – и я никогда не стану снова заниматься этим. Но у мужчин нет альтернатив.

– Тебе хорошо?

– Да. – Ведь нельзя отвечать по‑другому. Надо беречь мужскую самооценку. Если ты не королева бала, то полюбят тебя только за редкие душевные качества. И хотя в любви Потапова я не слишком нуждалась, никого другого не было. И я говорила:

– Да. Хорошо, – шла в ванну, крадучись, чтобы не наткнуться на его родителей, а там долго рассматривала себя в мутном зеркале. Взрослая женщина. Женщина, которую любят.

– Не так уж и плохо. Но надо придумать что‑то еще, – подумала я. Миша Потапов и что‑то еще вполне сможет заменить мне Быстрова. Что‑то еще только для меня. Я решила научиться играть на гитаре. Нельзя сказать, что только сейчас я решила это. Давно, еще в то время, когда я только и делала, что гуляла по неисхоженным улицам мегаполиса, я иногда натыкалась на людей с гитарами. В переходах, с шапками перед собой. В парках, сбившись в стайки и подпевающих. Просто идущих куда‑то со спеленатыми в чехлы громоздкими инструментами. Я смотрела на них и очень хотела тоже заиметь такой талант, такую удивительную способность сбивать вокруг себя кучки людей, напевая разные там «Группы крови на рукаве». Но дальше каких‑то диких фантазий дело не шло во‑первых за неимением инструмента как такового, во‑вторых из‑за того факта, что практически весь последний год я сбивалась в кучку сама, и все больше вокруг Артема Быстрова. Так что времени на музыкальное развитие у меня не было, но идея осталась.

– Это твоя гитара? – спросила я у Миши.

– Моя. Я немного играю, – покраснел он. Невыносимо. Хотя потихоньку я привыкала и к румянцу, и к прочим радостям моего статуса. Изо всего этого мне нравился только сам этот статус – девушка при молодом человеке. Смешно – если бы мои родители познакомились бы с Потаповым, они бы однозначно успокоились и принялись бы радоваться моей судьбе. Как же, ведь Миша – простой нормальный парень. Женится, будет тащить домой свой трудовой кусок, пока я в поте лица буду утирать сопли нашим многочисленным страшненьким румяным детям. Я брошу мечтать и займу достойное меня место в обществе.

– Научишь?

– Легко! – обрадовался он. И мы с ним стали тратить уйму времени на то, чтобы установить мои негнущиеся пальцы в позиции трех блатных аккордов, а затем блямкнуть по струнам.

– Не прижимай локоть к грифу, – пыхтел надо мной Мишка.

– Я не прижимаю!

– А тут что? – тыкал он в мою сведенную судорогой руку и мы смеялись.

– Это рефлекс. – Я отводила локоть. Пальцы покрылись болезненными следами от металлических струн, но Мишка заверил меня, что это норма.

– Через неделю на пальцах появятся подушечки. Будет легче, не больно. – И я ждала. Гитара захватила меня гораздо сильнее, чем я могла бы предположить, хотя ничего серьезнее калинки‑малинки и яблочка, я не могла сыграть. Но и их я играла со скоростью реквиема. Я напевала:

– Э‑э‑э‑х‑х‑х я‑я‑я‑ябло‑ч‑ч‑ч‑ко‑о‑о, – пытаясь приладить голос к моим ватным неуклюжим пальцам. Но все равно сочетание моего голоса с моими руками меня потрясала, заставляя стараться больше и больше. В театре тоже были свободные гитары, не очень хорошо «строящие», но для тренировок вполне подходящие. А уж у Миши сам бог велел учиться. Чем больше мы с ним проводили времени, склоняясь над грифом, тем меньше оставалось на интимные контакты. Раз‑два и свободна. Можно слушать Мишкины шуточки, перебирать аккорды, смотреть, как он раскурочивает очередной приемник. Он был совсем не плох. Даже хорош, если бы не этот слюнявый секс. Хороший учитель, терпеливый, спокойный. Хороший друг, внимательный и душевный. Нам было хорошо. Может быть, нам в любом случае не было суждено быть вместе долго. А может, я бы и вышла за него замуж через пару лет этого совместного сидения у него в комнатке. Вышла бы только потому, что в его комнате несколько лучше, нежели в моей. Но это не произошло. Случилось то, что случилось, и это было не хорошо не плохо. Это было. Совесть моя молчит, так как сердце никогда не руководствуется ее советами. В конце мая в театре на меня наткнулся Артем. Совершенно случайно. Я забилась в костюмерную, чтобы потрендеть на гитаре. Я стеснялась трендеть на людях, стеснялась сразу всего – и голоса, и неуклюжего медленного бряцания. А костюмерная была идеальным местом уединения – маленькая, набитая тряпками и декорациями комнатка, расположенная в тупике коридора. Я сидела на высоком кофре, смотрела в окно, перебирала ля, соль, до, ре. Минор, мажор. Бряк – бряк. «А не спеши ты нас хоронить». Еле выучила слова, но на всякий случай перед собой держала тетрадку. И вот тут вошел он. Наверное, он уже слышал мои завывания из коридора, так как никакого удивления не высказал.

– Привет, малыш. – Сказал он, а я запаниковала. У меня есть Мишка, мне незачем новые аттракционы от Быстрова. Вот же занес его черт.

– Что, даже не хочешь поздороваться? Обиделась?

– Вовсе нет. Просто я тут занята.

– Ты мило поешь. Не знал, что ты играешь.

– Я только учусь.

– И давно? – поинтересовался он. Незнакомец, вежливый и участливый. Прекрасный и недоступный. Плохо, все плохо!

– Уже больше месяца.

– И кто тебя так хорошо учит? – как‑то не к месту ревниво спросил он.

– Один знакомый, – сказала я и предательски покраснела. Наверное, Мишкин румянчик – штука заразная. Но не рассказывать же Артему про Потапова.

– Быстро ты обзавелась знакомыми. – Бросил он и вышел. Я сидела как оплеванная. Интересно, а что он хотел? Чтобы я навсегда себя похоронила? Он же мне не звонил!

– Вот блин, – пробормотала я. Мысли вдруг меня предали и принялись струиться в другом направлении. А вдруг он на самом деле просто выжидал? Он же серьезный человек, что он подумает, если девушка не может его подождать какой‑то месяц. Это для меня месяц – как вечность. А в его ритме, при его насыщенной событиями жизни месяц – это крошечный шажок. А вдруг я поторопилась оборвать все нити.

– Что же делать? – запаниковала я. Но Мишка, серьезный и уютный, встретил меня у театра, принялся болтать о том, что кто‑то сегодня ему на работе сказал, что им дадут премию. Отвлек меня и я успокоилась немного. Через неделю мы с ним сидели у меня дома. У меня потому, что мои предки вместе с долбаным братцем свинтили на дачу выяснять, не опала ли наша избушка на курьих ножках под тяжестью снежного покрова. Такой ритуал у нас был в моде давно. Обычно на первомай, но в этом году почему‑то торжественное открытие дачного сезона было переложено на первые выходные июня. Они уехали, а мы с Мишкой восторженно валялись голые в моей кровати и предавались разврату. Вернее, восторгался, естественно, он, а я тем временем спокойно курила, стряхивая пепел в блюдце и потягивала вино, которое притащил вместе с конфетами мой бой‑френд. А впереди нас ждала ночь, настоящая взрослая ночь. Одни в пустой квартире, твори, что хочешь. И вот тут, примерно в девять часов вечера раздался звонок. У меня ухнуло куда‑то вниз сердце. Я не знаю, как так получается, но важные или тяжелые события я вижу заранее. Незадолго, порой всего за пару секунд до их воплощения – но чувствую. Не бери трубку – ухнуло внутри меня, но поскольку это была глупая нерациональная реакция, трубку я взяла.

– Привет, малыш. Ты еще помнишь меня? – спросил он так, словно бы это был простой звонок простого старого знакомого.

– Почему нет? – спросила я, словно бы со стороны слыша себя.

– Что ты думаешь, если я сейчас приеду и заберу тебя к себе. – Я замолчала. Минуту я просто не могла выдавить из себя ни слова. Потом перевела взгляд на дверь и прошептала:

– Это плохая идея.

– Почему? – поинтересовался он, а я задрожала, к горлу подступил комок. Если бы я только знала, что ты позвонишь, что ты можешь позвонить…

– Я не одна, – произнесла я и замерла. Артем тоже замолчал. Мы молчали, было слышно, как работает телевизор в моей комнате. Миша. Миша смотрит телевизор в моей комнате, в моей постели. Голый и румяный. А в трубке молчит Артем Быстров. Нереально, словно в фильме Тарковского.

– У тебя кто‑то есть? – спросил он каким‑то охрипшим голосом.

– Да.

– Я так и понял. Когда я увидел тебя там, на кофре, такую довольную девочку, я понял – у нее кто‑то уже есть. Стоило оставить тебя ненадолго, и кто‑то тут же нарисовался! – возмущенно шептал Артем.

– Ты не звонил. – Отрешенно пробормотала я. Я не оправдывалась, только сожалела, что в моей комнате лежит голый мужчина.

– Я такой дурак. Я полный дурак!

– Вовсе нет.

– Вовсе да. Я совсем не готов тебя потерять. Ты мне нужна. Я не представляю, как жил весь этот месяц.

– Два, – почти неслышно шепнула я, но он услышал.

– Два? Вот я скотина. Прости, пожалуйста. Я хочу, чтоб ты была счастлива и все такое, но…

– Но?

– Нет. Я не хочу, чтобы ты была счастлива с кем‑то там. Она не одна! Представьте себе! Ты моя же ведь девочка, совсем моя. Ты ждала звонка, да?

– Да, очень. А теперь это неважно.

– Важно, – воодушевленно щебетал Быстров. Я, как дура, слушала его и таяла.

– Ты меня любишь?

– Это не имеет значения.

– Я люблю тебя. Не теряй этот шанс! Мы всегда понимали друг друга. Мы были счастливы. Ведь были?

– Да, – разрыдалась я.

– Что с тобой, – раздался голос за моей спиной. Я развернулась. В проеме кухонной двери стоял высокий, перепуганный и как‑то нереально бледный Мишка. Никогда в жизни он не был так бледен. Через секунду я повесила трубку и он вновь покрылся румянцем.

– Ничего, – ответила я и села на табуретку. Слезы непроизвольно лились из моих глаз.

– Кто звонил?

– Не важно, – бубнила я и отворачивалась. Видеть Потапова, заявляющего на меня свои права, я не могла.

– Ты ведь плачешь. Расскажи! – я замотала головой.

– Не спрашивай ни о чем.

– Выпей воды, – принялся от кудахтать вокруг меня. Через полчаса, когда я немного начала успокаиваться, раздался звонок в дверь. Звонок в дверь в подобной ситуации был равносилен катастрофе. Это могли быть родители, а они не поняли бы никогда ни меня, ни моих слез, ни сигаретных окурков. И Мишу они бы поняли меньше всего. Мы замерли и постарались раствориться, но звонки не смолкали, разрывая страхом скандала мое нутро. Мишка быстро оделся, открыл окно, выкинул окурки и сел пить чай. Я пошла открывать, трясясь от страха. На пороге стоял Артем.

– Поехали! – сказал он и схватил меня за рука.

– Нет, я не могу, – уперлась я, но уже понимала, что природе не противятся. Один его взгляд, нежный и твердый, переворачивал все мое сердце.

– Кто это, Алиса? – Возник в прихожей Мишка. Они принялись буравить друг друга взглядами, а я, задыхаясь от счастья и ужаса, смотрела на них. На то, как Артем отбивает меня, добивается меня, любит меня.

– Алиса, скажи ему, кто я. – Интересно, что я должна сказать? Я запаниковала.

– Алиса, если позволишь, я выставлю его, – набычился Миша. Я вдохнула поглубже и решила расставить все точки над этими ужасными «и».

– Миша, ты его не выставишь.

– Почему? – посмотрел на меня красными глазами он.

– Потому что я его люблю.

– Ты любишь меня.

– Нет.

– Ты же говорила, – растерялся он.

– Я думала, что мы с ним расстались. – Принялась оправдываться я. И тут, чтобы уже мне совсем мало не показалось, на пороге нарисовалось мое семейство.

– Что тут происходит? – менторским тоном вопрошала мать.

– Ты что тут вытворяешь? Курила? Почему куревом воняет?

– Она тут натащила не пойми кого! – внес свою лепту братишка.

– Смотри, мать, тут вино. Вот дрянь, – подвел итог отец. И тут понеслось. Скандал заполонил весь дом, полетел над нами, уничтожая остатки человеческого достоинства участников. Растерянный и убитый Мишка пытался хоть что‑то объяснить моим предкам. Но все, кто имел глупость общаться со мной, причислялись родными к категории «всякая шваль», так что объяснения Миши никто не принял.

– Как вам не стыдно. Взрослый мужик приперся к девочке, да еще с вином. Что вы с ней вытворяли? – впился в Потапова папа.

– Да она ведет себя как блядь вокзальная! Что ты от нее хочешь? – наслаждался брат.

– Вон из моего дома! Научилась с мужиками спать, научись сама и кормиться. – Орала мать.

– Алиса, пойдем отсюда! – произнес спокойно и твердо Артем.

– Что! Выметайся из моего дома, мерзавец, – ошалел от такой наглости папаша.

– Сейчас милицию вызову! – завизжала мать. – Алиска, марш в комнату!

– Устроила публичный дом! – из дверей начали подтягиваться соседи. Я поняла, что либо сейчас я уйду, либо они все меня уничтожат.

– Я с тобой! – крикнула я Артему. Тот плечом оттеснил бьющуюся в истерике мать и схватил меня за руку.

– Вот и умница, – шепнул он мне. Мы побежали к холлу, подгоняемые криками и угрозами моей семейки. Я поняла, что больше никогда туда не вернусь. Хватит. Воистину, поиздевались и будет. Теперь, когда рядом со мной Артем…Я видела, как за нами вылетел из подъезда и Мишка. Я окликнула его.

– Послушай, я хочу объяснить.

– Не надо. – Зло прервал он меня.

– Почему?

– А что ты хочешь объяснить? Что любишь этого пижона? Я не желаю знать даже его имя.

– Я не хочу расставаться так.

– Алиса, ты выбирала и выбрала. Мне очень больно. Но это ничего, – он говорил с видимым усилием. Румянец покрыл все лицо. Руки нервно дергались, пальцы перебирали пуговицы на рубашке.

– Я ничего не могу с собой поделать.

– Я понял. И вот что я тебе скажу. Я всегда знал, что люблю тебя больше, чем ты меня. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Если этот шкет и есть твое счастье – пожалуйста. И не думай, что я разобиделся.

– Правда? – удивилась я. После такого было бы вполне естественно обидеться.

– Да. Мне больно и все. Но если тебе когда‑нибудь осточертеет жизнь с ним и понадобится моя помощь – позвони. Возможно, я еще буду там и смогу тебе помочь.

– Почему ты решил, что мне может потребоваться твоя помощь? – разозлилась я.

– Ты знаешь, я как‑то уверен, что большое счастье с таких сцен не начинается. Очень может быть, что через пару недель тебе перестанет казаться, что он – твоя судьба. На этот случай я и говорю – вернись. Я буду ждать, – он повернулся и ушел. Артем нетерпеливо переминался около машины. Мы сели в машины, каждый в свою. В окно смотрела, пылая гневом, мать. Брат выскочил из подъезда и орал в стекло машины:

– Ну‑ка вернись, дрянь. Ты что же с матерью делаешь? Я тебе голову сверну. Если с нею что‑то случится из‑за твоего бреда. – Я не понимала, что он имеет в виду. Что я делаю с матерью? Я смотрела сквозь заднее стекло на удаляющийся двор и думала: у меня такая сложная любовь. У меня так много разных чувств, которые я держу в себе, чтобы они не вылили на них ведро грязи. Что же я такое делаю с матерью? На мой взгляд именно она все делает со мной. Они что, волнуются за меня? Я позвонила из квартиры Артема и сказала, что жива здорова.

– Не падайте с инфарктом, – сказала я. – Нет повода. Не происходить ровным счетом ничего страшного. Просто я полюбила и больше не хочу вас видеть. А в остальном – все хорошо. – Я сказала это и повесила трубку. Повесила вместе с трубкой всю свою прошлую жизнь и обернулась к Артему.

– Я люблю тебя! – сказала я ему.

– Я знаю, малыш, – ответил он. И это был не тот ответ, который я ожидала услышать. Три дня, три долгих дня моя жизнь висела между небом и землей. Мы сидели в квартире, разговаривали о ерунде, готовили еду и занимались любовью. Я была счастлива каким‑то отчаянным счастьем приговоренного к расстрелу. Артем ничем не дал понять, что понимает и ценит то, что я сделала для него. А спросить его напрямую я не решалась. Уже догадываясь, что снова я упрусь в его слепую стену, в его тупик. В тупик, ради которого я оставила семью. И бог бы с ней. Но ради него я оставила Мишу. Что бы он не говорил, а после того, что было я к нему не вернусь. Я не такая уж дрянь, как меня расписывала родня, и так погано обойтись с хорошим в общем‑то парнем не была готова.

– Как мне жить? – решилась я и спросила у Артема , когда третья ночь подняла третью луну на небе.

– В смысле? – рассеяно переспросил он.

– Я хочу быть с тобой. Всегда.

– Но малыш, это же невозможно. – С испугом посмотрел он на меня.

– Почему? Я люблю тебя, ты любишь меня. Ты сказал мне это там, у меня дома. При Мише.

– Где ты только взяла этого Мишу. Он же страшненький.

– Перестань. – Передернуло меня, – не трогай его. Он тут был вообще не причем.

– Понятное дело.

– Так что нам мешает? – вернулась к теме я.

– Да ничего! – как‑то зло бросил мне Артем.

– То есть? Я могу остаться с тобой? – шальная надежда опьянила мозг, как доза адреналина.

– Со мной? – тупо переспросил он.

– С тобой.

– Почему бы и нет? – переспросил он и нервно закурил. Нет, не выглядит эта дикая истерика намерением. И не похож он на человека, который меня бы любил. Или хотя бы был готов принять в дар мою любовь. Из последних сил я сдерживала слезы. Пусть не сейчас. Пусть завтра. Еще день, еще два. Сколько выдержу. Только не сейчас.

– Мне надо пройтись, – бросил он и молниеносно вышел за дверь, оставив меня сидеть в пустой квартире.

– Артем, подожди! – бросилась я за ним. Но он уже сбегал по лестнице вниз. Я все‑таки разрыдалась. Его не было уже три часа, когда мое терпение стало превращаться в раскаленные угли внутри меня. Я поминутно прислушивалась к звукам за дверью. Я бы пошла его искать, если бы не боялась, что потом я не смогу уже вновь войти в эту дверь. К концу четвертого часа я нашла в серванте бутылку водки. В целях анестезии я выпила первую рюмку. В тех же целях я приняла и вторую. Через час я плакала пьяными слезами. Оплакивая свою горемычную судьбу, я выпила еще. Ближе к утру я отрубилась. Последнее воспоминание было о моем интимном контакте с унитазом. Мне было так плохо, как еще никогда в жизни. Моя душа рыдала от невыносимой жестокости мира, мои глаза не разбирали – где стены, где потолок или пол. Меня кружило, раскручивало и било о шкафы. Все вокруг раскачивалось и сливалось в размытую слезами точку. Мои воспоминания примерно на этом заканчивались. Когда пришел Артем, что он увидел, в каком я находилась при этом состоянии, а в каком он – не знаю. Мне хотелось забыться и я забылась. Не знаю, был ли вообще в ту ночь Артем, или это какой‑то жестокий бес вместо него решил разрушить весь мой мир. Когда поздним утром я со стоном продрала глаза, то рядом с собой на тумбочке я обнаружила таблетку аспирина, стакан воды и записку. Сознание, отравленное бронебойной дозой спиртного, которого до того дня я и вовсе не пила, отказывалось принять и понять то, что было написано в ней. Много раз я прочитала ее прежде, чем поняла – конец. Буквы плясали, руки дрожали, тошнота подкатывала к горлу. «Алиса, так дальше продолжаться не может. Наша встреча была ошибкой. Я тебя не люблю, и жить с тобой не собираюсь. Никогда мне больше не звони, а лучше совсем выкинь все мои телефоны. Надеюсь, что вечером тебя в квартире уже не будет. И не пей так больше. Артем». Господи, как больно, подумала я. Больно прямо физически, больно везде. В каждой клетке моего тела, в каждом закоулке души. Я сжалась в комочек, превратилась в маленькую стеклянную колючку и впилась ее шипами сама в себя. С трудом выбравшись из кровати, я доползла до прихожей и начала обуваться. Все было ясно, и от каждой минуты пребывания в этом потерпевшем крушение корабле мне становилось все хуже и хуже. Записка жгла мне руки, буквы хохотали надо мной. «Не звони мне больше». Зачем он написал это, ведь и так я никогда не звонила. Ну конечно, ведь все эти три дня я была так навязчива. Говорила о любви, требовала обещаний. А вдобавок еще и отвратительно напилась. Но ведь я для него… Неважно. Я без сил рухнула на пол в прихожей и разрыдалась. Бумажка выпала из пальцев и больше я к ней никогда не прикасалась, хотя каждое слово впивалось в меня и я знала совершенно точно – мне никогда не забыть ни одного слова. Я собрала всю волю в кулак и вышла прочь, аккуратно захлопнув за собой дверь. Улица встретила меня ясным солнечным днем, веселыми лужами и мягким шелестом зеленых листьев. Я бродила по улицам, окруженная своим персональным облаком пыли, крупинки которого загораживали от меня и свет, и зелень, и людей. Горе, как черная дыра, засасывала меня в себя, отнимая все эмоции, все чувства и убивая меня. Я ходила, ходила, ходила, не зная, что теперь делать с собой. А потом случилось то, что случилось. И после того, что случилось, я умерла совсем. И вот тогда, когда я умерла совсем, я написала первые мои листки. Сама не знала, зачем. Мне не с кем было поговорить, а сохранять в себе все события тех дней оказалось выше моих сил. Я села, схватила тетрадь и написала нечто под названием «день Х». И после этого дня Артем исчез из моей жизни, как призрак. И Алиса Новацкая тоже. Она умерла, оставив после себя только Элис. Только Элис.

 





Последнее изменение этой страницы: 2016-06-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.239.109.55 (0.035 с.)