ТОП 10:

Приговор «пролетарского правосудия»



 

В эту памятную ночь и я тоже ждал своей смерти. Но мой час еще не пробил.

Как я потом узнал, накануне, на заседании Президиума ЧК было рассмотрено 115 дел. На всю эту процедуру затрачено было 40 минут. Из этих 115 человек было приговорено к расстрелу, 4 освобождено и 9 (в том числе и я) приговорены к тюремному заключению.

Моя жизнь после обещание следователя висела на волоске, но волосок этот оказался крепким и выдержал…

Через несколько дней меня перевели в «общегражданскую» тюрьму и показали приговор. В нем стояли короткие сухие слова:

 

…«Солоневич Б. Л. - 2 года тюремного заключение за бандитизм».

 

Коротко и фантастично. Но решетки, окружающие меня, были суровой реальностью. Властной рукой ЧК я временно был превращен в «бандита», хотя бы и в кавычках.

Это все-таки лучше, чем быть превращенным в покойника без всяких кавычек… По сравнению с могилой и звание бандита и тюрьма — утешение…

 

Шанс на жизнь

 

По всем данным положение ухудшалось. Расстрелы шли почти регулярно два раза в неделю, где-то там в глубинах ЧК решалась моя судьба, а я был беспомощен.

На допросы меня больше не вызывали, и я напряг всю свою изобретательность, чтобы сообщить о моем положении брату. Может быть, ему на воле удастся что-нибудь сделать…

Попыток связаться с волей было много. Удачнее всего вышло это с помощью Кости.

В вещах одного из расстрелянных я нашел небольшую английскую книгу — «Морской Волк» Джека Лондона. С воли книг передавать было нельзя, но, очевидно, книга эта была пронесена сюда самим арестованным. На эту книгу я очень надеялся.

Как-то, недели через две после появление у нас Кости, в дверь вошел чекист с бумажкой. Дело было днем — значит, трагедией не пахло.

— Репко, — вызвал он.

Костя вскочил и побледнел.

— Я.

— Имя, отчество?

— Константин Васильевич.

— Собирайтесь с вещами.

— Да у меня… — начал было Костя, но я прервал его радостными словами:

— Ну, вот и хорошо, товарищ Репко! На волю, значит! Я вам тут вещички помогу складывать!..

Костя растерянно повернулся ко мне, но я уже суетливо сворачивал его пиджак, незаметно сунув в карман книгу. Улучив момент, я шепнул ему:

— Книгу — брату. (И громко.) Счастливо, товарищ! Не забывайте…

— Ну, ну, идем? — пробурчал чекист, и тонкая фигура юноши скрылась за дверью.

— Сердце мое сжалось. Будут ли его обыскивать? Пронесет ли он книгу? Ведь в книге был один из немногих шансов на спасение…

 

Ребус и жизнь…

 

Много позже брат рассказывал:

— Положение, понимаешь, создалось совсем идиотское — никто не знает, в чем дело с тобой, в чем тебя обвиняют, что грозит… И никаких вестей. Вот тут-то мы, брат, наволновались… Но как-то вечерком стук, и является Костя — худой и бледный.

— Вы откуда это, Костя, — спрашиваю. — Из больницы?

— Нет, говорит, из ЧК.

— Боба там видали?

— Как же. Он вам, вот, эту книгу передал. Я ее в брюках внизу пронес…

Ну, мы, понятно, вцепились с Тамочкой в эту книгу, как бульдоги.

Не для занимательного же чтение ты нам ее прислал, в самом деле!

 

Рисунок, который спас мне жизнь.

 

Разгадайте, читатель, этот ребус, предположив, что получили его нарисованным в книге, присланной вашим братом из ЧК.

Ворочаем и туда и сюда. Наконец, Тамочка на последней странице видит рисунок. Твою руку-то я уже знаю и в рисунке. Хоть ты и далеко не мировой художник, однако, в нарисованном тобой карикатурном атлете по очкам тебя живо узнали. В чем тут дело? Вглядываемся — атлет стоит как будто на весах.

Что это еще за ребус такой?

Думали, думали, а потом, конечно, догадались — есть связь между тобой и твоим весом. Вес-то у тебя я помню — 85 кило.

Открыли мы 85 страницу и под буквами нашли точки. Прочли все твои писание и сообщения.

Я — живо к американцам. Рассказал все. На следующий день двое из них поехали в ЧК. Однако — не тут-то было:

«Гражданин Солоневич — важный государственный преступник, — ответили там. — Так как он советский подданный, то мы не считаем возможным сообщать АРА сведение о действиях органов государственной власти». Так и уехали американцы не солоно хлебавши…

— Так что же меня выручило?

— Черт тебя знает, Bobby, видно, ты под счастливой звездой родился. Везет тебе. Помнишь Тамару Войскую?

— Эта барышня, которая со мной в АРА служила?

— Да, да… Она все время живо интересовалась твоей судьбой. Все ахала и придумывала способы спасти тебя. Молодец! Бой-баба!

Тут судьба на твое счастье принесла в Одессу какого-то важного чекиста из Москвы. На курорт приехал — вероятно, отдыхать после московских расстрелов. И как раз этот чекист оказался старым знакомым семьи Тамары. Тут она в него и вцепилась мертвой хваткой. А тому, понимаешь, тоже лестно оказать свою протекцию, показать свой вес, свою власть и значение. Словом, пошел он в ЧК к Дукельскому, председателю. Уж не знаю, долго-ли и как они там договаривались… Тамара не говорила подробно. Видно, с нее слово взяли. Словом, как видно, на чем-то сошлись. Кажется, Дукельский так и сказал этому московскому чекисту: «ну, знаете, только для вас»…

Вот… Ну, а остальное ты сам знаешь…

Брат засмеялся, и его дружеские лапы обняли меня. — Черт тебя знает, Bobby. Видно крепко у тебя душа к телу пришита. Но смеха у нас, признаться, много было в городе, когда узнали, что ты вдруг превратился в «бандита»… Очень уж комично это вышло.

Конечно, тебе-то не до смеха было… Ну, да ладно. Черт с ними. Все хорошо, что хорошо кончается…

 

В одиночестве

Неволя

 

Тюрьма… Одиночная камера…

Суровая, жестокая, но и полезная школа. Вся картина Божьего мира, люди, их отношения, их жизнь, их идеалы — все это иначе расценивается душой, когда между человеком и «волей» мрачно встает сетка толстых ржавых брусьев.

Только тот, кто долго пробыл во мраке тюремных клеток, знает, как мучительно длинны часы и дни раздумья, как рушатся, как карточные домики, построенные наспех иллюзии, как сурово проверяются жизненные установки и формируется внутреннее «я» человека.

Только в минуты смертельных опасностей, да в тюремном раздумье проходит человек очищающий душу период «переоценки ценностей». И благо тому, кто выходит из этих периодов укрепленным и просветленным…

За что?

Этот жгучий вопрос сверлил мозг, когда в первый раз за моей спиной лязгнули запоры моей тюремной клетки, и я остался один. Но когда немного остыли взвихренные чувства, когда спокойная логика стала овладевать течением мыслей, ответ на этот вопрос я нашел без труда.

Я постарался стать на точку зрение чекиста:

 

«Горячее, боевое время… Везде восстания, заговоры, недовольство. Власть явно не справляется с жизнью. Голод. Перебои снабжения, разруха транспорта. Подавляющее большинство население враждебно. Удержаться можно только террором и вдобавок террором предупредительным , профилактическим. Не ждать ударов, а предупреждать их»…

 

И на фони этих рассуждений я постарался представить себе свою фигуру под углом зрение того же чекиста.

 

«Скауты… Гм… Что-то явно не коммунистическое. Черт знает, чему они там воспитывают детей, да юношей. Политического как будто ничего нет, а все-таки… Лучше на всякий случай прижать их…

Солоневич? Ага… Так… Так… Сокол, скаут… Не наш, ясно, не наш. А может и говорить, и писать, и стрелять, и драться… Пользуется авторитетом и любовью молодежи… Ну, а если будут волнения, можем ли мы быть уверены, что он со своими ребятами станет на нашу сторону? Гм… Что-то сомнительно. А если есть сомнение — давайте в порядке профилактики снимем его со счетов, так, на всякий случай… Не совсем? Не удалось? Выскользнул из под пули?… Ну, так пока хоть годика на два. А там — увидим»…

 

Сколько десятков тысяч лучших русских людей были сломаны или истреблены после такого приблизительно хода рассуждений ЧК!

Но стоило ли рисковать своей свободой, своей головой, своей будущностью? Не правильнее ли было бы при первых признаках гонений против национально-мыслящей молодежи отойти в сторону и вести мирную спокойную жизнь?..

«Из-за чего ты ломаешь свою жизнь?» спрашивал голос логики.

«Стоит ли?»…

 

Нити души

 

Старые, уже позабытые, картинки всплыли в моей памяти… 1912 год. Нас, гимназистов, — пятеро. Все мы охотники, футболисты и… немного хулиганы. Изредка до нас доходят волнующие слухи в газетах о появлении какой-то новой организации молодежи с лагерями, походами, играми в лесу, рыцарскими законами, торжественной формулой присяги… Что-то новое, свежее, яркое чувствуется в этих отрывочных сведениях…

Но вот нам удается, наконец, достать журнал для юношества — «Ученик». В нем уже есть более точные сведение об устройстве патрулей, скаутских законах, и мгновенно создается 1 Виленский отдельный патруль скаутов.

Не было ни руководств, ни книг, ни взрослых инструкторов, ни точного знание законов и программ скаутов, но мы поняли инстинктом своих молодых душ все светлое и привлекательное в скаутизме: жизнь по рыцарским законам, служение России и ближним, и стремление вперед…

И когда нам в первый раз случилось всем патрулем принять участие в тушении пожара, к утру — мокрые, грязные и измученные — мы были счастливы сознанием, что скаутский долг выполнен.

Это же сознание окрыляло меня, когда мне впервые удалось вытащить из воды тонущего мальчика…

Девиз — «будь готов» вошел в нашу душу, как будто для него давно было готово заветное, до тех пор пустовавшее, местечко…

 

Скаутская семья

 

Годы жизненной борьбы, учебы, успехов, неудач… И все это перевито близостью к скаутской семье. Там радость переживалась вместе. Горе теряло свою остроту…

 

«Тот не может быть несчастен,

У кого патруль друзей…»

 

Усталым приляжешь к огоньку лагерного костра… Шумит темный лес. В неизмеримой высоте мерцают звезды… Мелькают веселые огоньки костра, озаряя знакомые дружеские лица, и теплая струя бодрости проникает в душу… Льются знакомые звуки скаутских песен, бодрых, ясных и благородных, и хочется жить и верить в жизнь…

 

Мы в поля свой путь направим,

У костров мы посидим,

Мостик сломан — мы исправим,

Старых встретим — пособим…

 

 

Идем по оврагам

Ускоренным шагом,

И ветер флагом

Играет подчас.

 

Свет солнца струится,

Бодрые лица,

Весело птицы

Встречают нас…

 

 

Неужели согнуться?

 

И трудно сказать, что сильнее всего поддерживало меня в тюремные дни и месяцы, в минуты уныние и отчаяния.

Может быть, эта вот преданность молодой семье моих друзей, с которыми я был связан тысячами лирических нитей душевной спайки.

Может быть, сознание того, что молодежи нужна помощь в ее исканиях политических путей, в ее борьбе за свои идейные и моральные установки, и что я солдат общего фронта.

Может быть, просто здоровое спортивное чувство состязание с сильным противником и нежелание признать себя побежденным…

Трудно анализировать поступки и решение прошлого, особенно когда они принимались в такое бурное время. Теперь, уже издали по времени, я думаю, что моими решениями руководило не столько сознание политического долга и не столько даже эмоция какого-то подвига борьбы против советской власти, сколько просто здоровый сильный национальный инстинкт. Белой Армии не было, но Белая Идея любви к России оставалась неразрывно связанной с нитями души.

И, сопротивляясь советскому гнету и поддерживая в этом молодежь, — сохранялся какой-то душевный покой и чувство уважение к себе.

Сдаться — значило бы, прежде всего, плюнуть самому себе в душу…

Пружины моего «я» не были сломаны. И тюрьма только закалила их…

Как просто звучит: «Прошел год !…»

Год… 12 месяцев видеть синее южное небо, покрытым железным переплетом решеток…

Дни этого года шли с ужасающей медленностью, но когда он минул, казалось, что прошел какой-то миг кошмара и все было сном…

После настойчивых хлопот я был освобожден досрочно (начальник тюрьмы дал мне, между прочим, такую характеристику: «тип, определенно, не преступный»)…

И опять я в АРА, радушно принятый американцами, и опять со скаутами, в своей семье.

Горе ослабевшим!

Как приятно свободным идти по знакомой улице!..

— Борис Лукьянович! Вы ли это? — слышу я сзади удивленный голос.

Оборачиваюсь и вижу знакомое лицо старика Молчанова, очевидно, вернувшегося из ссылки. Мы сердечно обнимаемся.

Лицо старика было печально и утомлено, а белые пряди седин его длинной бороды стали заметны еще резче. Рассказав свои новости, я спросил:

— Что это у вас, Евгений Федорович, такой вид больной? Что-нибудь случилось?

— А вы еще не слыхали?

— Нет.

— Аля недавно умер, — тихо сказал старик, опустив голову.

— Аля? Ваш Аля? Что с ним сталось?

— Да, вот, попал как-то под дождь, да еще ледяной ветер. Промок, простудился и слег. Доктора нашли скоротечную чахотку. Месяц только и промучился бедняга.

— Боже мой! Ведь молодой организм!

— Эх, молодой! Знаете, Борис Лукьянович, нынешняя молодежь слабее нас, стариков. Вы ведь помните, как ему приходилось работать в порту. Из последних сил. А питание-то какое было — черный хлеб, да и то не вдоволь. Семью выручал! Славный мальчик был.

Старик помолчал несколько секунд, и лицо его словно закаменело в гримасе боли.

— Что-ж, видно, силы были подорваны, — словно справившись с самим собой, продолжал он. — Доктор так и говорил: исчерпаны запасные силы организма. Нечем бороться с болезнью. Так и погиб…

Я молча пожал его руку.

— Ну, что-ж, Божья воля, — тихо сказал старик. — А о Николае Александровиче, начальнике отряда на Романовке, вы ничего не слыхали?

— В тюрьму новости не доходили. А что с ним?

— Едва, едва на тот свет не попал.

— Как это?

— Под суд попал… Ба! Да вот и Ларочка. Она лучше меня эту историю знает… Это еще без меня было.

Навстречу нам действительно шла помощница Владимира Иваныча по работе с девочками, студентка Лариса.

— Вы, Борис Лукьяныч? — радостно воскликнула она. — На свободе уже? Трудновато пришлось вам в тюрьме?

— Пустяки! Скауты в огне не тонут и в воде не горят. Расскажите лучше, Лариса, что там с Николаем Александровичем вышло?

Лицо девушки сделалось серьезным.

— Что вышло? Да едва не погиб наш друг Багреев. Если-б не депутация рабочих со слободки Романовки — не быть бы ему живым.

— А в чем его обвиняли?

— В получении взяток и вымогательстве.

— Не может быть? — поразился я. — Не похоже это на Николая Александровича. Да и он так скромно жил…

— Я тоже не поверила бы, да на суде Багреев сам признался. И даже открыто, без всякого давления.

— Сам признал?

— Да, он так и сказал. Его спрашивает председатель суда: «Брали взятки»? — «Брал», отвечает. «Значит, признаете себя виновным?» А он этак спокойно и холодно: «Признаю»… Публика, знаете, так и ахнула. Мы все так и замерли… Господи, думаем, — губит себя Николай Александрович. Ведь под расстрел попадет…

— А как же это вышло? Зачем ему это надо было?

 

Для других

 

— А он в заключительном слове прямо сказал об этом. Ах, как это было сильно сказано! — восторженно воскликнула девушка. — Когда он говорил, так, знаете, зал притих, как… ну, как во сне… А он, вот, так выпрямился во весь рост и гордо и спокойно начал:

 

«По законам я — преступник. Но совесть у меня чиста, и оправдываться я не собираюсь. Через мои руки проходила вся продажа нашего богатства за-границу. Через наше агентство все шло — начиная с реквизированных роялей, кончая хлебом. И это в то время, когда народ умирает с голоду. Так вот, с этих иностранных капитанов, которые грузились втайне, ночью, чтобы никто не видел, я и брал взятки за ускорение операций. Неужели перед этими скупщиками награбленного я буду считать себя морально виноватым? Куда шли деньги, спросили вы меня, товарищ председатель? А это пусть скажет слободка Романовка, пусть скажут ребята, которым я помогал. Они знают, что все эти деньги я отдал голодным и больным…»

 

— И вы знаете, — волнуясь, продолжала Лариса и глаза ее блестели, — так, когда он замолчал, вдруг как грохнули аплодисменты — так все и растерялись. А это в зале много рабочих со слободки было, и спортсменов и нас, скаутов — порядочно. Ведь вы знаете, как Багреева все любят. Скандал вышел. Помилуйте — преступнику аплодируют. Ох, и злые же рожи были у судей!

А потом, через несколько минут выносят приговор: расстрел… Все так и ахнули…

— Так как же все-таки Николай Александрович вывернулся?

— Эту историю уже я подробнее Ларочки знаю, — сказал старик. — После этого приговора на Романовке волнение поднялось. Митинг собрался. Мне потом рассказывали рабочие. Здорово настроение накалилось.

«Что-ж, кричали, парень наших детей подкармливал… Сколько лет его знаем!.. Свой человек! Как хлеб вывозить из голодной страны — так можно, а как детишек наших кормить, так — пуля? А еще пролетарский суд называется.» Словом, страсти разыгрались. Депутацию выбрали и в Исполком. Там крутили, крутили, успокаивали, успокаивали, но все-таки, знаете, неудобно — рабочая окраина требует — нельзя не считаться…

— Значит, смягчили?

— Смягчили. Десятью годами заключение заменили…

— Бедняга, — вздохнула девушка. — 10 лет… Подумать только!

— Ничего, — сочувственно положил ей на плечо руку старый начальник. — Теперь ведь жизнь путанная. Не просидит наш друг 10 лет. Я уверен, что года через 3 он будет уже на воле. Вот, дядя Боб только половину ведь отсидел. А ведь его ЧК судила. Это много хуже, чем суд. Ничего, Бог даст, скоро увидим его… и живого. Это только мертвые не встают, — тихо закончил старик, и лицо его выразило мучительную душевную боль.

Ларочка прижалась лицом к его плечу, и мы замолчали…

 

«Обезьянье средство»

 

Как-то поздно ночью я проснулся весь в поту. Голова гудела и пульс бился лихорадочным темпом.

— Что за черт, — подумал я. — Неужели я всерьез заболел?

К утру стало хуже. Брат мне поставил термометр, и когда я взглянул на него, мне показалось, что я в бреду: столбик ртути стоял выше ста градусов. Я протер глаза. Что за чепуха?

— Ваня, Ваня, — позвал я.

Брат подошел к кровати.

— Слушай, братик, кто это с ума слез: я или термометр?

Брат посмотрел на термометр и засмеялся.

— Ты, ты, конечно. Тут, брат, градусы по Фаренгейту. Я, вот, сейчас переведу на Цельсия.

Через минуту он подошел ко мне с озабоченным лицом.

— Н-да… Неважно твое дело.

— А сколько набежало?

— Да за 40…

— Пожалуй — тиф.

— Да ведь ты уже болел?

— Ну так то — сыпным и брюшным. А теперь, значит, для полного комплекта и возвратный в меня влез.

Мы шутили, но, к сожалению, штука оказалась правдой. Пришедший днем врач определил, действительно, возвратный тиф.

Через несколько дней, благодаря хлопотам американцев, я был помещен в городскую больницу.

Болезнь шла, не затухая… Тиф во мне чувствовал себя, как дома, и не поддавался лечению.

Как-то вечером ко мне подсел старик-профессор.

— Крепкий вы человек, т. Солоневич, — вкрадчиво начал он. — Вам, знаете-ли, нужно бы испытать более сильные методы лечения, а то и так вы в неделю 3 кило весу потеряли…

— Да я и не прочь. А разве у вас есть что-либо покрепче?

— Есть-то есть, — как-то не очень решительно ответил он. — Мы недавно получили, но, вот, без санкции пациента мы не можем…

— Если дело только за этим, профессор, то я вам и руками, и ногами даю санкцию. У меня машина крепкая. Бог даст, выздоровею, даже вопреки вашему лечению.

— Так вы согласны?

— Совершенно единогласно.

С большой тщательностью мне было сделано обильное внутривенное вливание какого-то средства, и, к общему удивлению и радости, через несколько часов кривая температуры стала падать и дня через два я чувствовал себя здоровым, хотя и очень слабым.

— И до чего это, Иван Лукьянович, удивительно вышло, — радостно говорил этот старый профессор, встретив на улице моего брата. — Прямо, как в сказке!

— Как так?

— Да, видите ли, мы только что получили из Америки это новое средство. Ну, а там, знаете, нет совсем тифа. Так до сих пор эксперименты там делались только на обезьянах. А из людей на вашем брате, собственно, первом в мире испытали это средство. И представьте себе, — восторженно закончил старичок, — и люди, оказывается, выздоравливают…

Меня долго потом дразнили «обезьяньим средством»…

 

Начало конца

 

Грозовые тучи, давно уже скоплявшияся над нашими отрядами, разразились, наконец ударом.

Всероссийский съезд Комсомола признал необходимым закрыть скаутские организации, «как идеологически несоответствующие коммунистическому воспитанию советской молодежи» и создать свои отряды «красных юных пионеров»…

В жизни скаутов наступал новый период, еще более тяжелый и ответственный, период борьбы за свое существование в атмосфере уже открытой враждебности и преследований…

Мое личное положение после этого постановление было весьма опасным. Было ясно, что при первых же преследованиях скаутов (а что Комсомол постарается «выкорчевать гидру контрреволюции» со всем своим погромным жаром — было очевидно) прежде всего буду «изъят» я, уже находящийся на учете в ЧК, как «явный контрреволюционер». При этих условиях оставаться в Одессе, недавно пройдя все тюрьмы города, мне было опасно. Больно было думать, каким неприятностям могу я подвергнуть семью брата, тоже сравнительно недавно, вместе с маленьком сынишкой, проведшей месяца 3 в Одесской тюрьме по подозрению в «белогвардейском заговоре».

Нужно было уехать. Севастополь давно уже звал меня к себе. Старая гроза там развеялась, старые истории забылись в буре и пене событий, и можно было надеяться, что там будет безопаснее, чем в Одессе, под «учетом» ЧК.

Много, много друзей пришло провожать меня на пристань, и когда между бортом парохода и берегом мелькнула полоска воды, когда затихли вдали сердечные голоса привета и благопожеланий, когда белый маяк Одесской гавани остался позади — сильно взгрустнулось… Жаль было покидать чудом найденного в водовороте жизни брата, своих друзей и красавицу-Одессу, где было пережито так много и тяжелого, и светлого…

Но жизнь звала вперед…

 

Кому быть расстрелянному, тот не потонет!

 

Раннее утро. Серая пелена тумана еще стелется по воде. Я стою у поручней и задумчиво смотрю на катящиеся водяные валы, с шумом разбивающиеся о борт. Вот на валу какой-то обломок. Волна покачивает его и вдруг, подхватив на свой пенистый гребень, перекидывает дальше.

«Так и моя жизнь, думаю, я волны разбушевавшейся стихии бросают меня из стороны в сторону, и ветры гудят над моей головой. Разобьет-ли меня о скалы эта буря или суждено мне выплыть живым на мирный берег? Бог знает»…

Внезапно раздавшиеся шум и крики вывели меня из философской задумчивости.

Я глянул вверх, на капитанский мостик. Там с бледным лицом, освещенный первыми лучами восходящего солнца, стоял вахтенный и дрожащей рукой показывал на воду.

Я посмотрел по этому направлению, и сердце замерло у меня в груди…

В нескольких метрах от борта скользила мимо нас, словно какое-то морское чудовище, черная железная спина плавучей мины…

Ее круглая поверхность чуть блестела в первых проблесках зари, на страшных отростках-щупальцах висели зеленые змеи водорослей, а светлые и прозрачные волны с белыми гребнями, как бы шутя и играя, ласкали ее стенки.

— Вот она, смерть!..

В течение нескольких секунд никто не мог шевельнуться и вздохнуть. Сердце, казалось, перестало биться, и вся жизнь сосредоточилась в зрении.

Заденем-ли?.. Уйти уже нельзя: махину парохода не повернешь, как игрушечный кораблик. А заряд мины рассчитан для взрыва могучего броненосца. Что останется от нас?!

Заденем ли?..

Миг… и мина, так же спокойно и важно покачиваясь, медленно прошла мимо борта… Вздох облегчение вырвался из груди всех.

Зазвенели звонки машинного телеграфа, и пароход стал медленно поворачивать. Держа мину под неусыпным наблюдением полудюжины биноклей, мы подошли к ней на расстояние 50 метров.

— «Пли!» — раздалась команда на корме, и прогремело несколько винтовочных выстрелов. Оказывается, на борту было несколько солдат с винтовками, и мину решено было потопить.

Выстрелы гремели.

— Довольно, довольно! — отчаянно кричал в рупор капитан. — Мина потонет и так, если хоть одна пуля попала. Подождите, не стреляйте!

Но его совет опоздал. Грянуло еще несколько выстрелов, и вдруг высокий пенистый столб воды поднялся вверх. Страшный грохот прокатился по поверхности моря, и громадная волна качнула наш пароход. Туча водяных брызг залила нашу палубу, и когда она рассеялась, поверхность моря была пустынна. Мины уже не было…

— Да это ведь дело обычное, — радостно взволнованным тоном, жестикулируя, рассказывал вахтенный на мостике. — Это все минные заграждение времен мировой войны. Буря сорвет вот этакую сволочь и катает себе по волнам. Наткнешься, и аминь. Ведь в двух метрах от борта прошла, проклятая.

— А почему она не сразу взорвалась? — спросил кто-то снизу.

— Да видно, не попали сразу в запал. Она бы и так от пробоин затонула, а то, вот, осколком кого-нибудь по черепу могло садануть… Ну, да разве эти ребята выдержат! Они в мину, как в медведя стреляли. На совесть… Ну, все-таки пронесло и то — слава Богу!

И «советский красный моряк» снял фуражку и с глубоким чувством… перекрестился.

Я посмотрел на море, по которому спокойно и лениво шли валы волн, на вырисовывавшиеся вдали в розовом тумане утра скалистые берега Крыма и улыбнулся.

Судьба! «Кысмет», как говорят турки…

 

 

Глава III

На борьбу с судьбой

 

 

Иди — песни пой,

И гляди вперед

Ясным соколом…

 

 

В подполье

Взгляд с политических высот

 

Где-то в Москве, на многолюдном съезде комсомольцев, поздно ночью, после горячих докладов «с мест» о незатухающей работе скаутов, о ряде неудач в «освоении» этой «чуждой коммунистической идеологии» организации, взметнулся, наконец, лес голосующих рук, и легальное существование скаутов было прекращено.

Читателю, не вполне ясно представляющему себе советскую действительность, будет, вероятно, не вполне понятно, почему коммунисты подвергли гонениям скаутские отряды, далекие от политики, казалось бы, ценные в любом государстве.

Чтобы помочь читателю уяснить положение скаутской организации в этот бурный период, я на секунду прерву боевой ритм моего рассказа небольшим политическим обзором.

Советский строй, представляющей собой небывалый в истории мира аппарат давления, не разрешает существование никаких организаций, кроме коммунистических или находящихся под их непосредственным руководством (хотя бы и завуалированном). В СССР не только материальная жизнь человека сжата жестокими тисками полуголодного существования, но и интеллектуальная и моральная сторона этой жизни может развиваться только по путям, одобренным коммунистической партией.

Естественно, что всякое, хотя бы и небольшое, объединение людей на почве интересов, хотя бы и не враждебных власти, но стоящее вне общегосударственной и партийной системы, рассматривается, как чуждое, не «свое». А в СССР, в его внутренней политике, царит лозунг:

 

«кто не с нами — тот против нас».

 

И понимается этот лозунг со всей фанатичной беспощадностью. Или — или. Аполитичности — нет места.

Отсюда понятно, почему скаутская организация так же, как и сокольская, не бывшая коммунистической ни по своей идеологии, ни по подбору руководителей и молодежи, целиком вошли в разряд «контрреволюционных сообществ».

Много общественных организаций прекратило свое существование с приходом власти советов. Наиболее счастливыми из всех организаций молодежи оказались чисто спортивные, с их сравнительно узкими задачами физического развитие и спорта. Они просто переменили свои названия, использовав для этого все многообразие слов: «пролетарский», «красный», «трудовой», «ленинский», «революционный», продолжая свою деятельность, поскольку общий голод позволял это.

Но все группировки, основанные, хотя бы и не на враждебных, но «чуждых» коммунизму идеях: «Сокол» — с его идеей нравственного и физического воспитание славянских народов, «Маккаби» — с его идеей сионизма и, наконец, скауты — с их братством молодежи на почве служение Богу, Родине и ближним — все эти националистические организации стали преследоваться.

В отношении к скаутам у Комсомола нашлось, кроме общеполитических причин неприязни, еще и личное, так сказать, соперничество в отношении влияние на молодежь.

Это соперничество появилось не сразу.

В 1921-23 годах Комсомол переживал очередной период своих затруднений, или, как принято красиво выражаться в Советской России, «болезней роста». В эпоху гражданских войн политически незрелая молодежь, которая верила в яркие лозунги и широкие обещание прекрасно поставленной пропаганды, питала ряды Комсомола притоком новых сил. Но когда в первые же мирные годы контраст между теоретическими установками и обещаниями власти и беспросветной и мрачной действительностью сделался совсем уж очевидным, русская молодежь, с характеризующей ее высотой идейных запросов, резко отшатнулась от зазываний Комсомола.

В те времена аппарат советской власти еще не научился так, как теперь, заставлять силой экономического давление принимать участие в своей работе. Тогда еще звание комсомольца не несло с собой громадных материальных и карьерных преимуществ.

В итоге, приток новых сил прекратился, и комсомол стал хиреть.

В помощь ему выступил организационный опыт старшего поколения. Если для партии была успешно создана смена, в виде КСМ, то кто, собственно, мешает самому КСМ создать себе по такой же схеме младшую ступеньку? И оттуда организованным («нормированным») непрерывным потоком лилась бы струя «новой смены», изолированной в процессе своей «проработки» от всяких тлетворных влияний и воспитанной на все 105 процентов на принципах советской государственности — «Ура!» «Единогласно!» и «Вгрызайся, куда указывают!»

Итак, Комсомолу было дано задание родить себе детище. Так как по своему мужественному характеру КСМ не мог считать себя вполне подготовленным для выполнение таких, все-таки деликатных, функций, то вожди КСМ не без явной резонности сообразили — «давайте, чем самим рожать, сопрем откуда-нибудь готовенького ребенка!»

Ребеночек на примете был — это была скаутская организация, широко распространенная по всему лицу земли российской и насчитывавшая в своих рядах несколько десятков тысяч детей и юношества. Ну, чем не клад для боящегося мук материнства Комсомола?

Широким росчерком пера скауты мгновенно, как по мановению волшебного жезла, были превращены в «юков» — юных коммунистов. Смена была создана.

В те сравнительно гм… гм… блаженные времена преклонение и безусловной веры во всякие марксистские утопии считалось, что коммунистическая идеология прирождена человеку, и что только рамки «пррроклятого буррржуазного строя» (с соответствующими ударениями на «р» не дают этому прирожденному homo socialisticus'y вести себя так, как это полагали «великие учителя марксизма». Не даром ведь «маленький человечек в Кремле», (Ленин), болтая в воздухе не доходящими до пола ногами, настойчиво вопрошал удивленного Уэльса: «А когда же наступит в Англии пролетарская революция?…»[7]

Прошли месяцы, и выяснилось, что КСМ живет своей гм… гм… коммунистической жизнью, а юки-скауты — своей, и что сближение между этими почти одинаковыми по названию организациями отнюдь не наблюдается.

Комсомол был искренно удивлен — как это так юношество не коммунизируется? Уверенность в том, что смена автоматически вырастет «подходящая», пошатнулась. Надо, как оказалось, коммунизировать другими методами.

И вот тогда началось великое «освоение» скаутских отрядов. Путем задабриваний, соблазнов, запугиваний, арестов, высылок, подкупов, политических бесед и всех многообразных методов большевицкой пропаганды в течение нескольких лет скауты переделывались в коммунистов. И постепенно из всей этой картины организованного давление стал вырисовываться один основной вывод. Молодежь идет на уступки до какого-то предела, и границы этого предела по каким-то, непонятным для комсомольцев, законам точно определяются среди всех скаутских отрядов всей России. И шаги уступок неизменно останавливаются на той грани, когда требуется поколебать основные моральные устои «старого воспитания». И тогда скаутские отряды, не имея сил бороться открыто, рассыпаются на неуловимые кучки своих патрулей, но не подчиняются насилию и нажиму.

Все эти наблюдения, собранные со всех концов России, привели центральный Комитет Комсомола к печальному убеждению, что скауты не пригодны в качестве строительного материала для его целей и что волей-неволей приходится создавать собственную смену из детей, еще не «зараженных» моральными идеями скаутинга.

Нужно было «заиметь» такую организацию детей, которая давала бы «выдержанную большевицкую смену» в Комсомол, которая росла бы в полном подчинении «генеральной линии» и ее вождей и становилась бы нерассуждающим винтиком советской машины гнета и террора.

Так родилось «пионерское движение».

До этого момента враждебность Комсомола к скаутингу зависела от контраста между идей религии, альтруизма и служение Родине, вложенной в скаутинг, и коммунистической проповедью ненависти, безбожие и материализма. После же создания юных пионеров, скаутов стали рассматривать еще и как опасных соперников, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

И если до 1923 года скауты, кое-как отбиваясь от назойливых попыток «освоения», сохраняли все-таки возможности легального существования, то после исторического решение съезда КСМ скаутинг перешел в положение преследуемой и запрещенной организации.

И период этого «подпольного» существование 1923-26 гг. непременно войдет в историю молодежи, как яркий пример героической борьбы русского юношества против всей мощи беспощадного давления большевицкого государственного аппарата.

 

Негнущаяся молодежь

 

«…Времена, когда стены смеялись, женщины плакали, а 500 отчаянных мушкетеров кричали:

— Бей, бей!..»

Дюма.

 

Окраина Севастополя. Уютный маленький белый домик боцмана Боба. Опять я в семье своих старых друзей.

Вот, крепкая фигура хозяина, с его круглым добродушным лицом и вечно торчащим белобрысым вихром. Вот, Ничипор, наш поэт, худой и высокий, с задумчивыми глазами, всегда готовый мягко и насмешливо улыбнуться. Вот, Григ, с его постоянно напряженным чуть чуть страдающим выражением лица, молчаливый и замкнутый…

Маленькая Лидия Константиновна, с постаревшим лицом и усталым взглядом, как и прежде, ласково улыбается взрывам молодого веселого смеха. Тамара задумчиво склонила над стаканом чая свое обрамленное тяжелыми черными косами лицо и только изредка внимательно и дружелюбно всматривается в лицо рассказчика.

Хохотунья Таня, сверкая то улыбкой, то звонким серебром смеха, хлопочет около толстого уютного самовара, и ее заботливая диктаторская рука поддерживает конвейер скромного ужина.

Я рассказываю свои одесские приключения. Севастопольцы делятся своими переживаниями.

— Ну, а теперь-то Комсомол прижал вас здорово? — спросил, наконец, я.

Боб задорно встряхнул головой.

— Ну уж и прижал! Не так-то легко, Борис Лукьяныч, это сделать. Мы ребята крепкие. Извернулись. А знаете, как? Ударились в специализацию!







Последнее изменение этой страницы: 2017-02-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.209.80.87 (0.052 с.)