Первоначальное воспитание детей до поступления их в школу



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Первоначальное воспитание детей до поступления их в школу



Как только родится сын, отец должен с того же самого времени возло­жить па пего самые лучшие надежды. Это сделает его более заботливым с самого начала. Ведь мы несправедливо жалуемся, будто бы природа весьма немногим людям дала способность к наукам и будто бы большинство, по своему тупоумию, напрасно тратит труд н время. Напротив, мы най­дем не малое число людей восприимчивых и способных к учению. Это заключается в природе человека: как от природы дано птицам летать, ко­ням бегать, диким зверям быть свирепыми, так нам достались в особенный удел разум и понятливость; это заставляет думать, что наша душа небес­ного происхождения. Тупые п не поддающиеся учению умы появляются

столько же против законов природы, как и всякие другие уроды и чудови­ща в физической природе, но таких бывает очень мало. Доказательством этого служит то, что дети подают иногда блестящие надежды, которые потом, с годами, исчезают; следовательно, не природа виновата, а недоста­ток воспитания служит тому причиной. Я согласен, что один имеет более ума, чем другой; это доказывает только, что один может сделать больше другого, однако не найдешь никого, кто бы не достиг чего-нибудь прилежа­нием...

Некоторые думают, что не следует начинать учить детей раньше семи­летнего возраста, так как, по их мнению, до этого времени ни способности, ни физические силы детей не позволяют еще заниматься учением. Таково было мнение Гезиода. Правда, и другие, между прочим Эратосфен, были того же мнения. Но основательно рассуждают те, которые думают вместе с Хризинпом, что ни одно/ о времени в жизни человеческой не следует опу­скать без внимания; хотя этот философ и соглашается оставлять детей на руках кормилицы на три года, однако требует, чтобы и тогда их наставля­ли всему хорошему. Так почему же нельзя бы приучить к наукам в таком возрасте, когда можно приучать к благонравию? И я знаю, что во все это время, о котором здесь говорится, едва ли дети успевают столько, сколько могут успеть в один год после. Но мне кажется, что те, которые в данном случае не согласны со мной, жалели труда не столько учащихся, сколько учащих. Кроме того, чем же лучше заниматься ребенку, как только он начнет говорить? А упражнение, какое бы то ни было, ему необходимо. Зачем же, в ожидании семилетнего возраста, пренебрегать выгодой, какова бы она ни была? Правда, в таком раннем возрасте он немногому научится, однако чему-нибудь все больше научится в тот год, когда ему следовало бы учится и этому немногому. Таким образом, он год от года будет при­обретать познания и достигнет желаемого успеха; и сколько времени вы­играется в детстве, столько сбережется для юношества. То же самое следует сказать и о последующих годах: что нужно знать, тому не хорошо поздно учиться. Итак, не станем напрасно терять времени, тем более что для начал всякой науки нужна одна память, которою дети одарены в самой высокой степени.

И я также принимаю во внимание возраст: не хочу, чтобы ребенка принуждали к учению, не требую от него полного прилежания. Советую еще всего более остерегаться, чтобы ребенок не возненавидел учения, ко­торое полюбить еще не имел времени, и чтобы, испытав однажды горечь, не страшился ее и в зрелом возрасте. Учение должно быть для него за-бавию; надо поощрять его то просьбами, то похвалами, доводить его до того, чтобы он p:ui.i>:u'.чс/:, ко:'да что-нибудь выучит, и завидовал, когда станут учить другого, (.ели сам вздумает полениться; чтобы соперничал в успехах со своммп сксрс шикали! и часто считал себя победителем; для это1Ч) не лишни и награды, которые для этого возраста бывают заманчивы.

Я не могу одобрит!) i быкног.ення заставлять детей заучивать названия и порядок букв, не показа» им прежде начертания или ьпда их. Эго меша­ет успеху, потому что, зная наизусть буг.пы, они меньше внимания обра­щают на вид их, чем на то; что уже у них в памяти; по этой причине уча­щие должны не всегда показывать пм буквы в обыкновенном, по иногда и

в обратном и в различном порядке, пока учащиеся не станут различать их но виду, а не по порядку, подобно тому как различают людей и по лицу и по имени. Но в отношении слогов или складов надо поступать иначе.

Я не осуждаю известного способа заохочквать детей к учению, т. е. дд-вагь им вместо игрушки буквы, сделанные из слоновой кости, пли что-ни­будь другое, чем бы ребенок мог заняться с удовольствием.

Когда же дети начнут учиться письму, то не худо бы давать им до­щечки с искусно вырезанными па них буквами, чтобы по черточкам, как по бороздкам, ходил стиль; удерживаемый с обеих сторон, он бы не сколь­зил, как бывает на воску, и дитя путем постоянного подражания научится писать тверже и чище. Туг не нужна и помощь учителя, который водил бы его рукою. Писать скоро и чисто —дело немаловажное, хотя о нем не за­ботится иногда достойные люди. Так как среди других занятий письмо составляет особенное упражнение, от которого только и получается истин­ный и прочный успех, то медленность в этом деле много вредит живости ума, а дурной и неисправный почерк затмевает смысл; от этого происхо­дит новый труд, так как нужно самому персскпзать снова то, что понадо­бится переписать...

Глава!! Лучше ли учить детей дома или следует отдавать в учил'ища?

Представим, что дитя мало-помалу подросло и, выйдя из-под надзора нянек, должно заняться уже настоящим учением. Здесь следует обсудить вопрос: полезнее ли обучать мальчика дома, в семейном кругу, или же лучше посылать его в училище и поручать заботам общественных настав­ников? Знаю, что самые знаменитые законодатели и выдающиеся писатели высказались за общественное воспитание. Но нельзя, однако, обойти мол­чанием, что некоторые отвергают этот почти всеобщий обычай. Они осно­вывают свое мнение на двух обстоятельствах: во-первых, на том, что нравственность детей будет в большей безопасности вне толпы товарищей одного возраста, весьма склонного к порокам (о, если бы этот упрек был неоснователен!); во-вторых, на том, что учитель, каков бы он ни был, бу­дет больше времени заниматься одним учеником, чем многими. Первая причина весьма важна, так как, если бы стало известно, что в училищах хотя и приобретаются большие успехи, но зато портится нравственность, я охотно предпочел бы поведение само/.:v i;i/гшему красноречию.

Говорят, что в училищах портится нравстненпость. Это случается иногда, по она портится и в родительском доме, как это подтверждается многими примерами. Природные наклонности и заботливость составляют всю разницу. Lk-лп дитя от природы наклонен к дурному, если об исправ­лении его не будут заботиться а юные годы, то он найдет не менее случаев к г,оро:;;:м и без училищных товарищей. Мс/кет попасться в дом порочный учитель; пребывание среди испорченных рабов может повредить столько же, сколько между нескромными товарищами. Л если дитя имеет доброе еер.ш'1. oc.'Hi родители чужды слеш)]1! -и непробудной беспечности, то можно пай'п: ;•• г,по ;сс достойного учителя (к это первая забота благоразумных люде,':) п •:,м:\ч,;: ь ;;;,,омца к строгому порядку и, сверх того, приставить

к нему умного и усердного надзирателя или верного отпущенника, кото­рый бы безотлучно находился при нем и удержал бы от худого поведения даже и тех, сообщество которых казалось бы нам подозрительным.

Говорят также, что учитель, имея у себя одного ученика, займется им гораздо больше времени. Но, во-первых, никто не мешает определить осо­бенного наставника к обучающемуся в школе. Но если бы этого и невоз­можно было сделать, то все-таки лучше предпочесть, по моему мнению, торжественность общественного и благоустроенного собрания уединенно­сти и безызвестности частных домов. Ведь всякий хороший учитель жела­ет иметь как можно больше слушателей и считает себя достойным более обширного поприща. А человек посредственных способностей, чувствуя свою слабость, не пренебрегает местом и в частном доме, а иногда и долж­ностью дядьки. Но положим, что кто-нибудь или благодаря своей знатно­сти, богатству, или по дружбе нашел для себя ученого и превосходного учителя: да может ли он целый день быть при своем ученике? И внимание учащегося может ли не утомиться от постоянного напряжения, как утом­ляется глаз, слишком долго устремленный на один предмет? Притом же для некоторых занятий требуется уединение. Например, при заучивании уроков, при письме, при размышлении не нужно присутствия учителя; в таких случаях и учитель, и всякий посторонний человек может служить помехою. Также не всякое чтение и не всегда требует помощи наставника. Л без чтения как приобрести сведения о многих писателях? Итак, для на­значения занятий на целый день требуется немного времени, и потому пре­подаваемое одному ученику может относиться и к другим, в'каком бы чис­ле они ни были. Есть еще предметы, которые должны предлагаться всем вместе. Я не говорю о задачах для сочинений и декламациях учителей ри­торики; как известно, это делается для одного таким же порядком, как и для большего количества учеников. Голос учителя не уменьшается, как обед, от числа участвующих, но действует на каждого, как солнце с оди­наковым светом и теплотою. Когда учитель грамматической школы рас­суждает о языке, разрешает недоумения, объясняет стихотворца или исто­рика, он обучает всему этому, сколько бы ни было слушателей.

Но, возразят мне, при большом числе учеников не достанет времени пересмотреть и исправить упражнения каждого. Я не отрицаю этого не­удобства; по в чем оно не встречается? Сравним только с ним и выгоды. Я и сам не советую посылать мальчика п такое училище, где не было бы за ним присмотра. Да и благоразумный учитель не обременит себя излишним количеством учеников; больше всего следует стариться сделать его осо­бенным нам другом, чтобы он при учении руководился не одним долгом, но и расположением к нашему дому. Таким образом, наше дитя не будет забыто в толпе. Притом же всякий сколько-нибудь просвещенный настав­ник, заметив в ученике прилежание и способность, обратит на него внимание и для собственной своей чести. Впрочем, хотя бы и следовало осуждать многолюдные училища (с чем, однако, я не- совсем согласен, если это многолюдство происходит от достоинств наставника), но из этого не сле­дует, чтобы нужно было осуждать все вообще училища. Ведь одно дело--избегать и другое — выбирать.

Сказав кое-что в опровержение тех лиц, которые не одобряют обще-

ственных училищ, предложим и наше собственное мнение. Во-первых, бу­дущий оратор, который предназначается для многолюдных собраний и ко­торый будет жить как бы пред лицом целого государства, должен с самых юных лет привыкать не страшиться многолюдства и преодолевать ту за­стенчивость, которая происходит от уединенной и как бы затворнической жизни. Следует постоянно возбуждать и возвышать дух; вместо того он в уединении или слабеет и как бы остается в тени, или, напротив, становится гордым пустой самонадеянностью, потому что тот, кто себя ни с кем не сравнивает, по необходимости слишком много о себе думает. Когда при­ходится ему потом показать свои знания пред другими-людьми, он прихо­дит в замешательство, и все новое затрудняет его, потому что он учился в уединении тому, что следует делать в присутствии многих.

Я не говорю о детских дружественных связях, которые ненарушимо сохраняются до самой старости, как священные обязательства. Они, без сомнения, должны быть таковыми, так как начинаются вместе с учением.

Да и в обыкновенном кругу как научится вести себя тот, кто убегает общежития, свойственного не только людям, но и даже бессловесным жи­вотным?

Прибавьте, что дома дитя может учиться только тому, чему учат его одного, а в училище узнает и то, чему учат других. Каждый день он будет слышать, почему одно одобряют, а другое исправляют; будут ли бранить ленивого, будут ли хвалить прилежного, все это обратится ему в пользу. Похвала возбудит в нем соревнование; он постыдится уступить равному, сочтет за честь превзойти старшего. Все это возбудит в нем пламенное усердие к учению; честолюбие хотя и порок, но часто бывает причиною до­стоинств человека. Я помню, как полезен был для нас обычай, какой на­блюдали наши учителя: разделивши учеников на разряды, они назначали очередь говорить, смотря по способностям каждого; прежде всего говорил оказавший больше успехов. Об этом составлялись суждения; каждый ста­рался превзойти других. Быть первым в разряде считалось между нами лучшим отличием. Но это определялось не навсегда; в конце месяца вновь давалось каждому право на состязание. Таким образом, в отличившемся поддерживалось усердие, и в побежденных возникала надежда загладить стыд и получить верх в свою очередь. И это, сколько я могу припомнить, придавало нам больше охоты к учению, чем убеждения учителей, наблю­дение педагогов п советы родителей.

Подобно тому как соперничество увеличивает успехи старших, трк и в начинающих учиться возникает желание подражать более своим товарищам, чем наставнику, потому что первое для них легче. Ведь было бы слишком смело питать надежду достигнуть той степени красноречия, какую пред­полагают дети в своем учителе. Поэтому они и хватаются за ближайшее к себе, как виноградные лозы, привязанные к деревьям, сперва вьются около ветвей, а потом поднимаются до вершины. Да и сам учитель, который старается быть более полезным, чем блистать умом, не должен вдруг обременять слабые умы, но обязан соразмерять свои силы с умственными силами учащихся. Как небольшие и с узким горлом сосуды не могут принять много воды зараз, а наполняются постепенно, капля за каплей, так следует судить и о детских умах; что превосходит их понятия, то не

пойдет в их ум, еще мало способный к усвоению знаний. Итак, полезно иметь кого-нибудь для того чтобы сперва ему подражать, а потом его пре­взойти. Таким образом, можно надеяться постепенно достигнуть и больших успехов.

К этому прибавлю еще, что и сами учителя не могут говорить перед одним учеником с таким жаром и силою, какими бывает проникнута их речь в многолюдном собрании. Настоящим очагом красноречия служит душа; для нее нужно возбуждение, нужно, чтобы она наполнялась образа­ми и сливалась, так сказать, с теми предметами, о которых говорим. И чем благороднее и возвышеннее душа, тем сильнее должны быть те двигате­ли, которые служат для ее возбуждения; поэтому похвала возвышает се, борьба увеличивает ее силы, и она всегда стремится к великому. Мы чув­ствуем какое-то тайное отвращение к проявлению пред одним слушателем своего красноречия, которое приобретается такими большими трудами; да­же стыдно бывает отступать тогда от обыкновенной речи. И в самом деле, представим себе человека, который пред одним учеником стал бы говорить со всеми ораторскими приемами, громким голосом, с особого рода жеста­ми и произношением, одним словом, со всем напряжением душевных и те­лесных сил' не покажется ли он похожим на безумного? Конечно, не было бы между людьми красноречия, если бы всякий из них говорил один на

один.

Глава III



Последнее изменение этой страницы: 2016-08-14; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.170.171 (0.008 с.)