Великий Бруклинский Акт Вандализма, и почему я его совершил



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Великий Бруклинский Акт Вандализма, и почему я его совершил



В понедельник Шва пришёл в школу с коробкой из-под обуви, полной писем. Урок ещё не начался. Я стоял у своего шкафчика, Шва подошёл и сунул мне коробку, но прочитать какие-либо эмоции на его лице я не смог. Похоже, что мой друг коренным образом изменился. Это как с яйцом: варёное, оно снаружи ничем не отличается от сырого, зато внутри... Я не знал, на что сейчас смотрю — просто на Шва или на Шва, сваренного вкрутую.

— Можно почитать? — спросил я.

Он забрал коробку обратно.

— Они для меня.

— Ну ладно, тогда, может, хотя бы расскажешь, о чём она пишет?

Он немного поразмыслил над вопросом, потом пожал плечами, не глядя на меня.

— По большей части о местах, в которых ей довелось побывать. Чуть ли не в каждом письме: «Ах если бы ты был здесь!»

— Но... она не пишет, почему она так поступила? Почему ушла?

Шва снова пожал плечами, по-прежнему не глядя на меня.

— В первых письмах говорила. Написала, что ей страшно жаль и что это не имеет никакого отношения ко мне.

Больше Шва на этот счёт ничего не сказал. Затем показал мне одно письмо:

— Это последнее. Написано примерно полгода назад.

Я взглянул на конверт. Обратного адреса не было.

— Оно из Ки-Уэста, Флорида, — сказал Шва. — Штемпель видишь?

Я попытался рассмотреть буквы, но Шва убрал конверт.

— Я ей напишу.

— Куда же ты напишешь без адреса-то?

И снова Шва пожал плечами.

— Ки-Уэст не такой уж большой. Может, на почте её знают. А если не получится, то я найду её как-нибудь по-другому.

Я мог бы пуститься доказывать, что, мол, это почти невозможно, но кто я такой, чтобы убивать мечту Шва? Если этот парень умудрился раздобыть скрепку с самого «Титаника» и украсить своей физиономией огромный рекламный щит, то ему вполне по силам найти собственную мать. Шва был человек настырный — вот, наконец, слово, которое я на диктанте сумел написать правильно.

Он долго всматривался в почерк на конверте.

— Когда-нибудь я скажу ей прямо в лицо, какой дрянной номер она отколола. И пусть она тогда мне в лицо скажет, как ей жаль.

Я отвернулся к своему шкафчику, закрыл его, повернул ключ в замке...

— Удачи, Шва. Я искренне желаю тебе найти свою маму.

Но когда я оглянулся, Шва уже и след простыл.

***

Придя домой после школы, я нашёл жилище пустым. Во всяком случае, мне так показалось. Я дважды прошёл мимо отца, сидящего в гостиной, не заметив. На третий раз я всё-таки сподобился увидеть его: он тихо, словно тень, сидел в кресле, ничем не выдавая своего присутствия и глядя потухшими глазами куда-то вдаль.

— Пап?

— А, Энси, — тихо сказал он.

— Что-то ты рановато с работы.

Он долго не отвечал.

— Да вот подумал, хорошо бы отдохнуть и отвлечься.

Что-то здесь не так.

— Как на работе? — спросил я. — Пробуете усовершенствовать Дранни? В смысле Манни.

— Работа-то в порядке, — ответил отец. — А вот я — нет. Меня сегодня уволили.

Я хохотнул — отец-то у меня, оказывается, шутник! Но он и не думал смеяться.

— Как это — уволили? Не может быть!

— Это называется «сокращение штатов».

— Так они кучу народа уволили, что ли?

Нет, как хотите, этого я понять не мог. Сколько я себя помнил, отец работал на «Пистут Пластикс».

Он покачал головой.

— Только меня.

— Вот гады!

Он шевельнул бровями.

— Впрочем, мне дали неплохой парашют.

— А?

— Выходное пособие. Достаточно денег на жизнь, пока не найду новую работу. Если найду.

— Маме сказал?

— Нет! — резко произнёс он. — И ты тоже ничего не говори. Я сам скажу... когда соберусь с духом.

Я хотел спросить, почему же он рассказал об этом мне, но придержал язык. Отец доверился мне, и я должен быть ему за это благодарен.

Я присел на диван. Чувствовал себя не в своей тарелке, но уходить не хотелось. Предложил отцу пива, однако он отказался — ему хотелось только посидеть в тишине, свыкаясь с ощущениями человека без работы. Как будто безработные дышат углекислым газом, а не кислородом.

— А у тебя что нового? — спросил он.

— Да не так уж чтобы много. Помнишь моего друга? Того, который вроде как невидимый?

— Припоминаю смутно, — ответил папа. Ну что ж, это лучше, чем «что-то не припомню».

И я выложил папе всю историю. Всё — и про мясника, и про щит, и про коробку с письмами.

— Убежала с мясником! — прокомментировал отец. — Это надо же!

— Так что — я правильно поступил? Ну, что помог ему узнать правду?

Отец немного подумал.

— Вероятно, да, — сказал он. — Ты сделал это, потому что тебе так хотелось или потому что ему необходимо было её знать?

Я ответил не задумываясь:

— Ему необходимо было знать. Совершенно необходимо.

— Значит, твои намерения были хорошими. А это главное.

— А разве не говорят, что... как это... «благими намерениями вымощена дорога в ад»?

— Так-то оно так, но и дорога в рай тоже. А если ты будешь слишком долго раздумывать, куда ведут тебя твои благие намерения, знаешь, в какое место ты в конце концов угодишь?

— В Нью-Джерси?

— Я, собственно, хотел сказать «в никуда», но ты верно ухватил суть. — Лицо его опять потемнело. Очевидно, вспомнил о работе.

— Пап, мне очень жаль, что с тобой так получилось.

— Да ладно. Меня уволили из компании, чей самый большой вклад в развитие цивилизации — это пробка для писсуара. Не о чем жалеть. — Он заулыбался — так ему понравилось собственное высказывание — и тряхнул головой. — Хотя по временам я думаю, что Старик, Который Сидит Наверху, воздаёт мне за какие-то мои грехи.

«Старик, Который Сидит Наверху...» — мысленно повторил я и забеспокоился. Потому что вспомнил про другого Старикана наверху, в смысле — на втором этаже. С грехами.

— Э-э... пап... А они не сказали причину, почему тебя уволили?

— Вот в этом-то и закавыка! Намекнули, что кто-то пообещал сделать солидную инвестицию в компанию, но этот кто-то выставил одно условие — уволить меня.

Внезапно мне показалось, словно моя кожа натянулась, как целлофан на любовно завёрнутых стейках Ночного Мясника.

— Не укладывается в голове, — продолжал отец. — Не понимаю, кому это понадобилось?

Кто-то вложил кучу денег... но только при условии, что мой отец потеряет работу. Я знал только одного негодяя, который был способен на такую низость. Пару месяцев назад этот человек угрожал сделать так, чтобы мой отец лишился работы.

***

Когда я ворвался к Кроули, Старикашка, похоже, не удивился. Так, это первое подтверждение правильности моих подозрений.

— Мне нужно, чтобы кто-то выгуливал моих собак! — прорычал он.

— Мне наплевать! — сказал я. — По вашей указке моего отца уволили, гнусный вы старый хр...

— Поосторожнее, мистер Бонано! Мне не нравится, когда меня оскорбляют.

Я отошёл от него, сжав кулаки. Владеть собой очень трудно, особенно когда совсем не хочется. Но если я сейчас сорвусь, то наверняка станет ещё хуже. Этот гад может всю нашу семью наказать за мои проделки.

— Вы чудовище, — сказал я. — Отец пахал на эту компанию девять лет, и куда ему теперь прикажете податься?

Старикашка спокойно вернулся на своё место на диване в гостиной.

— А почему меня это должно волновать?

У меня возникло дикое желание вцепиться ему в глотку, но вместо этого я лишь испустил такой яростный вопль, что все собаки залаяли. А когда они утихли, Кроули сказал:

— Может, я смогу предложить твоему отцу какую-нибудь рядовую должность. — Он скривил губы в самой отвратительной ухмылке, которую мне когда-либо доводилось видеть. — Поломойки, например... или сторожа. Или собаководилы.

Только я собрался доходчиво разъяснить старому хрычу, куда ему засунуть эту рядовую должность, когда он вдруг проронил:

— Хотя постой... есть у меня один новый ресторанчик... моё последнее приобретение... — Он задумчиво уставился куда-то вдаль, почёсывая висок, как будто эта мысль посетила его только что, хотя ведь ясно же — прикидывается.

— О чём это вы?!

— Я решил, что одного ресторана мне мало, вот и прикупил ещё один в нескольких милях отсюда. Итальянский.

— И чтобы мой отец мыл в нём полы? Забудьте!

— Этого я и ожидал. — Кроули не сводил с меня глаз, видимо, наслаждаясь моментом — совсем как дрянной мальчишка, обрывающий крылышки мухе. — Вообще-то я думал о другом. Мне нужен деловой партнёр для этого нового ресторана. Управляющий. Который хорошо знает итальянскую кухню.

Я попытался что-то сказать, но вместо слов получилось какое-то кваканье:

— Ка... кт... ав...

— Ты случаем никого не знаешь, кто обладал бы нужной квалификацией?

— А п... п... плата какая?

Кроули заулыбался — ну Гринч и всё тут.

— Да уж побольше, чем в «Пистут Пластикс».

И как прикажете на это реагировать? Неужели Кроули добился увольнения моего отца только для того, чтобы предложить ему работу, о которой тот мечтал всю жизнь? Во вывих, а? Это как с тем мужиком, который выбрасывает кого-нибудь через борт, чтобы потом тут же нырнуть, спасти бедолагу и заслужить лавры героя. Кроули — мастер коварных манипуляций. Ох и умеет тянуть за нужные ниточки! А так ли уж мне хочется, чтобы мой папа попал к нему под ноготь? Но я тут же опомнился: да ведь это не мне решать. Это папина проблема.

— Передай ему, пусть придёт ко мне, — сказал Кроули.

— Ага, — отозвался я. — Ладно, передам.

Я повернулся, чтобы уйти. Голова кружилась. Мой гнев отгорел, и оставил после себя облако дыма, в котором я едва не задохнулся. Но Кроули окликнул меня на самом пороге:

— Ещё одно. У меня и для тебя есть работа.

— Собак выгуливать?

— Нет. — Он схватил трость, встал и подошёл ко мне. — Я так понял, что вы с моей внучкой больше не встречаетесь.

— Нет. И что?

— Я хотел бы, чтобы ты прикинулся, что это так, когда её родители вернутся из Европы.

— Не понял?

— Видишь ли, её родители питают к тебе непреодолимое отвращение, и это делает тебя моим лучшим другом.

— Да как они могут питать ко мне отвращение? Они же меня даже не видели никогда!

— Им отвратительна сама концепция тебя.

У богачей куча закидонов, которых я никогда не смогу понять. Но почему-то мне кажется, что это к лучшему.

— Я не хочу получать плату за встречи с Лекси. Так что оставьте ваши бабки в ваших загребущих ручках, им там самое место.

— Работа заключается вовсе не в этом.

Он сделал ко мне ещё один шаг, и впервые за всё время я почувствовал в нём нечто похожее на неуверенность. Он прищурился, словно изучая меня — похоже, решал, гожусь я вообще для этой «работы» или нет.

— За месячную выплату в количестве ста долларов плюс издержки я хочу, чтобы вы с моей внучкой один раз в месяц похищали меня.

— Не понял?

— Всё ты понял! — рявкнул он. — Вы меня похищаете. Причём неожиданным образом. Вам придётся изобретать каждый раз что-нибудь новенькое, эдакое креативное и с приключениями. И если я в течение этого события хотя бы один раз не пригрожу вам тюрьмой — работы вам больше не видать.

Высказавшись, он повернулся и заковылял обратно к дивану, отказываясь смотреть на меня.

— Похищать вас? Да я бы с удовольствием делал это бесплатно!

— Ты только посмотри на него! — хрюкнул Кроули. — Рассказывает мне, что я затеял плохой бизнес, молокосос! Пошёл вон!

***

Ещё не успев сообщить новость отцу, я позвонил Шва — он знаком с Кроули, посочувствует мне как никто другой. Но набрав номер, я услышал лишь автоответчик. Номер отключён. Сперва я подумал, что это какая-то ошибка, набрал опять и снова получил то же самое. Нового номера Шва не оставил.

Вот теперь у меня всё внутри перевернулось — это было ещё хуже, чем тогда, когда отец сообщил мне о своём увольнении. День клонился к вечеру, в воздухе танцевали снежинки, а ветер стал пронзительно холодным. И всё равно я оседлал свой велосипед и на полной скорости помчался к дому Шва.

***

На лужайке перед ним торчал плакатик «ПРОДАЁТСЯ».

Надпись красными буквами и улыбающееся лицо риелтора. Рона Джозефсон, посредник высшего класса. Я никогда не встречал этой женщины, но уже ненавидел её.

Я подлетел к двери, постучался и, не дожидаясь ответа, подёргал за ручку. Заперто. Заглянул в маленькое окошко рядом с дверью — и самые мои глубокие опасения подтвердились. Никакой мебели. Я обошёл вокруг дома и заглянул в каждое окно. Везде пусто. Даже мусора, который обычно остаётся в углах после переезда, не видно. Дом был девственно чист.

Вот теперь я перепугался не на шутку. Так пугаешься, когда приходишь домой и обнаруживаешь, что к тебе вломились и украли всё самое ценное. Я оторвал квиток с номером риелтора и ушёл. Мобильным телефоном я пока не обзавёлся, потому что родители заявили, что я должен буду оплачивать его сам, а знакомых, на звонок которым я не пожалел бы денег, у меня нет.

Ближайший телефон-автомат находился в нескольких кварталах, около автозаправочной станции. Там стояло четыре телефона: в одном щель для монет была чем-то забита, в двух других не хватало трубок; последнюю, четвёртую, будку оккупировал мужик, по-видимому, рассказывавший кому-то историю всей своей жизни. Увидев, что я жду, он повернулся спиной, давая понять, что телефона в ближайшем будущем мне не видать. И только когда я с самым подозрительным видом стал отираться у его машины, мужик счёл за благо закончить разговор и повесил трубку.

Я скормил телефону всю мелочь, валявшуюся в кармане, и набрал номер риелторской конторы. Меня соединили с Роной Джозефсон, посредником высшего класса.

— Я звоню по поводу дома на продажу. Я не собираюсь его покупать, мне только нужно вступить в контакт с людьми, которые его продают. — Я назвал адрес.

— Сожалею, — ответила она голосом, в котором не было слышно ни малейшего сожаления, — но таких сведений мы не даём.

— Мне плевать, что вы там даёте, чего нет! Мне нужен номер их телефона!

— Это ещё что за тон?! Что вы себе позволяете?

Ой нехорошо. Я глубоко вдохнул и постарался представить себе, что разговариваю не с окончательной кретинкой.

— Извините, пожалуйста. Там мальчик жил, он... он мой друг и... э... он оставил у меня свои лекарства. А я теперь не знаю, где он. Мне надо отдать ему его таблетки.

Молчание на том конце. Кажется, я слышал стук шарикоподшипников в её крохотном риелторском мозгу.

— Вам очень хочется оказаться ответственной за то, что мой друг останется без своих лекарств, мисс Джозефсон?

Опять молчание. Я услышал щелчки по клавиатуре её компьютера, затем шелест страниц в записной книжке.

— У меня здесь записано, что собственность продаётся от имени некоей миссис Маргарет Тейлор. Адрес — где-то в Квинсе, но я при всём желании не могу разобрать почерк моего ассистента.

— Странно, не может быть. А не Шва? Этот дом должен продавать некий Шва!

— Прошу прощения, но это Тейлор. — Опять зашелестели страницы. — И из записей моего ассистента следует, что дом пустует уже несколько месяцев, так что вы, наверно, что-то путаете.

Вот теперь пришёл мой черёд заглохнуть. Я слышал, как скрипят шестерни в моём собственном мозгу, и это мне совершенно не нравилось.

В трубке раздался голос автоматического оператора, напомнивший, что для продолжения разговора нужно бросить ещё двадцать пять центов.

— Алло, куда вы пропали? — спросила Рона Джозефсон, посредник высшего класса.

— Нет, — промямлил я, — я не пропал. — И повесил трубку.

Сначала я офигел, а потом рассердился. Значит, Шва всё-таки проделал свой фокус. Причём не просто исчез, но превратился во что-то вроде чёрной дыры, куда провалился и его отец, и вся их собственность. Надо бы позвонить Лекси, да мелочи больше не было. Впрочем, какой смысл звонить — она наверняка ответит мне то же, что и всегда: «Должно быть рациональное объяснение». А что если этого объяснения нет? И что если я позвоню Лекси, а она скажет: «Кельвин? Какой ещё Кельвин?» Что если я единственный, кто помнит Шва, и что если я завтра утром проснусь и тоже не вспомню о нём?

Нет, этому не бывать! Не допущу! Вот только как? Если Шва прав и ему самой судьбой суждено стереться из всеобщей памяти, то что я должен сделать, чтобы помешать этому?

Как большинство самых великих идей в мире, решение пришло, когда я сидел на толчке. Должно быть, потрясение после исчезновения Шва было таким глубоким, что потрясло и мои кишки; во всяком случае, у меня не было шанса добраться до дому на велосипеде без посещения туалета.

И вот сижу я в кабинке в «Фугетта-бургере», стараясь не смотреть на держатель для туалетной бумаги производства «Пистут Пластикс». И, естественно, мой взгляд падает на надписи, которые народ оставил на стенках. В этих туалетных каракулях яснее, чем в каких-либо других местах, проявляют себя гены наших древних дальних родичей-неандертальцев; недаром в нашей школе мы называем мужские сортиры «Читальными залами имени Уэнделла Тиггора». Туалеты «Фугетта-бургера» оригинальностью в этом плане не отличаются: неразборчивые телефонные номера, стишки, начинающиеся со строчки «Я здесь сидел и горько плакал» и так далее. И тут при взгляде на всю эту ахинею, во мне зарождается необоримое желание внести свою лепту в сортирные скрижали. Вынимаю из кармана шариковую ручку и начинаю рисовать на стенке. Художник из меня — от слова «худо», но лица мне удаются неплохо. И я рисую его лицо: всего несколько простых линий, торчащие вихры... А под рисунком надпись: «Здесь был Шва». И чтобы уже не оставалось никаких сомнений, рисую ему на лбу перевёрнутую букву «е» — в словарях этот знак называется «шва».

 

 

 

Вот так просто.

К моменту расставания с туалетом «Фугетта-бургера», я был уже не просто Энси, а Человеком с Миссией. В соседней аптеке я купил чёрный несмываемый маркер — не какой-нибудь там тощенький и жалкий, а отличный, толстый и солидный. И понеслась душа. Я нарисовал лицо Шва на автобусной остановке, только на этот раз оно вышло куда более внушительным — с таким-то маркером. Повторил на скамейке в парке. Сошёл в подземку и принялся запечатлевать Шва на всех вагонах подряд. Кое-кто из пассажиров завозникал, «вандализм», мол, и всё такое, но я не обращал ни на кого внимания, потому что был глубоко убеждён: то, что я делаю — не граффити, не бессмысленное пачканье стенок; те вещи делаются, чтобы пометить территорию, как у собак. Я же ставил не свои метки, а Шва. «Здесь был Шва» — вот что я писал везде. И мне было глубоко до лампочки, что говорят люди; мне было по барабану, что меня могли поймать — потому что делал я благородное дело, и Боже помоги тому, кто решился бы мне помешать!

В тот день я изобразил сотни Шва по всему Бруклину, а когда наконец заявился домой, руки у меня были чёрными, как у трубочиста. У меня было чувство, будто я пробежал марафон — такая, знаете, смесь крайней усталости с ощущением, что свершил что-то невероятное.

Было уже начало двенадцатого, и мама ждала у двери.

— Ты где шлялся? — закричала она. — Мы уже собирались в полицию звонить!

— Я совершал акты вандализма на автобусных остановках и в общественных уборных! — гордо заявил я. Мама немедленно засадила меня под домашний арест до заката цивилизации, и я принял наказание как мужчина.

Папа сидел в гостиной и смотрел телевизор, на коленях у него дремала Кристина. Фрэнки дрых после дня общественных работ. Я передал папе приглашение Старикана Кроули. Сказал, что он услышит нечто важное. Папа уставился на меня с выражением лица, означающим «что такое?», а я ответил ему выражением лица, означающим «лучше не спрашивай».

В своей спальне я не сразу завалился в постель, у меня было ещё одно важное дело. Я вышел в Интернет, загрузил телефонный каталог Квинса. Маргарет Тейлор. Та, что продаёт дом Шва. В каталоге значилось пятьдесят Маргарет Тейлор и двести шестьдесят семь М. Тейлоров. На следующее утро я принялся звонить.

22. Мой анонимный вклад в поп-культуру и телефонный счёт, который придётся оплатить моим родителям

— Здравствуйте, это Маргарет Тейлор?

— Да это я.

— Это вы продаёте дом в Бруклине?

— В Бруклине? Боюсь, что нет.

— Окей. Большое спасибо.

Шва не объявился ни на этой неделе, ни на следующей, ни на той, что за ней. Меня это не удивило. Я отправился в школьную канцелярию узнать, не переправили ли документы Шва в другую школу, но выяснилось, что его досье пропало неизвестно куда. Это меня тоже не удивило. А вот что удивило — так это лицо Шва, нарисованное на стене «Читального зала имени Уэнделла Тиггора». Оно было похоже на те рожицы, что я малевал по всему городу, но в этом туалете я не рисовал. К тому же надпись — «Здесь был Шва» — была сделана почерком и близко не похожим на мой.

— Здравствуйте, можно поговорить с Маргарет Тейлор?

— Это я. Чем могу быть полезной?

— Я слышал, вы продаёте дом в Бруклине.

— Деточка, если бы я владела недвижимостью г д е у г о д н о, уж я бы не стала её продавать.

Как-то ночью мне приснился Шва. Я стою посреди Таймс-сквер. Мимо проходит автобус и на его борту вместо рекламы очередного бродвейского шоу красуется физиономия Шва. Я бросаю взгляд на автобусную остановку — и там тоже Шва. Я поднимаю глаза к небу — и там на рекламном воздушном шаре Goodyear вижу то же лицо. И наконец на гигантском электронном табло Таймс-сквера — видео всё с тем же Шва.

«Энси! — кричит Шва с громадного экрана. — Энси, скажи им, чтобы посмотрели на меня! Заставь их посмотреть на меня, Энси!» Я оглядываюсь по сторонам: вокруг толчётся масса народу, тыщ четырнадцать, не меньше, и ни один не смотрит на табло. «Заставь их, Энси! Сделай так, чтобы они посмотрели на меня!»

А потом я внезапно переношусь в гондолу воздушного шара Goodyear, и вместе со мной там вся команда Нью-Йорк Джетс. И Дарт Вейдер. Ну, вы знаете, как оно бывает в снах.

Сидя в тот день в школьном автобусе, я всё думал о своём сне. Ни в автобусе по дороге в школу, ни в том, что вёз меня домой, не было рисунков Шва. Но в окно я заметил кое-что странное. Шёл снег — собственно, лишь снежная пыль. Такая, что ложится, но до следующего утра не доживает. С холодного автомобильного капота можно, пожалуй, наскрести пару снежков, но не стоит.

Так вот, сижу я смотрю в окно, думаю о Лекси и о том, что её родители вот-вот, в любой день, вернутся домой, гадаю, не зашлют ли они свою дочь куда-нибудь в частный интернат на не обозначенный на карте остров, лишь бы подальше от меня, и вдруг... На заднем стекле припаркованного «шевроле» вижу нарисованную на тонком слое снежка перевёрнутую букву «е» — знак «шва». Выхожу на ближайшей остановке, тороплюсь обратно к «шевроле», но того уже и след простыл.

— Здравствуйте, я бы хотел поговорить с М. Тейлор.

Слушаю вас. А кто это?

— Простите, сэр. Ошибся номером.

Мама уже начала склоняться к мысли, что я чокнулся, потому что каждый вечер, как ненормальный, вишу на телефоне. Она подумала, что это временное помешательство — одно из проявлений пубертатного периода. К угрям и запаху пота прибавилась, похоже, телефонозависимость. А вот я смотрел на это иначе. Я чувствовал, что это наказание. Мне воздавалось за то, как беззастенчиво я использовал Шва, когда мы обнаружили эффект его имени, и за то, как безжалостно я оттёр его в сторону, когда дело коснулось отношений с Лекси. И за то, что не взял его с собой к Ночному Мяснику — до того как он выбросил кучу денег на рекламный щит. И теперь, в который раз стоически поднимая трубку и набирая номер, я чувствовал что-то вроде мазохистского удовольствия от обрушившейся на меня кары. Я воспринимал её как некую извращённую честь. Висение на телефоне стало частью моей повседневной жизни, чем-то, что я проделывал, не задумываясь; вот точно так же, выходя на улицу, я повсюду искал знаки шва. И находил их великое множество. Наверно, Кристина тоже, потому что она нарисовала перевёрнутую «е» на коробочке с завтраком, который брала с собой в школу. Я так же не мог объяснить происходящее, как не мог объяснить, что за странная сила заставляет меня каждый вечер садиться у телефона и звонить.

— Здравствуйте. Это М. Тейлор?

— Да.

— А «М» случайно не значит «Маргарет»?

— Да, именно это оно и значит. Чем могу помочь?

— Наверно, ничем. Это не вы продаёте дом в Бруклине?

— А что такое? Вы заинтересованы? Он в отличном состоянии!

Меня чуть удар не хватил. Вот это да. Неужели?.. Я настолько привык вешать трубку после своего сакраментального вопроса, что не знал, о чём же говорить дальше.

— Алло? — спросили в трубке. — Вы куда-то пропали.

— Да, да... Послушайте, я ищу одного парня, который жил в этом доме. Кельвин Шва.

— О, вы один из его друзей?

И опять у меня отнялся язык — я только сейчас сообразил, что разговариваю с той самой тётей Пегги! Не спрашивайте меня, какой имбецил придумал такое уменьшительное имя для Маргарет. У меня было чувство, будто мои мозги превратились в макароны. Так бывает, когда по радио объявляют, что каждый девятый позвонивший получает приз, и ты звонишь, но знаешь, что уж ты-то точно никогда не будешь этим самым девятым, и когда они поднимают трубку и начинают с тобой разговаривать, ты думаешь, что это какая-то ошибка. А потом, когда тебя пускают в эфир, то вообще впадаешь в идиотизм и вешаешь трубку, забыв назвать свой адрес, и в результате они не могут выслать тебе обещанные билеты на концерт. Не смейтесь — такое случается.

— Да, я его друг, — сказал я тёте Пегги. — Он у вас? Можно мне с ним поговорить?

— Боюсь, его здесь нет. Я могла бы передать ему сообщение.

— Да, хоро... А вы не скажете, почему он так внезапно переехал? И почему вы продаёте их дом?

Тётя Пегги испустила тяжкий вздох.

— Наверно, мне не следовало бы сообщать вам об этом, но, кажется, это уже ни для кого не секрет. У них были большие финансовые затруднения. А папа Кельвина... скажем так, не очень хорошо справляется с такими вещами. Вот я и занимаюсь продажей их дома, а он поселился у меня.

— А Кельвин придёт домой позже? Мне правда очень-очень нужно поговорить с ним!

— О, Кельвин не живёт здесь, — ответила тётя Пегги. — Он временно переехал к одному своему другу в Бруклине — чтобы не менять школу до конца учебного года.

— Отлично! Вы не могли бы дать мне номер этого друга?

— Конечно. Его зовут Энтони Бонано. Подождите, я сейчас найду номер.

Я отнял трубку от уха и воззрился на неё так, будто она внезапно превратилась в банан.

— Алло! — сказала тётя Пегги. — Вы слушаете? Так вам нужен номер или как?

— Э... Нет, всё в порядке, — пробормотал я. — Неважно.

Я повесил трубку и целую минуту недвижно пялился на телефон. Именно в эту минуту я и решил выйти из игры. Значит, Шва всё-таки исчез. Но, как и с его матерью, это был его собственный выбор. Пусть он принял неверное решение, как это не раз с ним случалось, но я обязан его уважать; и хотя у меня имелось подозрение насчёт того, куда делся Шва, я не собирался больше преследовать его. Я уже отбыл своё наказание.

***

Шва так и не вернулся в Бруклин, и жизнь пошла своим чередом без него. Родители Лекси возвратились из своего европейского загула и, как и предсказывал Кроули, я был им отвратителен, чтó мне, в общем, до фонаря — я привык, таких ненавистников у меня хоть залейся.

— Они убеждены, что любой человек с фамилией Бонано просто обязан иметь дела с мафией, — пояснила Лекси. Как по мне, так это то же самое, что утверждать, будто любой Симпсон — родственник Гомера или О. Джея[36].

— А пусть так и думают, — ответил я. — Побоятся со мной связываться.

Наверно, именно поэтому они сдерживаются и не вопят «бу!», когда я оказываюсь поблизости.

Оказалось, что встречаться с Лекси для вида — практически то же самое, что по-настоящему, только без всех этих напрягов «ты мой парень — я твоя девушка».

Что до Кроули, то он нашёл себе других собакогуляк — Айру и Хови, которые, как я подозреваю, надеются, что у Старикана объявится ещё парочка внучек.

— Вам понравится Хови, — заверил я Кроули. — Он как кубик Рубика, у которого все грани одного и того же цвета.

Когда эти двое первый раз явились на работу, Хови ввязался с Кроули в дискуссию о кличках его собак.

— Они названы в честь семи смертных грехов и семи добродетелей, — говорит Кроули.

Хови глубоко задумывается, а потом выдаёт:

— А почему не в честь четырёх свобод[37]?

— Но тогда, — возражает Кроули, — десять барбосов останутся без кличек.

Хови поднимает брови.

— Не останутся, если остальных назвать в честь пунктов Билля о правах.

Кроули багровеет от негодования, Айра снимает всё это на видео — словом, старт у их отношений самый многообещающий.

Мой папа оказался слишком гордым, чтобы вот так сразу ответить на предложение Кроули. Сначала он недель шесть поискал работу, затем позвонил Старикану и договорился о встрече. От Кроули он вернулся в состоянии шока, но с работой. Вернее сказать, больше чем просто с работой. Старый рак-отшельник сделал моего папу деловым партнёром в новом ресторане. Он предоставил отцу полную свободу превратить это место во что тому будет угодно и в подлинно кроулиевской манере пригрозил вечным проклятием и адскими муками, если ресторан разорится. Папа в своей безбрежной мудрости решил привлечь к этому делу и маму. Таким образом кухня у ресторана стала смешанной, франко-итальянской. Они назвали его «Париж, capisce?», и дело пошло.

В парижкапишском туалете тоже нарисованы знаки шва, и я к этому не имею никакого отношения.

Собственно, шва теперь повсеместное явление. На весенних каникулах мне позвонил Айра; он был с родителями на Гавайях. А позвонил он, чтобы сообщить, что видел один такой знак на табличке с надписью «Осторожно, горячая лава!». Перевёрнутые «е» прошли парадным маршем по всей стране, а может, и по всему миру. Должно быть, в это движение теперь вовлечены сотни людей. Неизвестно, ни кто их рисует, ни зачем, но они превратились в неотъемлемую часть ландшафта. У Хови есть гипотеза, что тут не обошлось без пришельцев и космической теории струн, но верьте мне — эта гипотеза яйца выеденного не стоит.

«Здесь был Шва». Лишь немногие знают, что означает это выражение, и никто не верит, когда я говорю, что начало всему положил я. Ну и ладно. Анонимность меня не пугает, я с нею справлюсь.

Что касается самого Шва, то я больше никогда его не видел — но от него пришло письмо. Это случилось в августе, примерно через полгода после его столь удачного трюка с исчезновением.

Дорогой Энси,

Ты, должно быть, подумал, что я таки растворился в воздухе, правда? А офигенно вышло, да? Но ты ведь не дурак, наверняка понял, куда я делся. И знаешь что? Я нашёл её! Моя мама действительно оказалась во Флориде. Я добрался до Ки-Уэст как раз в тот момент, когда она собралась оттуда уезжать. Я сказал ей, что за ней бааальшой должок, и она согласилась. Поэтому она взяла меня с собой. Она вовсе не такая, как я ожидал. Столько всего умеет! Даже научила меня нырять с аквалангом, и теперь я могу очень близко подобраться к рыбам, потому что — внимание, барабанная дробь! — они меня не замечают!

Передавай всем привет. Я не забуду тебя, если ты пообещаешь не забывать меня!

Твой друг Кельвин.

К листку была прикреплена фотография Шва с мамой на тропическом пляже. Мама вовсе не выглядела той разнесчастной особой, которую так ярко описал Ночной Мясник. Шва на фото был даже вроде как загорелый — можете поверить? И он улыбался — так же широко, как на том рекламном щите.

Я тоже не смог сдержать улыбки. Штемпель на конверте был пуэрториканский, а скрепка в своё время побывала на Луне.

 

Конəц

 


[1] В русском языке этот звук можно услышать, например, в словах: «пока» [пəкá], «мороз» [мəрóс], «матрос» [мəтрóс].

[2] Авеню в Бруклине называются буквами алфавита: A, B, C и т. д.

[3]Ховард Робард Хьюз младший( англ. Howard Robard Hughes, Jr.) (24 декабря 1905 —5 апреля 1976) — американский промышленник-предприниматель, инженер, пионер и новатор американской авиации, режиссёр, кинопродюсер, а также один из самых богатых людей в мире. Он известен своим чрезвычайно эксцентричным поведением: страдал от психической болезни и хронических физических болей, вёл затворнический образ жизни. Словом, полный маразматик. К концу жизни его называли «Старикашка Хьюз».

[4] Большой общественный парк в Бруклине.

[5] Учитель английского, я так думаю, имеет в виду спряжения.

[6] По-английски antsy означает «непоседа». Также ants — муравьишки.

[7] Искаж. ит. «понимаешь?».

[8] Прибрежный район Бруклина.

[9] Если кто подзабыл: в США оценки выставляются не баллами, а буквами, высшая из которых «А».

[10] Надпись на Статуе Свободы.

[11] Имеются в виду градусы Фаренгейта. То есть примерно 1º Цельсия.

[12] Примерно 32º С.

[13] Популярное лекарство от болей в желудке.

[14] Национальный гимн США.

[15] Монета в четверть (quarter) доллара, 25 центов.

[16] Самая низкая оценка. Ниже не бывает.

[17] 13-й президент США, наряду с «обрамляющими» его Пирсом и Бьюкененом считающийся худшим президентом этой страны.

[18] Ковровое покрытие с низким ворсом, напоминающее плетёную циновку.

[19] Профессор Плам, полковник Мастард — персонажи фильма «Улика» (Clue), основанного на настольной игре «Cludo» (или в северо-американском варианте Clue), в которой игроки разгадывают «кто же убийца».

[20] Большая Птица — персонаж программы «Улица Сезам» — этакий цыплёнок-переросток.

[21] Если кто из молодого поколения подзабыл, то это песня Биттлз.

[22] Верука Салт — персонаж книги Р. Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

[23] У слова antsy есть ещё одно значение, несколько... деликатного свойства. Кому интересно — загляните в Urban dictionary.

[24] Геологическое образование — полый камень с кристаллами внутри.

[25] Сакагавея — молодая женщина из индейского племени северных шошонов, проживавшего на территории, где сейчас находится штат Айдахо. Сакагавея помогла экспедиции Льюиса и Кларка в 1804 — 1806 годах исследовать обширные земли на американском Западе, которые тогда были только-только приобретены. Традиционная история утверждает, что Сакагавея, которая говорила на нескольких индейских диалектах, была проводником и переводчицей при общении с различными индейскими племенами. В начале XX века Национальная американская ассоциация суфражисток использовала её образ как символ женских способностей и независимости, установила в честь неё ряд памятников и мемориальных досок. Она изображена на монете в 1 доллар, начиная с 2000 года выпуска и по настоящее время, так называемом «долларе Сакагавеи».

 

[26] Осмос — процесс односторонней диффузии через полупроницаемую мембрану молекул растворителя в сторону бо́льшей концентрации растворённого вещества (меньшей концентрации растворителя). Мудрено? Да, но для людей со складом ума Энси это всего лишь значит примерно то же самое, что «с кем поведёшься, от того и наберёшься». Кстати, когда кто-нибудь пытается выучить, скажем, английский язык, засунув учебник под подушку и улегшись на неё спать в надежде, что хоть немного знаний сами собой эманируют из книги в голову, то этот способ в народе (в американском народе) называют осмосом.

[27] Итальянское блюдо из начинённых всякой всячиной баклажанов, завёрнутых в рулетики и запечённых под тёртым сыром.

[28] Ко́ронер — в некоторых странах англо-саксонской правовой системы должностное лицо, расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти.

[29] Тем, кто читал трилогию Нила Шустермана «Скинджекеры Междумира», не составит труда понять, о чём речь в этом заглавии. А остальные пусть почитают эту замечательную трилогию.

[30] Здесь и далее речь идёт о персонажах мультсериала Looney Tunes — Даффи Даке (Daffy Duck, Утка Даффи) и Багзе Банни (Bugs Bunny, Кролик Багз).



Последнее изменение этой страницы: 2016-08-14; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.80.5.103 (0.057 с.)