ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Понедельник, 3 января — суббота, 8 января



Не пьяней вода медового вина,

Света солнца не затмит луна.

Только лишь частицей человека

Богом создана его жена.

Альфред Теннисон (1809–1892)

В «Превратностях судьбы» мне довольно долго пришлось дожидаться, пока приготовят ванну, так что понежиться не пришлось. Быстро помывшись, я повтыкала булавки в прическу, напялила свой наряд и выскочила на улицу. С такси повезло больше. Машина сразу же подкатила к тротуару, и я направилась к ресторану, который назывался вовсе не «Доминик», хотя именно таково было имя его хозяина.

Метрдотель меня узнал, или сделал вид, что узнал, но, во всяком случае, проводил к заказанному Холмсом столику. Предложение выпить я отклонила и осмотрелась вокруг. В прошлом году ресторан пережил краткий период бешеной популярности, но затем зачах, не в последнюю очередь из-за нежелания его владельца ломать голову над коктейлями, завести у себя оркестр или оживить меню всяческой заграничной экзотикой.

Очень скоро на пороге возник Холмс. Одним широким жестом он скинул с себя пальто, палку, шляпу, шарф и перчатки на руки метрдотелю и направился ко мне. Казалось, он с трудом передвигался. Неужели приступ ревматизма?

— Холмс, вы ужасно выглядите!

— Извините, Рассел, мое гнусное обличье. Старческий склероз! Я постоянно забываю бриться и менять белье.

— Шутки в сторону, Холмс. Вы, конечно, как всегда безупречны, но… эта скованность…

— В угоду вам немедленно начну буянить. Только все же сначала хотел бы подкрепиться, если не возражаете.

Он опустился на стул и слегка сморщился.

— А вот вы, Рассел, кажется, отметив совершеннолетие, сделались совершенной во всех отношениях.

— Пожалуй. Холмс, где вы пропадали?

Он перевел взгляд на официанта.

— С вашего позволения, прежде всего, позаботимся об утробе. С тех пор, как мы с вами расстались, Рассел, я питался крайне нерегулярно, вследствие чего теперь страдаю неумеренным аппетитом.

Мы заказали обед, который даже его весьма плотному братцу Майкрофту не показался бы скромным. Когда официант отошел, Холмс отложил хлеб на тарелку и откинулся назад.

— Интересуетесь, где я пропадал? На перевалах Чистилища, вот где. В бездну — и тут же обратно.

Перед вами свидетель, поводырь, невольный участник битвы молодого человека с Эриниями. Мне пришлось вспомнить о деталях собственной биографии, которые лучше бы забыть напрочь. Сиделкой служил, Рассел. Роль, к которой ваш покорный слуга в высшей степени непригоден.

— Вы ухаживали за Майлзом? Никогда бы не подумала…

— Очень тронут, Рассел. Да, помогал ухаживать за Майлзом Фицуорреном. Полагаете, я мог оставить его на попечение медиков и отбыть по своим делам? Недолго бы он у них пробыл…

— О, Холмс… Извините, Холмс… Я не представляла, во что вас вовлекаю.

— Да да… Конечно, не представляла. Я вас не виню, Рассел, снимите маску раскаяния. Настоятельно прошу вас, если желаете оказать мне услугу, удалите со своей физиономии это выражение кающейся Магдалины. Мои старые кости согреет ваша лучезарная улыбка… Этак лучше. Вина желаете?

— Спасибо, — кивнула я, уловив краем глаза силуэт официанта, материализовавшегося у стола. Наполнив бокалы, призрак растаял в воздухе.

— Что скажете о Майлзе, Холмс?

— Болен. Слаб. Начисто лишен самоуважения, полон презрения к себе и ко всему прочему. Но, хвала Создателю, худшие-физические муки он преодолел. Молод, здоров… Доктор надеется.

— Значит, его вылечат?

— «Вылечат»… Это слово в данном случае не вполне уместно. Организм очистится. Остальное зависит от него самого.

Прибыл обед.

— Я вам весьма благодарна, Холмс, — сказала я, когда официант удалился. — Надеюсь, однако, что этот процесс не затянется.

Холмс задержал в воздухе вилку.

— Что-то случилось?

— Нет-нет, ничего срочного. Иначе я бы на вас сразу вышла. — Я сосредоточилась на ноже, вилке и содержимом тарелки. — Просто давно вас не видела… Не получала мудрых советов опытного наставника.

И я активно заработала челюстями. Холмс последовал моему примеру через несколько секунд и почти сразу поинтересовался, чем я занималась с четверга. Рассказ мой, весьма детальный, включавший визит к портным и реформаторскую деятельность в суссекском доме, изредка прерывался вопросами и комментариями Холмса.

Мы перешли к кофе. Мой друг откинулся на спинку стула, на лице его появилось задумчивое выражение, свидетельствующее о концентрации умственных ресурсов, о незатихающей активности под редеющими на лбу волосами.

— Каковы у нее источники доходов?

— Вот-вот. Земляника из французских теплиц на костяном фарфоре, — подхватила я. — Вороны Илии принесли в клювах.

— По этому вопросу мы можем проконсультироваться с моим братцем Майкрофтом, — проронил он как бы между прочим.

От этого «мы» на меня повеяло теплом и уютом. Как будто мы снова совместно работаем над каким-либо случаем, а не обсуждаем мое досужее любопытство.

— За ней, возможно, стоят какие-то благотворители-толстосумы. Интересный вопрос. В политике возможны странные совпадения интересов.

— Вы думаете, ничего более зловещего, нежели политические маневры, за всем этим не кроется? — спросил Холмс.

— В недостатке цинизма меня не уличишь, но не могу представить себе Марджери вовлеченной во что-либо более серьезное, чем нарушение законов о труде. Разве что святотатство. Оно все еще остается уголовным преступлением, так ведь? Но много ли на нем заработаешь? Скорее всего, действительно добровольные пожертвования. Какая-нибудь утопающая в долларах американская вдова… Может, группа отчаявшихся суфражисток?

— А как насчет воодушевленного джентльмена?

Удивительно, как живо отреагировала я на это предположение Холмса. Умышленно ли он использовал такую интонацию?

— Если у Марджери и есть поклонник, то она ловко законспирировалась. Я совершенно ничего не заметила. Слышала лишь о некоем господине, в обществе которого ее видели во Франции.

— Но аскетом ее не назовешь.

— Ни в коем случае.

— Напустить на нее Майкрофта?

— Думаю, пока что рановато. Может быть, после двадцать восьмого.

— Ага, на двадцать восьмое назначена ваша презентация. Как с нею дело обстоит?

— Потрясающе! У Дункана уже голова кругом. Целая толпа американских теологов по пути на конференцию в Берлин собирается задержаться у нас, уже прислали заявку.

— Значит, вас принимают всерьез.

— Очень воодушевляет, конечно, но посмотрим, что произойдет двадцать восьмого.

— А каковы ваши планы до этих пор? С кофе покончено, может быть, прогуляемся по набережной? Или вам пора?

— Нет-нет, я не тороплюсь, конечно, пройдемся.

Облачившись в пальто, мы вышли из ресторана.

Туман толокся под уличными фонарями.

— Не тянет меня в Суссекс. Дом проморожен, работать невозможно из-за грохота строителей, да и отвлекаться на них буду. Конечно же, мне не понравится, что они там делают, начну придираться. Нет, лучше в «Превратности судьбы» податься, там тихая читальня, три стола всегда пустуют. Не Оксфорд, но тоже уютно. Дункану я обещала не пропадать.

— Из-за Марджери остаетесь в Лондоне?

— В общем-то да… А с чего вы вдруг интересуетесь моими планами, Холмс?

— Боюсь, мне придется отлучиться на несколько дней. Кроме вашей, я получил сегодня еще одну телеграмму. Майкрофт просит помощи. Поеду в Париж, оттуда в Марсель. «Выжать сок» из очевидца. Заметили, что терминология Майкрофта часто отдает кулинарией?

— И вы хотели меня пригласить?

Конечно, приятный знак внимания.

— Я полагал, что вам будет интересно прогуляться по Франции.

— Конечно, Холмс, большое спасибо. К сожалению, не могу отлучаться от Оксфорда дальше Лондона. Ведь двадцать восьмое уже не за горами. А вдруг какая-нибудь буря или забастовка железнодорожников? А отложить нельзя?

— Ну что ж, как-нибудь в следующий раз. — Сказал он это спокойно, но по голосу чувствовалось, что Холмс разочарован не меньше меня.

— В следующий раз и, надеюсь, скоро. Как долго вас не будет?

— Уеду в среду, вернусь через неделю в четверг, если не встретятся какие-нибудь осложнения.

— Что ж, может быть, к вашему возвращению припасу что-нибудь интересное.

Холмс проводил меня до дверей моего клуба, и мне почудилось что-то печальное в повороте его запястья, когда он, прощаясь, поднес руку к шляпе.

Далее события развивались по распорядку, уже изложенному мною Холмсу. Вторник я провела в Лондоне. С утра — Британский музей, встреча со специалистом по древней Палестине и Вавилону, после полудня — Марджери, вечер в клубе. В среду отправилась в Оксфорд, работала в библиотеке Бодли. В четверг утром уехала в Лондон в контору к моему стряпчему мистеру Арбетноту, от него на примерку к эльфам, от которых вышла, обвешанная коробками. Отвезла все в «Превратности судьбы», где меня ждали три книги, заказанные для Марджери. Я захватила их к Веронике, где мы, по ее выражению, «насладились поздним чаем или ранним ужином» и обсудили вопросы организации ее библиотеки. В Храм решили отправиться пораньше, чтобы сориентироваться с библиотекой на месте. Четверг, «ночь любви» по графику проповедей. Я уже ощутила в себе растущий интерес.

Перед Храмом я спросила Веронику, как лучше передать книги Марджери.

— Хотелось бы отдать их до службы. Например, вручить Мари. Но главная дверь ведь заперта?

— Ничего страшного, я проведу тебя.

Мы прошли через служебный вход тем же путем, что и десять дней назад, но в этот раз последняя дверь оказалась запертой. Вероника вынула из сумочки свой ключ, и я последовала за ней. На ходу она повернула ко мне голову и сказала:

— Марджери, вероятнее всего, медитирует, так что отдадим книги Мари. Или оставим в приемной с запиской… Мари! — вдруг крикнула она. — Что случилось?

Через плечо Вероники я увидела горничную Марджери. Она выглядела совершенно убитой, стояла, схватившись руками за голову, и глядела в дверь, расположенную слева от нее. Мари опомнилась, лишь когда мы подбежали вплотную. Дрожащей рукой она показала на дверь, силясь что-то вымолвить.

— Марджери? Что с Марджери?

Мари всхлипнула.

— Мадам… Нападение…

— Мари, — я старалась говорить четко и спокойно. — Марджери там, за дверью?

— Oui.

— Там еще кто-то?

— Non. Elle est seule. Одна… Ранена.

— Марджери? Что случилось?

— Il y avait du sang dans la figure.

— Кровь на лице? Она зашла туда и заперлась?

— Заперлась, да, да, я не успевать, нет. Pas de гёропсе.

Я подошла вплотную к двери и произнесла громко и четко:

— Марджери, если можете, ответьте. Здесь Мари и Вероника, они беспокоятся. Нам придется взломать дверь и вызвать полицию.

Прошло около десяти секунд, прежде чем из-за двери донесся негромкий, но четкий голос:

— Не нужно. Оставьте меня.

Я опустилась на одно колено и прильнула к замочной скважине. Ключ в замке, к моему удивлению, отсутствовал. Сцена передо мною открылась весьма странная, драматическая и необъяснимая. Увиденное я могла бы подробно вспомнить и описать в течение многих последующих лет. Но сейчас, когда я переношу на бумагу эти воспоминания, передо мною лежит письмо, которое я отправила Холмсу на следующий день после этих событий. Привожу строки этого письма.

Как видно из письма, событие потрясло меня. Письмо я отправила через Майкрофта, всевидящие глаза и длинные щупальца которого разыщут брата скорее, нежели любая почтовая служба. Уже на следующий день я получила ответ в виде телеграммы, проследовавшей за мною из «Превратностей судьбы» в Храм, где я помогала Веронике с устройством библиотеки. Грязными руками я разорвала тонкий конвертик, прочитала краткое сообщение, выдала парню-разносчику монетку и сказала, что ответа не будет.

— Что там, Мэри?

Я протянула листок Веронике.

— Из Марселя, — прочитала она. — «Аb esse ad posse», прочла она и тут же перевела: «От „это есть“ к „это возможно“». Правильно? Ну, и что это означает? От кого телеграмма?

— От бродячего знатока раннего периода иудаизма, — сымпровизировала я. — Как-то раз кто-то в Британском музее откопал где-то запись первого века о том, что вроде бы некая женщина возглавляла какую-то синагогу в Палестине. Как видишь, ответ не слишком вразумительный.

— Странно, — пробормотала Ронни, всматриваясь в строку, ища скрытый смысл. Я отвлекла ее.

— Лучше бы это перевести как «раз это случилось, значит, это возможно». Неплохой лозунг для движения феминисток, согласна?

— Н-не знаю. Пожалуй, нет. Сначала все-таки возможность.

Я изъяла у нее листок и засунула его в карман брюк.

— История пестрит странностями, бесследно сгинувшими неиспользованными возможностями, многие из которых могли бы послужить новым началом.

Дискуссия отклонилась на Жанну д’Арк, королеву Елизавету, женщин, упоминавшихся в Новом Завете, Жорж Санд и заблудилась в тумане теории.

 

Вечером того же дня у нас состоялось занятие с Марджери. Мари впустила меня и принесла чай, избегая смотреть мне в глаза, но умудряясь, тем не менее, передать свое ко мне презрение, превосходство надо мною и общую неприязнь. Она каким-то образом забыла о том, что произошло с ее госпожой, запомнив лишь, что я ее обманула, унизила, а сама Мари вела себя при этом как последняя дура. Я внимательно изучала свои руки, пока горничная не разгрузила поднос и не закрыла за собой дверь. Тогда я повернулась к Марджери.

— Марджери, что случилось? И каким образом вы исцелились?

Она рассмеялась.

— И вы туда же? Мари полагает, что я была на краю гибели. Непонятно, с чего она это взяла. Ну, у вас-то больше здравого смысла, Мэри.

— А вы, стало быть, не были на краю гибели?

— Какой гибели? Я порезала палец о разбитое стекло и нечаянно испачкала лицо.

Она продемонстрировала мне левую руку, выставив вперед залепленный пластырем средний палец.

— Но рваное платье…

— Да, зацепилась о край книжной полки кружевом.

— А зачем же его жечь?

— Какая вы любопытная, Мэри. Не терплю я крови, вот и сожгла.

— Можно посмотреть на палец поближе?

Она слегка пожала плечами и сунула мне палец под нос. Я осторожно удалила пластырь. Порез глубокий, несомненно, от острого края стекла. И не было этого пореза на пальце в четверг.

Делать нечего, обсудить не с кем. Мари, единственная свидетельница происшествия, ориентирована на забвение. Зря я не захватила с собой Ронни. С ее помощью я могла бы добиться от Марджери ответа. Оставались лишь мои собственные глаза, а я уже начинала в них сомневаться. Я отпустила руку Марджери, и она замотала палец.

— Я благодарна вам всем за заботу, но лучше приберечь ее на какой-нибудь более серьезный случай. Мало ли, вдруг инфлюэнцу подхвачу…

Марджери повернула руку ладонью кверху, проверяя, хорошо ли лег пластырь, и замерла. Она пристально смотрела на то место на запястье, которое в четверг вечером было отмечено ссадиной с капельками крови, очевидно, полученной при попытке закрыться от удара железного кольца, сжатого безжалостной рукой.

— Милость иногда даруется недостойным, — прошептала она еле слышно. И тут же, повернув голову ко мне, спросила легко и непринужденно:

— Чай как всегда, сливки, без сахара?

На том занятии мы обсудили одно из ключевых слов ее проповедей: любовь. Я рассказала о древнееврейских корнях ахев- и хесед-, хашак-, дод-, рахам-, реа-, о греческих агапе- и филеас-, попутно упомянув и эрос-, хотя последний в Новом Завете не встречается.

Марджери очень живо реагировала на материал, но между нами оставалась определенная дистанция: я не могла не думать о том, с какой легкостью она лжет.

Занятие закончилось, я собирала книги. Марджери встала, достала одну, лежавшую подальше, и протянула мне. Я снова взглянула на пластырь и решила попробовать еще раз.

— Вы так и не скажете мне, что произошло?

— Я уже сказала, Мэри. Ничего не произошло.

— Не знаю, что о вас и думать, — сокрушенно вздохнула я.

— Представьте себе, Мэри, я тоже не знаю, что о вас и думать. Не могу постичь мотивов человека, уделяющего столько времени и внимания Богу, в которого он практически не верит.

Я задохнулась, как будто получила удар в солнечное сплетение. Она внимательным взглядом оценила мою реакцию.

— Вы, Мэри, верите во власть идеи Бога над умами людей. Вы верите в то, как люди размышляют о непознаваемом, тянутся к недосягаемому, как они формируют свои несовершенные жизни, посвящая самое ценное в своем ничтожном бытии существу вне бытия, существу, создавшему бытие, создавшему из ничего Вселенную и распоряжающемуся ею. Но вы отказываетесь признавать очевидное, отказываетесь признать, что Бог может внести конкретные изменения в конкретную человеческую жизнь. — Марджери печально улыбнулась. — Нельзя быть такой холодной, Мэри. Если вы холодны, то и Бог ваш холоден. Холодные друзья, холодная любовь… Бог не холоден, Он никогда не был холоден. Бог пышет жаром, жаром тысяч солнц, жаром воспламеняющим, но не испепеляющим. Стремитесь к теплу, Мэри, стремитесь к теплу! Вы боитесь тепла, вы воображаете, что способны в согревающих лучах сохранить свой интеллектуальный холод. Вы воображаете, что можете любить разумом. Во время проповеди, дорогая моя Мэри, вы слушаете меня, как зверь лесной издали следит за костром. Вы боитесь, что, подойдя ближе, потеряете свою свободу. Но вы не сгорите. Я не порабощу вас. Любовь не порабощает. Любовь несет жизнь. Стряхните свои академические оковы, Мэри, заклинаю вас.

Слова ее затопили меня, нахлынули гигантской волною, лишили возможности вздохнуть. Затем волна схлынула, потянув меня за собой; мне пришлось изо всех сил сопротивляться ее мощному течению. Но когда спасение приблизилось, я ощутила ужас от его неизбежности.

Отделавшись ничего не значащими кивочками, улыбочками, хмыканьями и угуканьями, я спаслась бегством, убеждая себя, что Марджери уклонилась от ответа на мой вопрос. Увы, в глубине души я знала, что это не так.


 

ГЛАВА 12





Последнее изменение этой страницы: 2016-06-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 18.213.192.104 (0.014 с.)