ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Понедельник, 27 декабря — вторник, 28 декабря



Поскольку частная жизнь столь же присуща человеку, как и жизнь общественная, Бог позаботился и о том, и о другом. Все, что происходит снаружи, доверил Он мужчине, все, что в доме, поручил женщине. И в том Божия мудрость и предусмотрительность проявляется, что свершитель дел больших в малых делах несведущ; потому-то и необходима женщина. Ибо если бы Он сподобил мужчин ко всем делам способными, женщина пришла бы в небрежение. А если бы он сотворил женщин способными на большие дела, переполнились бы они безумною гордыней.

Иоанн Хрисостом

— Дорогой Холмс, не знаю, как вы меня нашли, но очень рада встрече. Я и сама собиралась с вами повидаться. Конечно, зонтик у вас под мышкой не спрятан? А жаль.

Я едва не завершила эту фразу писком, ибо в результате моего неловкого движения изрядное количество воды перелилось через поле дурацкой шляпы и устремилось ко мне за шиворот, между лопатками и ниже.

— Вы одеты несколько не по погоде, — неодобрительно заметил Холмс. — К тому же одежда на вас чужая. Следует прикрыть это безобразие.

С этими словами он принялся расстегивать свой длинный плащ с капюшоном. Я запротестовала, но он уже скинул с себя плащ, под которым оказался еще один, весьма похожий, но клетчатый. Холмс стряхнул с только что снятого плаща полгаллона воды и накинул тяжеленную, сухую внутри защитную оболочку на мои промокшие плечи. Мне показалось, что мокрая шерсть тут же начала парить от навалившегося на меня блаженного тепла.

— Большое спасибо, Холмс. Чего еще ожидать от образцового джентльмена викторианской эпохи! Возможно, у вас найдутся еще и примус с чайником во внутреннем кармане? Впрочем, сойдет и круглосуточный ресторанчик.

— Если ваши ноги одолеют милю, Рассел, могу предложить нечто получше ресторанчика.

— У вас и здесь есть прибежище?

— Дыра в стене. Причем самая обустроенная. Там вы еще не были. Пойдете?

— Куда угодно, Холмс. Ведите.

И Холмс повел меня. Сначала мы шли рядом, потом он вырвался вперед, свернул в проулок, в другой, залез на пожарную лестницу, прошел по крыше к другой, спустился вниз, в проход под универмагом… Наконец мы очутились во внутреннем квадратном дворике. Одна стена, прямо перед нами, деревянная, остальные три — кирпичные. Холмс вынул из кармана электрический фонарик и ключ. Ключ вставил в щель. Щелчок — и под нажатием плеча моего друга часть стены подалась, пропуская нас в какое-то темное пространство. Холмс запер то, что оказалось дверью, отпер другую дверь… Проходы, ступеньки, и вот мы уперлись в шкаф красного дерева. В шкафу висят какие-то хламиды допотопного фасона. Входим в шкаф, проходим его насквозь и оказываемся в темном пространстве, пахнущем кофе, табаком, дымком камина и… книгами.

— Зажмурьтесь, Рассел, — предупреждает Холмс и включает электрические лампы.

Итак, мы в одном из его тщательно замаскированных убежищ, разбросанных по всему Лондону. В каждом из них запасены вода, пища, в каждом хранится оружие, одежда, чтобы переодеться или замаскироваться, в каждом есть и книги. Это убежище отличается от тех двух, в которых я уже была, тем, что на стенах висят картины. Обычно Холмс предпочитает занимать поверхность стен книжными полками или мишенями для упражнений и стрельбе и метании ножей…

Я стащила мокрую одежду и огляделась, выискивая, куда бы ее положить.

— Давайте сюда, — потребовал Холмс. — Сейчас мы ее высушим.

Он открыл узкую дверцу в стене и снял с металлической штанги несколько вешалок плечиком. Заглянув туда, я увидела вертикальную вентиляционную шахту около двух футов в поперечнике.

— Аварийный выход?

— Еще какой аварийный. Сорока футами ниже — решетка ограждения огня. Возможно ли отвинтить эту решетку прежде, чем изжаришься, не знаю. Не пробовал. В общем, выход сомнительный, зато сушилка великолепная. — Он закрыл дверцу. — Чай, кофе, вино, суп?

Решили остановиться на трех последних пунктах. Вином оживили суп. Холмс возился с посудой, разогревая пищу, я же подошла к одной из картин, запечатлевшей холмистый пейзаж с деревьями и овцами.

— Констебл? — спросила я Холмса. — А кто автор вот этой картины, на которой изображено кораблекрушение?

Морская катастрофа, как и пейзаж Констебла, безнадежно погрязлав романтизме, но выполнена была великолепно.

— Верпе, — раздался приглушенный голос Холмса. Он засунул голову в буфет, изучая припасы.

— Ваш двоюродный дедушка?

— Точнее, дедушка этого дедушки. Вам какой суп — черепаховый, томатный?

— А который свежее?

— Старше трех лет здесь ничего нет. Однако если сравнить толщину слоя пыли на банках, то томатный суп вдвое моложе остальных. Ему от силы года полтора.

— Тогда давайте томатный. Холмс, а вы свои супы сюда тоже через гардероб носите?

— Нет. Проем в задней стене заложили, когда все тут обустроили.

— Уютно у вас здесь. По-домашнему.

— Неужто? — Чувствовалось, что хозяину польстила моя похвала. Он застыл с ложкой и вскрытой консервной банкой с отогнутым щербатым верхом в руках. И вид у него тоже был настолько домашний, что для полноты картины напрашивался еще кружевной передничек. Новый, неизвестный мне прежде Холмс. Обычно он, казалось, не обращал никакого внимания на окружение, разве что окружающая среда сама вторгалась в его работу. Как-то не вязались с его обликом такие занятия, как выбор мебели, ее расстановка, подбор цвета панелей, гардин…

— Эксперимент, — пояснил Холмс и погрузил ложку в банку с супом. — Проверка гипотезы, утверждающей, что обстановка влияет на состояние субъекта.

— И как? — заинтересовалась я.

— Результат довольно расплывчатый, но я пришел к выводу, что семьдесят два часа пребывания здесь более благотворно влияют на подопытного — на вашего покорного слугу в данном случае — нежели сидение в Запаснике.

Запасником Холмс гордо именовал первую свою берлогу, в которой я уже однажды побывала. Плохо освещенная, убого обставленная кладовка, вот что представляло это тесное убежище на чердаке крупного универсального магазина. Семидесяти двух часов, проведенных там, хватило бы мне, чтобы провести остаток жизни в сумасшедшем доме.

— Да что вы говорите! — Я ажиотированно покачала головою.

— Сам удивляюсь, — размышлял вслух Холмс, проглотив содержимое очередной ложки. — Я отразил свои выводы в монографии «Некоторые аспекты работы по перевоспитанию преступников-рецидивистов».

— Перевоспитание при помощи осмысленно подобранных обоев, Холмс?

— Ценю ваш сарказм, Рассел, но займитесь лучше супом.

Трапеза эта была еще более странная, нежели мой завтрак восемь часов назад. Консервированный суп из томат-пасты, обильно сдобренный мадерой, два яйца вкрутую, половина уже слегка подгнившего апельсина, кусок доброго чеддера и вволю слипшихся мятных пастилок из большой металлической коробки.

— Спасибо, Холмс, очень вкусно, — улыбнулась я, несколько покривив душой.

Он хмуро созерцал бурую жижу — результат взаимодействия вина и консервированного супа.

— Знаете, Рассел, а ведь я когда-то чуть ли не полгода прослужил помощником шеф-повара в двухзвездном ресторане в Монпелье.

Я с открытым ртом наблюдала, как он разделывается с остатками и отходами в кухонной нише. Еще одна неизвестная деталь биографии знаменитого сыщика!

Холмс подал черный кофе, к которому предложил бутылку портвейна с солидным слоем осадка. Он опустился в кресло напротив меня, вытянул ноги к огню.

— Итак, Рассел, вам не терпится рассказать мне, что превратило вас в истово верующего завсегдатая церквей? Или выберем иную тему для беседы?

— Раз вы знаете, что я была в церкви, то знаете и с кем я туда отправилась. А вышли вы на меня через ту изумительную чайную?

— Элементарно, Рассел. Следы вашей филантропии — что отпечатки подкованных сапог роты солдат на свежевыпавшем снежочке, — снисходительно фыркнул Холмс. — Сунуть пять фунтов уличному замухрышке! Через час после вашего самаритянского жеста вся округа гудела. Почему-то возобладала надежда, что это явление знаменует начало какого-то периода манны небесной, что эти грязные ступеньки осыплет дождь златой. Туда, в Лаймхауз, потащились нищие и голодные со всего города. Следующее чудо — продавец каштанов обнаружил в золе серебряную монету. Глаза иных старых кумушек следили за вами, Рассел. Юный очкарик-деревенщина выделялся в толпе не только внешностью, но и необъяснимой щедростью. Молодая леди, с которой удалился этот провинциал, тоже никак не назовешь незаметной. Нашлись люди, знающие, где она живет, осведомленные о ее религиозности и о странном пастыре странной церкви, не значащемся в «Крокфорде»{3}. Не учел, однако, что вы там столь долго задержитесь. Мои старые кости ноют.

— Бросьте, Холмс. Ваш ревматизм вступает в игру, только когда вам это удобно. Да и не так уж долго вы меня поджидали.

— Гм. Как вы пришли к этому выводу?

— Плащ, — объявила я. — Он только сверху промок. — Холмс одобрительно шевельнул губами. — Не надо было вообще ждать. Можно ведь было позвонить в дверь и передать мне сообщение через охранника.

— Мешать вам без надобности?

— В чем помеха? Поверхностный теологический интерес, только и всего. Кстати, я хотела бы проконсультироваться с вами, узнать ваше мнение.

— Что ж, пришла пора трубки.

К моему удивлению, трубка здесь торчала из подставки-стойки, табак не был засунут в персидскую туфлю или в жестянку из-под печенья, а хранился, как и положено, в кисете. И серебряная спичечница тоже находилась на месте, рядом с трубками. Что бы сказали Ватсон или миссис Хадсон?

— Начну с Вероники. Не только потому, что она отвела меня в церковь, но и потому, что на ней эта церковь построена. На ней и подобных ей. Без Ронни не было бы Марджери Чайлд.

И я описала события дня, начиная с момента, когда увидела Веронику Биконсфилд сквозь запотевшее стекло чайной. Рассказывала я подробно, вдаваясь в свои ощущения и размышления. Сообщила о благотворительной деятельности Вероники, о ее безнадежно опустившемся женихе, детально обрисовала Марджери Чайлд, ее поведение на публике и ее «гвардию». Постаралась раскрыть свое отношение к этой особе, перечислив привлекательные и сомнительные, на мой взгляд, аспекты ее характера и поведения.

Вследствие сходства наших характеров или же потому, что я усвоила его манеры и технику рассказа, Холмс ни разу меня не перебил, не исправил, не потребовал пояснений. Он лишь однажды сменил табак в трубке, трижды наполнил бокалы и не издал за все время ни звука, если не считать неизбежных шумов во время манипуляций с трубкой и бутылкой. Закончив рассказ, я глянула на часы. Три часа ночи.

— Вы, должно быть, устали, Рассел.

— Нет, не очень. Я ведь чуть ли не весь день проспала. Может, чуть вздремну перед встречей с Вероникой.

— Чего вы ожидаете от меня, Рассел? Ваш рассказ весьма интересен, но нужно ли здесь мое мнение…

— Я сама не вполне определилась. Возможно, рассказав вам, я более четко осознаю свою позицию… Вам смешно?

— Над собой смеюсь, Рассел. Схожий случаи; м и сам беседую порой подобным образом с Ватсоном.

— Не совсем схожий, ибо меня интересует панн мнение. Мнение судьи человечества.

— Спасибо, что не сказали «судьи человеков».

— Как бы вы оценили эту особу, Холмс? Что ею движет — искренность или шарлатанство? На игр вый взгляд, это, конечно, махровое жульничество, удачная попытка запустить лапу в карманы имущих и малоимущих. Но эта женщина показалась мне искренней. Несмотря на то, что она сознательно манипулирует своими приверженцами, использует их, клг инструменты.

Холмс неторопливо и основательно набивал трубку. Вентиляция в помещении работала отлично, в противном случае мы бы давно задохнулись.

— И что, средства она привлекает весьма значительные?

— Кроме меня, в зале сидели тринадцать женщин. У трети из них родня в палате пэров. У другой трети — в Бостоне и на Уолл-стрит. Одеяния их стоят больше, чем одежда всех жителей рабочего района Лондона. А суммы, которую они оставили в последний визит у парикмахера, хватит, чтобы кормить многодетную семью в течение года. Мисс Чайлд владеет зданием храма и двумя соседними домами. Мебель у нее — хоть на аукционе «Сотби» выставляй. Совсем недавно она вернулась откуда то из теплых краев. Конечно, деньги у этой особы есть. И немалые.

— Хотя она очень трогательно рассказывала, как ютилась в квартирке без горячей воды, хе…

— Да уж, умеет все обратить себе на пользу.

Холмс глазел в огонь, постукивая трубкой по зубам.

— Алхимики заблуждались, утверждая, что золото не ржавеет, — процедил он наконец. — Религия и деньги — составляющие весьма пьянящего коктейля. Некий «святой» Питерс, к примеру, «бескорыстный» миссионер, выкачивавший деньги из одиноких женщин… Каноник Смит-Бэйсингсток… Зажигательные речи о страданиях бедных негрских ребятишек… Записанные в Африке песни, туманные картины из проектора, на которых запечатлены вышибающие слезу изможденные лица. Естественно, пожертвования, пожертвования… Этот случай, впрочем, прост до примитивности, с ним Ватсон справился самостоятельно. И, конечно же, дело Джефферсона Хоупа. Здесь, правда, кроме денег, была замешана еще и женщина. Тропами Господа… Чаще всего по этим тропам шныряют отпетые мошенники. Слово Господне — наживка, на которую они ловят денежки из карманов простаков. Жила бы эта леди с бедняками… Южный загар, модная одежда — веские аргументы против ее искренности. Я ничего нового вам не открыл, не правда ли, Рассел?

— Совершенно верно, Холмс. Факты говорят в пользу именно такого вывода. А жаль. Хотелось бы встретиться с человеком, искренне обращенным к Господу. Но надо признать, что Марджери Чайлд — особа весьма одаренная и приносит пользу женскому движению в Лондоне.

— Время покажет, — рассудил Холмс, вынув трубку изо рта и с подозрением на меня уставившись. — Если вы только не возжелали его опередить. Признавайтесь, собираетесь сунуть свой любопытный нос в этот муравейник?

— Нет-нет, уверяю вас, это лишь поверхностное любопытство, не более. К тому же я ведь, в отличие от вас, профессионально изучаю теологию.

— В общем, очередной каприз?

— Можете назвать это и так.

Наши глаза встретились. Я вдруг осознала, насколько мы одиноки в этом укромном уголке большого города. Как будто что-то вдруг проникло в помещение, что-то связанное с тем нашим спором в хэнсоме. Интимность времени и места, моя тонкая блузка и его вытянутые к огню ноги. Женственность моя взволновалась, напряглась… Я подавила волнение усилием воли и обратилась к более безопасной теме.

— Да, кстати, Холмс. Вероника просила помочь ее несчастному жениху Майлзу. Ничего не посоветуете?

— По-моему, случай совершенно безнадежный.

— Ронни говорит, что он по натуре очень хороший человек.

— Ей виднее.

— Но ведь…

Холмс встал, обошел кресло, присел у огня и выбил остатки недокуренного табака в пламя. Голос его зазвучал едко, почти ядовито.

— Рассел, не мне проповедовать трезвость и воздержанность. Кроме того, у меня недостаточно терпения, чтобы изображать из себя няньку. Если молодым людям желается накачивать себя героином, то вставать у них на дороге — все равно что встречать грудью снаряд «Большой Берты».

— А если бы это был ваш сын? — спросила я очень тихо. — И ни один человек не захотел бы вам помочь?

Удар ниже пояса. Непростительный удар. Потому что у Шерлока Холмса был сын. И с ним тоже однажды приключилась история.

Холмс медленно повернул ко мне голову. Лицо окаменевшее, глаза ледяные.

— Это вас недостойно, Рассел.

Более он ничего не сказал, но я вскочила и оказалась рядом; сжала его предплечье.

— Холмс! Боже мой, простите, простите… Я дрянная, безголовая девчонка…

Он покосился на мою руку, слегка пожал ее, поднялся и шагнул к своему креслу.

— Но вы все же правы, — сказал он. — Всегда имеет смысл попробовать хоть что-то сделать. Расскажите мне все, что вы знаете об этом господине.

— Я… Он… — Я запнулась. — Его зовут Майлз Фицуоррен.

— Достаточно, — прервал меня Холмс. — Знаю этого молодого человека. Точнее — знал. Подумаю, подумаю.

Я ощутила себя надоедливым просителем, которому, как голодному псу, бросили кость надежды.

— Спасибо, Холмс, — робко пробормотала я и вернулась к своему креслу.

Холмс сидел, жуя мундштук своей пустой трубки. Опытная собака все равно рано или поздно возьмет след. Пока что Холмс глубокомысленно созерцал заштопанные кончики своих шерстяных носков, словно бы исследуя игру светотени от беспокойного пламени догорающего очага. Однако я слишком хорошо его изучила. Изучила жесты и черты лица, мимику и особенности характера. Я знала его лучше, чем себя, знала его ум, сформировавший меня как личность. И знала, что мысль его рано или поздно вернется от заданной мною проблемы, обязательно вернется ко мне. И он проткнет меня всевидящим взглядом и пригвоздит к сиденью острыми словами. Еще минута… Вот сейчас он поднимет взгляд… Молчание становилось все более невыносимым, мне казалось, что у ног копошится клубок ядовитых змей. К ужасу своему, я поняла, что впервые в жизни мне стало неуютно в присутствии Шерлока Холмса.

Но он не пронзил меня стальным взглядом. Он вообще не поднял на меня глаз. Холмс протянул руку вперед, медленно — о другом человеке можно было бы сказать, нерешительно — положил трубку на стол, принялся натягивать запятнанные солевыми отложениями башмаки.

— Мне нужно ненадолго отлучиться, — сказал он. — Часа на три-четыре. Поспите пока, в восемь разбужу, если к тому времени сами не проснетесь. К девяти лучше отсюда улетучиться, пока народ не припыл на службу.

Он завязал шнурки и поднялся.

— Холмс, я… — Я замолчала. Что дальше? В этот момент я, кажется, начала догадываться, о чем он долго размышлял в полной тишине мой друг.

— Все в порядке, Рассел. В полном порядке. Постель там, за дверью. Отдыхайте, вам нужно вы спаться.

Он коснулся рукой спинки моего кресла, мне показалось даже, что палец его притронулся к моему плечу. Захотелось схватить его руку, не отпускать его от себя, но я сдержалась. Холмс пригнулся и нырнул в шкаф. Тишина изменила звучание после его ухода.

Тишина эта становилась все громче, сна ни в одном глазу. Я занялась хозяйством. Вымыла, вытерла, прибрала все, что можно, заварила себе чашку чаю без молока, сунула курительную трубку Холмс а в стойку, взяла с полки какую-то первую попавшуюся книгу, открыла наугад, тупо уставилась в середину страницы. Вспомнила о чае, пригубила, выплюнула, вылила, вымыла чашку, прошла в соседнюю комнату. Постель. Долго я на нее смотрела. Вышла, взяла покрывальце, скрючилась на диване. Встала, выключила свет, вернулась на диван. Затихла, глядя на тлеющие угольки. Что же мне делать?


 

ГЛАВА 6

Вторник, 28 декабря

Как может женщина быть образом Божиим, будучи подчиненной мужчине и не способной ни учить, ни свидетельствовать, ни судить, ни управлять народом или государством?

Блаженный Августин (354–430)

Шерлок Холмс вошел в мою жизнь в тот момент, когда я в силу юного возраста и страшной катастрофы, сделавшей меня сиротой, была очень неустойчива эмоционально и легко подвержена любым посторонним влияниям. Так что, окажись тогда на месте Холмса взломщик или делатель фальшивых ассигнаций, я бы прогуливалась сейчас по улицам, приглядываясь к замкам и оконным переплетам, или подбирала оттенки цветных чернил.

За прошедшие с той поры годы я овладела азами ремесла сыщика, что не помешало мне увлеченно изучать в Оксфорде богословие и химию. Без сомнения, странное сочетание устремлений, но если то, чем занимался Холмс, отвечало моей потребности жить активной жизнью, то теология стала моей внутренней сущностью. Ну а химия образовала своеобразный мостик между этими двумя занятиями. Не обошлось, разумеется, без внутренних конфликтов, но нужды отказываться от одного в пользу другого — и даже третьего — пока не возникало.

Толысо вот эта постель…

В ходе совместных сыскных операций мы с Холмсом иной раз проводили вместе бессонные ночи. Приходилось нам спать и рядом, ему в моей постели, мне — в его. Однажды мы даже ночевали в одной кровати — если это можно назвать кроватью. И никаких неудобств! Никаких посторонних мыслей… Приключилось с нами этак года два назад и легкое головокружение, началась игра, чем-то похожая на брачные ритуалы птиц и животных. Но по взаимному согласию мы решительно положили конец этому несерьезному занятию и с тех пор оставались близкими — но не в физическом смысле — друзьями.

Возможно, следует упомянуть, что реакции тела и их значение в жизни мужчины и женщины не остались для меня тайной. Послевоенные годы привели в Оксфорд значительное число зрелых молодых людей. Нашелся среди них и один весьма напористый господин, очень многому меня научивший.

Разум, однако, живет по своим законам, и вплоть до примечательного ночного диалога в хэнсоме я не сопоставляла этих своих знаний с Шерлоком Холмсом. О замужестве, конечно, размышляла, но вплоть до иронического упоминания моего друга о «прелестях брачного ложа» не представляла его в качестве супруга. Теперь же все барьеры убраны, все точки над «и» расставлены. С момента появления Холмса в ту ночь на дождливой темной улице я не находила покоя. Когда он проходил мимо, мне вспоминалась детская игра с наэлектризованным воздушным шариком. Шарик проносят мимо руки, и каждый волосок вытягивается в его сторону, следит за его движением.

Единственный способ избавиться от этого наваждения — прогнать его и тем самым добиться спокойствия. Ненадолго и дорогой ценой. И вот я спокойно лежу на диване и размышляю, что делать дальше. До рассвета еще далеко, но я уже приняла единственное возможное решение: бежать.

 

Едва забрезжил рассвет, как я, продрогшая и промокшая, постучалась в двери женского клуба, в который вступила год назад. Неприметное феминистское заведение, где, несмотря на безрадостно-обманчивое название «Превратности судьбы», всегда, однако, можно найти горячую воду и вкусную пищу. Пожилая дежурная матрона, увидев меня, разахалась и мгновенно засунула в горячую ванну, заставив выпить кружку чего-то обжигающе горячего и наспиртованного. Затем принесла мне комплект белья и предоставила постель. Спала я не слишком долго, но как приятно было снова оказаться в сухой, чистой и теплой постели!

 

В музей я прибыла точно в оговоренное время, голодная и невыспавшаяся. В половине первого Вероника не появилась. Я решила подождать до часу. Без десяти час она вынырнула из-за угла, одетая еще более неряшливо, чем я, бледная, с заплаканными глазами. Я поздоровалась с подругой, гадая, какая еще приключилась напасть.

— Извини, Мэри, тут такой кошмар приключился, что немудрено забыть, как тебя зовут. Хорошо еще, Марджери напомнила, что у нас с тобой встреча.

— Что случилось? — На ней разномастные чулки, волосы почти не расчесаны, на темно-зеленое шерстяное платье косо напялено черное пальто. — Надо было послать весточку, что не можешь прийти, я бы не обиделась. Что-нибудь в Храме?

— Нет… То есть да, и в Храме тоже. Сестра Майлза ведь тоже из наших. Ты видела ее. Айрис. Высокая, с завивкой.

— Сигарета в мундштуке, красные ногти, перстенек на правой руке и страшный насморк, — вспомнила я. Точно, эта Айрис была в числе женщин, недоуменно разглядывавших мой наряд.

Ронни кивнула.

— Что с ней?

— Ее… убили. — Ронни покачнулась, но тотчас овладела собой. — Айрис вышла вчера вместе с остальными, в самом начале двенадцатого, но до дома не добралась. Полицейский нашел ее в переулке в четыре утра, в Вест-Энде. Она… Шея… Горло… Боже мой!

Она всхлипнула и прикрыла рот рукой. Я подхватила Ронни под руку и, несмотря на дождь, потащила на улицу, в ближайший ресторан. Хозяин меня хорошо знал, и на столе мгновенно появились еда и выпивка. Прозелень оставила наконец лицо Ронни, она снова обрела дар речи.

— Их отец позвонил мне около семи утра и спросил, не в курсе ли я, где можно разыскать Майлза. Я ответила, что не в курсе, и он попросил, чтобы я немедленно направила его домой, если увижу. Я хотела сказать, что вряд ли увижу Майлза, но он уже дал отбой. Когда я окончательно проснулась и выпила кофе, до меня дошло: их отец был чем-то ужасно расстроен. Я позвонила — долго никто не отзывался — и спросила, что случилось. И он сказал мне это… об Айрис.

— А Майлз… — начала я, но Вероника не слушала.

— Мы с Айрис были не слишком близки. Уж очень мы разные. Но она тоже сильно любила Майлза и много делала для Храма. Собственно, она-то и познакомила меня с Марджери. Нам ее будет не хватать, очень…

Глаза Ронни наполнились слезами. Я воспользовалась паузой и как следует набила рот. Прожевав и проглотив, безжалостно вернула подругу к реальности очередным вопросом:

— Когда ты позвонила отцу, Майлза не было дома?

— Не было. Но это не удивительно. Айрис говорила, что он иногда по трое суток дома не ночует.

— Что он еще сказал? Мистер Фицуоррен, я имею в виду.

— Майор Фицуоррен. Только то, что Айрис убита, а миссис Фицуоррен — мать Айрис и Майлза — приняла кучу успокоительных и хочет видеть сына. У них только двое детей, — добавила Ронни и тяжко вздохнула над нетронутым салатом.

— А больше он ничего не сказал?

— Ничего. Я пообещала ему заехать сегодня, но майор велел сначала позвонить, поскольку миссис Фицуоррен очень плохо себя чувствует.

— И что ты делала потом?

— Оделась и поехала в Храм. Думала, Марджери подскажет. Видишь ли, у меня в голове все перепуталось.

— Ну и?..

— Ее не было, когда я приехала. Я зашла в часовню. Потом она появилась. Я ей все рассказала. Марджери выслушала, как всегда слушает, внимательно. Она умеет слушать. Велела мне молиться и пошла звонить. Созвала наш совет, кого застала, вызвонила одну знакомую из редакции «Клариона», которая что-то уже знала об убийстве.

— Мне кажется, тебе стоит сейчас позвонить Фицуорренам и спросить, можно ли приехать?

— Да, пожалуй, ты права. Я с миссис Фицуоррен в очень хороших отношениях. Она, может быть, захочет меня увидеть.

Вероника прошла к телефону Тонио, а я тем временем расплатилась по счету. Моя подруга вернулась.

— Да, договорилась, сейчас к ним поеду.

— Майлза все еще нет дома?

— Нет.

— И давно? Не знаешь?

— Уж два или три дня. Майор в бешенстве.

«Ага, взбешен, а не обеспокоен», — заметила я, но промолчала. Ронни сейчас не до этих тонкостей.

Тонио проводил нас до двери, сам вызвал такси. Вероника сказала водителю, куда ехать, взобралась на сиденье.

— Я вышлю тебе одежду! — крикнула я ей вдогонку.

— Одежду?.. Ах, это… Не к спеху, это для наших неимущих… Там ее кучи.

— Когда снова увидишь Марджери?

— Вечером… Или завтра. Смотря, как там будет с Фицуорренами… Да, чуть не забыла! Марджери просила передать, что хочет с тобой встретиться, когда ты сможешь.

— Передай, что к ней загляну.

— Если не уедешь пока из города, позвони мне. — Вероника пошарила в сумочке, вытащила карандаш и на обороте чека из букинистического магазина написала два телефонных номера. — Верхний номер — дом, нижний — Фицуоррены. Ах да, еще телефон Храма. — Она нацарапала внизу еще один номер и вручила мне бумажку. — До свидания, Мэри. Спасибо тебе за все.

— Скоро увидимся, Ронни. Надеюсь, все образуется. О, извините! — Это было уже адресовано водителю, который взялся за рычаг коробки передач. — Не говори никому о моей дружбе с мистером Холмсом! Народ сразу цепляется за него. Хорошо? Спасибо. Счастливо!

Я отступила и хлопнула ладонью по крыше такси. Ронни глядела перед собой, и я подумала, как неожиданно Фицуоррены вдруг превратились в нуждающихся, в тех, кого опекает леди Вероника Биконсфилд.

Я стояла, не замечая ничего вокруг — пешеходов, дождя, зонтов, котелков, цилиндров. Подкатил следующий автомобиль. Автоматически я уселась в кабину и вдруг удивилась: Вероника попросила меня помочь ей спасти Майлза, что практически невозможно, однако не обратилась при этом ко мне за помощью, чтобы его отыскать, хотя сделать это было бы значительно легче. Я сидела так, в задумчивости, пока водитель наконец не обернулся ко мне с вопросительным выражением на лице.

— Пэдингтон, — промолвила я все так же автоматически. Скорее прочь, вон из этого города с его удушающими проблемами. Еще не получив последнего удара, я чувствовала себя, как игла компаса, трепещущая между опасным магнетизмом нового, неожиданного Холмса и вызывающим феминизмом Марджери Чайлд. Хватит с меня. Скорее окунуться в спокойную, дышащую постоянством среду, бросающую вызов умственным способностям, где любые всплески страстей вплетены в узор спокойствия и стабильности.

Четыре часа спустя я уже была в Оксфорде и сидела за своим столом в библиотеке Бодли.


 

ГЛАВА 7





Последнее изменение этой страницы: 2016-06-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.216.79.60 (0.027 с.)