ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Вторник, 28 декабря — четверг, 30 декабря



Как дополнительные подтверждения несовершенства женщин… можно привести рассказы о внезапной смерти иных по причине радости, иные из нетерпения лишали себя жизни, иные же горели столь неудержимою похотью, что для удовлетворения таковой предавали неприятелю города свои и страны.

Джон Нокс

Остаток вторника и всю среду я провела за письменным столом. Исследование, первая часть которого аккуратной стопкой ждала меня возле пишущей машинки в Суссексе, посвящалось роли женщины в Талмуде. Стимулом для него послужила оживленная дискуссия (яростная склока, сказала бы я, если бы услышала столь энергичный обмен аргументами вне университетских стен) на замшелую тему «Почему женщины не…» В данном случае — почему женщины столь скромно представлены в иудейских манускриптах. В конце концов спор свелся к вопросу, может ли феминистка быть еврейкой, точнее, еврейка феминисткой.

Я еврейка. Я считаю себя феминисткой. Вопрос этот меня волнует. Через неделю после дискуссии я представила тезисы одному из наставников, который сразу согласился работать со мной и впоследствии издать совместную публикацию. На двадцать восьмое января он запланировал презентацию результатов работы. Событие обещало привлечь внимание научной общественности.

Основное внимание в первой части работы уделялось Берурии, прославившейся в раввинском сообществе I — начала II веков. Именно в этой среде закладывались основы того, что можно назвать «постхрамовым» иудаизмом и впоследствии стало христианством, отколовшейся сектой. Берурия не была раввином, этот титул доступен лишь мужчинам. Однако, будучи великолепно образованной, она пользовалась авторитетом как ученый и наставник, ей отводилась роль судьи в дискуссиях на тему Талмуда. Отец ее, мученик веры, и муж, оба выдающиеся рабби, без сомнения, способствовали авторитету Берурии, но она не просто была отражением их славы. По сохранившимся письменным документам можно судить, насколько выдающейся личностью была и она сама. Вне всякого сомнения, окажись столь блестящий интеллект, острый язык, глубокие знания и всеобъемлющее ощущение Бога объединены в голове мужчины, он мог бы соперничать славою с самим рабби Акивой. Однако, увы, Берурия была всего лишь женщиной и потому воспринимается как загадочная пометка на полях. При всех ее ошеломляющих достижениях она остается лишь исключением, лишний раз подтверждающим, что раввинизм — чисто мужская сфера деятельности. Иному мудрецу последующих поколений нелегко было переносить авторитет Берурии, и через тысячу лет после ее смерти некий Раши осквернил ее память историей о сексуальной распущенности этой замужней женщины, якобы соблазнившей одного из учеников мужа и после этого от стыда покончившей жизнь самоубийством.

Берурия столкнула меня с Писанием и с фемипистическими аспектами Божественного. Писание изобилует образом Бога в виде мужчины. Само это слово в иврите мужского рода, и антропоморфность Божественного толкуется чаще всего антроморфно: от темпераментного юного воина до бородатого джентльмена мудрого обличья, запечатленного Микеланджело Буонаротти на плафоне Сикстинской капеллы.

Феминистическая трактовка, как в пассаже, перевод которого я дала Марджери Чайлд, тоже просматривается, хотя и скрытая редактурой, затемненная переводами. Однако внимательный наблюдатель способен обнаружить ее. Строки из Книги Бытия, которые процитировала Марджери и проповеди, занимали меня три недели подряд в октябре прошлого года. Я тогда разобрала текст па иврите по косточкам, воскресила его заново, перерыла комментарии древних рабби и современных исследователей и воспроизвела со множеством перекрестных ссылок и сносок во второй части своего исследования. Представляете, какая гигантская работа! И через два месяца вдруг услышать, как проповедник-любитель преподносит мою тщательно разработанную гипотезу в качестве чего-то само собою разумеющегося! Пикантно, ничего не скажешь.

С некоторым недовольством я вернулась к тексту на иврите, прочитала его бегло, затем внимательно. Пять минут — и мне ясно, что Марджери была права. Триста часов упорной работы ушло у меня на то, чтобы доказать очевидное. Я «изобрела» колесо. Покачав головой, я рассмеялась, вызвав негодующие взгляды соседей. Затем перевернула страницы и принялась за работу.

Оксфорд во время каникул — уютный, мирный уголок. Я снимала комнаты в домике на севере городка, в основном столовалась у квартирной хозяйки, бывшей преподавательницы Сомервиля, много ходила пешком и ездила на велосипеде. Декабрь выдался мягкий, и я удлинила маршрут — ходила в библиотеку через парки. Более ни на что не отвлекалась и в результате осилила большой объем работы. Все ладилось, заказанные книги прибывали без задержки, перо резво скользило по бумаге, проблемы и загадки разрешались сразу же по возникновении. Питалась я обильно, ела с аппетитом, спала, как невинный агнец.

Но в четверг я проснулась от странного ощущения, похожего на зубную боль. Зарывшись с головой под одеяло, я попыталась отвлечься: сосредоточилась на суггестивных импликациях хитрого неправильного глагола, обнаруженного прошлым вечером, но тщетно. Период умиротворения миновал, и теперь тяжелое, грубое чувство долга и тяжесть ответственности бесцеремонно выдавливали эфемерные видения оксфордской идиллии. Нет, не суждено мне скрыться в этом райском уголке до воскресенья.

Вздохнув, я встала и оделась для поездки в город. Роясь в ящиках в поисках чулков без стрелок и перчаток без дыр, я это дурацкое чувство долга несколько потеснила. Родительские обноски плохо подходили для моих целей, а последнюю пару перчаток я приобрела еще летом. Проявляя в Лондоне щедрость к другим, я забыла о себе. Придется что-то купить. Приободрившись, я спустилась вниз, выпила чаю с печеньем в компании пожилой квартирной хозяйки и пошла на станцию. По дороге отправила телеграммы: три Холмсу и три Веронике, по всем адресам их возможного пребывания, — сообщила, что возвращаюсь в «Превратности судьбы» и написала, что нам необходимо встретиться. Сделав все это, я с чистой совестью села в поезд.

 

Все утро меня обмеряла, осматривала, оценивала пожилая супружеская пара — портные, некогда одевавшие мою мать, а ныне взятые в оборот мною, самой вздорной из их клиенток. Оба кареглазые, сухонькие, морщинистые, они смахивали на эльфов. Муж и жена обладали безошибочным чутьем цвета и силуэта и прекрасно разбирались в тканях. Сидя за горячим, сладким, ароматным чаем, мы сообща постановили, что период роста моей особы подошел к концу и теперь уже можно говорить о «настоящей» одежде. С полок спрыгнули рулоны шерсти, кашемира, шелков, полотна. Она набрасывала в блокноте удлиненные контуры и формы вызывающих очертаний, он жонглировал рулонами, и это священнодействие сопровождалось постоянными речитативами с воздеванием дланей и покачиванием головами. По причине послерождественского спада деловой активности, как заверяли меня супруги, или же вследствие моего печального облика, как подозревала я (возможно даже, что я представляла определенного рода вызов их профессиональной гордости), в общем, так или иначе, но они буквально упросили меня принять первые туалеты утром в понедельник в качестве символа начала новой жизни. С чем я с удовольствием согласилась.

Невзрачным воробышком я выпорхнула из их мастерской. Последнее купленное мною платье окончило жизнь на полу полуразвалившегося кеба, разодранное в клочья.

Я зашла перекусить к Симпсону, где, к моему удовольствию, сам хозяин заведения приветствовал меня по имени. После этого уселась в такси и отправилась в клуб.

Там меня дожидалась телеграмма от Вероники с просьбой приехать к ней в четыре, а вечером посетить Храм.

Поднявшись к себе, я скептически уставилась на два висевших в шкафу платья. Одно, ярко-зеленое, мне нравилось, но оно уже очень старое и дважды наставлено, и это бросается в глаза. Другое, темно-синее, почти черное, я терпеть не могла. Вздох, другой… Хорошо бы, как Холмс, держать в разных концах города комплекты одежды. На следующей неделе я уже смогу себе это позволить. Смогу загрузить эльфов работой выше головы.

Решив разобраться с одеждой позже, я спустилась в библиотеку-читальню клуба. Не слишком интересуясь гибелью Айрис Фицуоррен, я посчитала все же необходимым ознакомиться с содержанием газет, поскольку смерть этой женщины касалась Вероники и Марджери Чайлд. Взялась за ближайшую подшивку, откопала утренний выпуск за вторник. Через час вернулась к себе наверх, испачкав пальцы типографской краской и не узнав практически ничего нового. Айрис Элизабет Фицуоррен, двадцати восьми лет, дочь майора Томаса Фицуоррена и Элизабет Квинси Донахью Фицуоррен, умерла вследствие ножевых ранений между часом и тремя ночи во вторник, двадцать восьмого декабря. Полицейским удалось разыскать водителя такси, доставившего ее вечером к порогу ночного клуба, обладавшего мерзкой репутацией. Неизвестно, однако, когда и с кем она покинула этот клуб. Не обнаружены и свидетели пребывания ее к этом клубе. Мисс Фицуоррен пользуется известностью среди представителей беднейших классов {цитирую «Таймс»), работала над созданием системы бесплатной медицинской помощи для женщин и детей. Прошла медицинскую подготовку еще но время войны, а затем совместно с мисс Марджери Чайлд, эффектной директрисой «Нового Храма в Господе» (это уже выражение одной из вечерних газет), организовала клиники в Степни и в Уайтчепел. Мисс Фицуоррен оставила после себя… то се, пятое-десятое, похороны состоятся… и так далее и тому подобное.

«Иначе говоря, — думала я, оттирая пальцы от типографской краски, если в Скотленд Ярде что-нибудь и обнаружили, то не спешат об этом сообщать».

Я убрала волосы тщательнее обычного, натянула темное платье, подошла к зеркалу. Эльфы портные разразились бы многословными сетованиями, но все же лучше, чем шмотки из Вероникиной кучи старья. У консьержки для меня ничего не было, я оставила сообщение для мистера Холмса и вышла на улицу.

 

Двор дома, где жила Вероника, выглядел довольно странно. Возле ее двери копошились какие то сорванцы. Двое с побитыми физиономиями, четверо босиком, один одет по летнему. В воздухе какой-то непонятный гул голосов. Я расплатилась с водителем и направилась к двери Вероники. Гул усилился. Дверь приоткрыта. Сунув нос в щель, я поняла, что стучать бесполезно. Столь же неуместным оказалось бы и сакраментальное «Хелло!». Мое приветствие все равно бы никто не услышал. Шумели во второй от входа комнате. Я остановилась на пороге. Повздорили по меньшей мере четыре семьи в полном составе. Матери с младенцами па руках и отпрысками постарше, вцепившимися в юбки, воинственно размахивающие руками отцы семейств и подростки, три старые карги, поливающие друг друга потоком ругательств. В эпицентре этого тайфуна замерли две безмолвные фигуры: Вероника Биконсфилд и еще одна невысокая коренастая женщина, по виду иностранка. Мне показалось, что она из Бельгии.

Заметив меня, Вероника вздохнула с явным облегчением. Она пригнулась к уху иностранки и что-то ей сказала. Та сделала большие глаза, ничего не ответила, но казалось, что она вот-вот застонет, перекрывая вопли местного населения. Вероника наклонила голову, прорвалась сквозь толпу, оказалась рядом со мной и, схватив меня за руку, вытащила в коридор.

— Такси ждет? — спросила она, даже не пытаясь стряхнуть двух привязавшихся к ней женщин.

— Вряд ли. Я же не знала… Вот одежда.

— Брось куда угодно. Пошли скорее, найдем машину по дороге.

Я сунула сверток на полку и успела выскочить наружу, протиснувшись мимо женщин. Мило улыбнувшись им, я захлопнула дверь прямо у них перед носом и побежала догонять Веронику.

— Что у тебя там за веселый хоровод? — спросила я. — И куда мы направляемся?

— A-а, неважно. Вот ведь люди, вечно всем недовольны! Как же так, для одной семьи что-то сделали! А почему не им? Почему соседям? Ничего, моя помощница все уладит. Точнее, они от нее скоро сами отлипнут, потому что она говорит только по-французски… Едем к Фицуорренам. Майлз объявился. — Она подняла руку, и возле нас остановилось такси.

— Не возражаешь?

Роль оружия или средства защиты меня не слишком прельщала, но я не сомневалась, что справлюсь с такой ролью, и сразу согласилась.

— Вот и отлично, гора с плеч. Не уверена, что нас там накормят, но можем от них заехать в ресторан, а потом в Храм. Идет?

— Идет.

— Спасибо. Спасибо, Мэри. Что бы я без тебя делала…

Я улыбнулась.

— Что слышу? И это говорит леди Вероника Биконсфилд, которая только что одной левой сдерживала озверевшую толпу!..

Она нервно хихикнула и глянула на часы. Сквозь сгущающиеся сумерки машина устремилась к Сент-Джонсвуд.

Пожилой дворецкий с застывшей на физиономии скорбной маской впустил нас в холл с мраморными полом и стенами и принял верхнюю одежду.

— Добрый вечер, Маршал, — сказала Вероника, вручая ему перчатки. — Миссис Фицуоррен ожидает моего визита. Это мисс Рассел.

— Добрый вечер. Рад видеть вас, мисс Биконсфилд. Я доложу миссис Фицуоррен, подождите, прошу вас, здесь.

Но Вероника пренебрегла указанной дверью.

— Не возражаете, если мы подождем в библиотеке, Маршал? Я, возможно, задержусь у миссис Фицуоррен, а мисс Рассел тем временем ознакомится с книгами.

Едва заметное замешательство отразилось на лице дворецкого. Обычным посетителям, разумеется, не разрешено разгуливать по дому, но мисс Биконсфилд здесь уже почти своя…

— Лейтенант Фицуоррен сейчас в библиотеке, мисс, — объяснил он свое замешательство.

— Майлз? — Теперь смутилась Вероника. — Что ж, все равно мне нужно с ним поговорить, раньше или позже… Предупредите его, пожалуйста, что я сейчас подойду. А я пока покажу мисс Рассел гостиную.

Этот дипломатический ход дворецкого вполне удовлетворил. Он исчез, забрав с собой нашу одежду. А я внутренне вздохнула с облегчением. Разумеется, библиотека — куда более приятное место ожидания, нежели гостиная.

Лицо Вероники, серьезное и спокойное, не выдавало никаких эмоций, но по увешанному портретами коридору она печатала шаг, как будто ее вели на расстрел. Вот она вошла в библиотеку и замерла. Прямо у окна — фигура молодого человека.

То, что Майлз Фицуоррен болен, видно с первого взгляда. И не нужно быть медиком, чтобы распознать, чем именно он болен. Двигался он, как больной гриппом, но вместо вялости и апатии инфлюэнцы его движения отличала нервная дрожь, неспособность задержать движение, задержать мысль. Молодой человек напоминал зверя, расхаживающего по клетке зоологического сада. Вид его вызывал озноб. Вероника, однако, ничем не выдала обуревавших ее чувств.

— Здравствуй, Майлз.

— Привет, Вероника. Отлично выглядишь. Не ожидал здесь тебя встретить. Как Рождество прошло? Родители? Папин ишиас? Надеюсь, на охоте не скажется…. О, что это я, извините! Присаживайтесь, леди. Подруга Ронни? Я Майлз Фицуоррен. Очень рад, мисс… э-э?

— Это Мэри Рассел, Майлз. Подруга по Оксфорду.

— A-а, еще один маленький синий чулочек! И тоже бегаете за бедными, благотворительствуете, благодетельствуете? Удивительно, куда ни глянь — благотворительность. — Он принужденно рассмеялся. Трагическая гибель сестры тоже не способствовала достижению душевного равновесия, усугубляла дисбаланс его психики. — Об этой вашей религиозной леди, мисс Чайлд, я тоже наслышан. Один знакомый был у нее в церкви недели две назад. Сплошная любовь, говорит. Ему очень приглянулось. Хотя… как-то не вяжется… Любовь… в церкви… Что ж, ей видней…

— Майлз, я…

— Да я и сам ее видел, кстати! — продолжал он, как будто в лихорадке. — Неделю назад мне ее показали. Птичка-невеличка, как ребенок, если на лицо не смотреть. Что ж, фамилия подходящая…{4} Как говорится, драгоценности в маленьких коробочках хранят.

Уж не знаю, что бы он еще наболтал, и что бы вставила в его словоизвержения Вероника, но в этот самый момент в дверях возник дворецкий, сообщивший, что миссис Фицуоррен ожидает мисс Биконсфилд.

Вероника закусила губу, быстро шагнула к Майлзу, клюнула его в щеку и повернулась к двери. По тому, как молодой человек дернулся, можно было подумать, что к щеке его прижали кусок раскаленного угля. Вероника бросила в мою сторону выразительный взгляд, в котором одновременно отражались печаль, страх и безнадежность.

Она вышла, и Майлз, казалось, забыл о моем присутствии. Он то нервно шагал по комнате, то застывал у окна, вглядываясь во тьму сада, и все время курил, жадно всасывая табачный дым. С той поры, как ему сшили костюм — отличного покроя, но затасканный неимоверно, — он похудел на дюжину с лишним фунтов. Нервные кисти рук напомнили мне Холмса — и его любимого потерянного сына. Пальцы молодого человека, однако, тряслись, чего я никогда не наблюдала у Холмса. Ногти не в порядке. Еще более не в порядке носовой платок, Майлз сначала в него высморкался, а затем протер им слезящиеся глаза. Зажег очередную сигарету, снова зашагал по комнате, опять замер у окна. Я невольно заметила, что слуги не слишком следят за домом: шторы не задернуты, хотя снаружи уже темно.

Майлз с завыванием зевнул, затем внимательно вгляделся в свое отражение в темном окне, через минуту прикрыл глаза ладонью. Плечи его обвисли, мне показалось, что он сейчас рухнет на пол. Я вскочила и сделала два шага, оказавшись между ним и дверью. Майлз обернулся на шум, увидел меня и уронил сигарету. Быстро нагнулся, поднял ее, затер пепельные искры на полу. Когда Майлз выпрямился, лицо его уже приобрело осмысленное выражение.

— Ох, какой идиотизм с моей стороны… Простите, Бога ради, я совсем забыл, что вы в библиотеке. Ужасно. Не подумайте, что я всегда такой грубиян…

Его прервал звук дверного колокола. Он прервал и мою мысль о том, что у меня нет никакого права мешать тому, чтобы Майлз сделал очередной укол. Послышались шаги, звук открывающейся двери, и четкий мужской голос произнес:

— Эдмунд Маршал! Как поживаете, друг мой?

— Мистер… Мистер Холмс! Надо же… Сколько лет…

— Тринадцать, дорогой мой, тринадцать. Я слышал, мисс Рассел у вас.

— Да, сэр, у нас. Она сейчас в библиотеке с мистером… с лейтенантом Фицуорреном.

Лейтенант Фицуоррен замер в позе гончей, заслышавшей вдалеке звук рожка. Или, скорее, в позе лисы, заслышавшей лай этой гончей.

— Превосходно… И трость, пожалуйста. Спасибо. Сюда, полагаю?

И Холмс тут же возник в дверном проеме, мгновенно оценив ситуацию, заметив меня, мое платье, незадернутые шторы, Майлза Фицуоррена, состояние его тела и духа, а также шахматные фигуры на столике возле камина.

На Холмсе наряд аборигенов Лондона. В данном случае наряд этот состоит из чернильно-черного костюма, прекрасно сшитого, хотя и несколько старомодного, накрахмаленного воротничка, бриллиантовых запонок (краешек одной чуть виднеется из рукава) и прочих положенных абсурдных мелочей. Судя по примятости его прически, ее только что прикрывал сданный дворецкому шелковый цилиндр. Складкою брюк, как принято выражаться, «бриться молено», туфли кажутся сделанными из зеркального стекла. Движется Холмс с видом потенциального покупателя библиотеки и всего дома, покупателя уверенного в себе, но не слишком заинтересованного в покупке. Я величественно опустилась в кресло. Он одобрительно стрельнул в мою сторону взглядом, остановился возле шахмат.

— Я вас сегодня дважды не застал, Рассел, — заметил Холмс, двигая черного коня. — В вашем клубе и в доме мисс Биконсфилд. Восстание там, полагаю, уже подавлено. В высшей степени компетентная особа эта бельгийка. Она меня сюда и направила. — Он поджал губы и передвинул на три клетки белого слона. — Интере-е-есно, интере-е-есно… — Это о шахматной композиции. — Любопытные, надо сказать, друзья у вашей мисс Биконсфилд. — Пауза. Черный король уклоняется от натиска, и Холмс почти сразу теряет интерес к игре. Сложив руки за спиной, он с профессорским видом принялся вышагивать по библиотеке, обшаривая взглядом кожаные корешки книг. Подойдя к окну, Холмс опустил взгляд, провел пальцем по спинке кресла, затем по поверхности стола до самого чернильного прибора Остановился перед застывшей фигурой Майлза Фицуоррена, который впервые за все время, что я его видела, стоял неподвижно. Холмс полюбовался хрустальным пресс-папье и перевел взгляд на молодого человека, встретившись с ним глазами.

— Добрый вечер, лейтенант Фицуоррен, произнес он голосом Судьбы Милосердной.

Майлз вздрогнул и попытался найти подходящую маску.

— Добрый вечер, сэр, э-э… Боюсь, не имел чести…

— Мы встречались несколько лет назад. Меня зовут Холмс. Шерлок Холмс.

Молодой человек часто-часто заморгал и выдавил из себя смешок.

— Неудачное имя, сэр. Вас могут принять за того парня, детектива. Лупа, следы, отпечатки…

— Я и есть тот самый парень-детектив, лейтенант. Именно в таком качестве я и посетил этот дом в связи с пропажей нескольких безделушек значительной ценности. Вы тогда были еще подростком. Полагаю, что сможете вспомнить, если постараетесь.

— Бог мой, действительно. Да-да, припоминаю… как будто сон какой-то. Знаменитый Шерлок Холмс… И… Что вы здесь разыскиваете? То есть я хотел спросить, не могу ли я вам чем-нибудь помочь…

— Этот же вопрос я могу адресовать вам.

— Э-э… извините, не совсем понимаю. Вы Айрис имеете в виду? Полиция…

Холмс назидательно поднял палец и не дал Майл зу закончить фразу, которую молодой человек, впро чем, не смог бы довести до конца и без вмешательства моего друга.

— Лейтенант Фицуоррен, вам пока еще можно помочь.

Майлз Фицуоррен от неожиданности разинул рот.

— М-м… Спасибо… Весьма признателен, — залопотал он наконец, но Холмс снова вмешался в его лепет.

— Молодой человек, вы узнали, на свою голову и на собственном горьком опыте, что продукт ацетилирования морфинов в высшей степени опасен как для тела, так и для души. Я не могу устранить вашу психическую зависимость от героина, но могу помочь вашей физиологии. Процесс неприятный. Невыносимо долго вы будете чувствовать себя так же, как в настоящий момент. Некоторое время вам будет намного хуже. В конце концов вы ослабеете, ощутите опустошенность и стыд, жажда этого средства будет мучить вас, но вы очистите организм, начнете приходить в себя. Если в вас сохранилось желание очиститься, я могу помочь. Но вы должны принять решение самостоятельно.

— М-м-м… Но почему вы хотите мне помочь? Мы даже не знакомы.

— Я скажу вам, почему. Четыре года вы делали то, чего не мог делать я. Траншеи, окопы, — вот ваша цена. Я в долгу перед вами с того момента, как вы надели военную форму. И я могу погасить часть своего долга. Решайтесь — и я с вами.

Прошли секунды… минута… Я с ужасом ожидала звука шагов, появления дворецкого, который прервет эту безмолвную конфронтацию.

Трудно сказать, кто шевельнулся первым, но рука молодого человека вдруг нерешительно поднялась и вытянулась в сторону Холмса. Рукопожатие — и вот уже Холмс обнимает Майлза другой рукой за плечи: знак симпатии и поддержки.

— Отлично. Где ваша шляпа?

— Шляпа? Но не собираетесь же вы… Прямо сейчас?

— А чего ждать?

— Но мать…

— Ваша мать будет лишь рада благому желанию сына. Она простит ваше отсутствие на похоронах. А действовать следует без промедления. — И он повел младшего Фицуоррена к двери. — Вы обратились ко мне за помощью, теперь придется довериться мне и пренебречь неизбежными неудобствами. Рассел, прошу вас извиниться за нас и объяснить ситуацию. И позвоните, пожалуйста, Майкрофту в клуб «Диоген», скажите, что мы направляемся в санаторий, и попросите предупредить доктора Макдэниэлса.

Ошеломленный Маршал сбегал за верхней одеждой, Холмс принял у дворецкого шляпу Майлза, ловким жестом насадил ее на голову молодого человека и сгреб оба пальто.

— Всего доброго, Рассел. Связь со мной поддерживайте через Майкрофта.

— Удачи вам, Холмс.

— Спасибо. — Он уже накинул пальто на Майлза, ввинтился в свое и через распахнутую дворецким дверь устремился к ожидающему у тротуара такси. Дворецкий запер дверь и с молчаливым укором уставился на меня.

— Мадам желает чего-нибудь?

— Мадам желает только, чтобы этот молодой господин нашел дорогу к себе самому.

Дворецкий вздохнул, но выдержки не потерял.

— Да, мадам.

Я вернулась в библиотеку, позвонила Майкрофту и почувствовала, как с плеч свалилась тяжкая ноша. Майлз был лишь частью этой тяжести.


 

ГЛАВА 8

Четверг, 30 декабря

Женщина есть подобие Божие для всех существ, ибо им она предстоит. Но в сравнении с мужчиною не может быть она названа подобием Божиим, ибо не властвует и не господствует над ним, но ему повинуется.

Блаженный Августин

Холмс исчез, Майлз пристроен, и жизнь сразу несколько упростилась. В шесть ходов я довела оставленную Холмсом шахматную партию до мата, налила себе из хрустального графина превосходного на вид — и оказавшегося таким же по вкусу и аромату — хереса, подошла к книжным полкам.

Я добралась уже до двадцать третьей страницы напечатанной в конце XVII века книги по истории венецианских дожей, когда в библиотеку вернулась Вероника.

— Извини, Мэри, я задержалась. Где Майлз?

Я подняла взгляд от книги.

— Ронни, Майлз отправился лечиться.

— Что?

Я кратко описала ей происшедшее.

— Так легко и просто? — удивилась она.

— Это ведь только начало.

Из глаз Вероники хлынули слезы, она обняла меня и убежала. Я вернулась к дожам и дошла до девяносто второй страницы (витиеватый староитальянский то и дело озадачивал сложными конструкциями), когда двои*, библиотеки снова отворилась и вошла Вероника, спокойная и почти счастливая, с румянцем на щеках. Не следует ли ее несколько отрезвить? Нет, зачем же. Пусть порадуется, И я молча влезла в поданное Маршалом пальто.

— Не надо бы мне так радоваться, — заметила Ронни на улице. — Айрис не воскресишь, надежда на исцеление Майлза ничтожна, но все же… Я чувствую безмерную благодарность Господу за то, что он послал мне встречу с тобой в то утро. Пройдемся или возьмем такси до ресторана?

— Давай прогуляемся и посмотрим, что встретится по пути.

По пути встретилась стойка сицилианца с разными сортами кэрри, ароматными булочками и сладким пряным кофе. Пища экзотическая, но, как обнаружилось, вполне съедобная. На нас накатило ощущение близости, родства душ, и, несмотря на холод и на то, что служба в Храме уже началась, мы шествовали не торопясь, рука об руку, скатившись в неизведанные глубины будущего.

— …Видишь себя типичной оксфордской старой девой или мамашей с дюжиной маленьких кошмариков вокруг юбки? — допытывалась Вероника.

— Нет, последнего варианта как-то не могу себе представить, — рассмеялась я.

— Я тебя могу вообразить чуть ли не в любой ситуации, — решительно заявила Ронни.

— Благодарю покорно, — поклонилась я ей с усмешкой.

— Ты, конечно, понимаешь, что я хочу сказать. Для таких, как ты и я, традиционные варианты вряд ли возможны, уж к счастью, там, или к несчастью… А что ты скажешь о своем мистере Холмсе? Он тебе очень подходит.

— «Моему мистеру Холмсу» почти шестьдесят. Поздновато менять холостяцкие привычки, — ответила я с легкой улыбкой сожаления.

— Ты, конечно, права… А жаль. Он совершенно неотразим. И до жути своеобразен.

— Ты находишь Холмса привлекательным?

— До чертиков. В нем есть то, что называют сексапильностью.

— В чем-то я с тобой согласна. Хотя я бы не стала говорить о сексапильности. Чем именно он тебя привлекает?

— О, нет, не подумай, что я… Но от него что-то такое исходит… И усиливается его неприступностью. — Несколько шагов мы прошли молча, я ждала, что Ронни скажет еще. — Когда мне было пятнадцать, — продолжила она наконец, — кому-то в школе пришла в голову идея отправить нас в Италию. Как раз перед войной. У одной из моих одноклассниц под Флоренцией жил дядя. В громадной древней вилле. Мы арендовали шарабан для ежедневных экскурсий. Конечно же, это чудо транспортной техники постоянно ломалось… Иной раз кучер не успевал к утру протрезветь, а то и мы бунтовали… В общем, во Флоренции мы провели два дня, а все остальное время в небольшом городишке в трех милях от виллы.

Был в этом захолустье один деревенский священник… Вообще-то их там много было, но этот… Уж не знаю, южное солнце подействовало, наша физиология или какая-то магическая дьявольщина, но мы все втрескались в этого патера по уши. Бедняга, я ему сочувствую. Десять английских мисс вдруг навалились на него, надоедают, таскают ему фрукты и сласти. Выглядел он весьма эффектно: сухощавый, аскетичный, в черной сутане… Но главное — аура недосягаемости. Она-то и сводила нас с ума. В глазах его, в линии рта читалась бешеная страстность, но она сдерживалась стальной волей, направлялась в русло служения Богу. А нас подмывало сломать эту преграду и узнать, что там, внутри. — Она как-то виновато усмехнулась. — Так мы это себе представляли, во всяком случае. Священник, должно быть, нас панически боялся. Конечно же, у него была куча своих мелких смешных привычек, какие и у Холмса найдутся, вне всякого сомнения. Могучий и бессильный, духовный и погрязший в материальных мелочах… Такая вот смертельная комбинация. А ведь здесь и сейчас, в доброй старой Англии, — продолжала Ронни, не замечая, какое действие произвели на меня ее слона, — есть множество не связанных никакими обязательствами привлекательных старичков, которые вовсе не думают о женитьбе, но которых вполне можно склонить к этому рискованному шагу. С учетом послевоенного переизбытка женщин…

— Ронни, Ронни, что ты несешь, ты только себя послушай! Что сказала бы Марджери?

— Ты права, не спорю. Но одиночество… это ужасно. Старая дева! Звучит-то как… Знаешь, а некоторые женщины… — Она замолкла, а я улыбнулась.

— Что — некоторые женщины?

— Они утверждают, что истинная любовь — сапфийская.

— Гм… Марджери — лесбиянка?

— Нет-нет, я уверена, что нет.

— Откуда ты знаешь? Она замужем?

— Нет. Но, кажется, была. Говорят, что ее муж погиб при Сомме.

— Кто?

— Кто мне это сказал? Сейчас вспомню. Кто-то из наших. Из тех, кто с ней познакомился еще до войны. Айви? Нет. Вспомнила! Делия Лэрд. Она с Марджери с первых дней была, когда они еще снимали залы для проповедей в сельских управах. Да, кстати, Айви видела Марджери с потрясающим мужчиной год или два назад во Франции. Нет, Марджери не лесбиянка.

— Делия Лэрд… Я ее не встречала? Она что, покинула Храм?

— Делия умерла. В августе. Утонула в ванне.

Я замерла.

— Господи, ужас какой!

— Самоубийство. То есть в полицейских протоколах указан несчастный случай, но мы-то знаем, что она покончила с собой. Таблетки и джин нашли тут же, в ванной… Что это еще может быть, как не самоубийство?

— Но какова причина?

— Марджери. Делия как раз склонялась к лесбийской любви. Она полностью посвятила себя Марджери. О мертвых плохо не говорят, но глуповата она была, от этого никуда не денешься. Когда Храм набрал обороты, Марджери откололась от нее. Нужны были люди для управления крупной организацией, а не просто чтобы арендовать помещения и сумки подносить. Да и времени у нее больше не было, чтобы нянчиться с Делией. Вот бедняжка и лишила себя жизни.

— Марджери знает, что это самоубийство?

— Нет, не знает. Для нее это и так был удар.

— Печальная история.

— Конечно. Ведь Делия могла бы стать для кого-то верной женой.

— Даже для женщины?

— Даже для женщины.

— А Марджери как к этому относится?

— А у нас есть несколько женских пар. Марджери об этом знает, но не возражает. Она считает, что люди сами делают выбор, что любовь — главное.

Мы прошли несколько шагов, и я высказала свое мнение:

— Мелкие дрязги, мышиная возня.

Ронни засмеялась.

— Я бы, пожалуй, согласилась с тобой. А ты девственница, Мэри? Извини, пожалуйста. — Она снова захихикала.

— Да.

Вероника смерила меня острым взглядом.

— Но достаточно опытная.

— Пожалуй. А ты?

— Я — нет. Не девственница. Мы ведь обручены, в конце концов.

— Да, конечно. Я тебя ни в коем случае не осуждаю.

— И знаешь, я не жалею. По правде, мне Майлза не хватает. Даже такого, накачанного героином. На Господа уповаю…

Я обняла подругу за плечи, прижала ее к сеье покрепче, и мы продолжили путь к Храму.

 

Подходя к зданию, мы ощутили вибрацию воздуха. Гармония голосов возносилась к небесным сферам.

— Поют. Не слишком-то и опоздали.

Ронни провела меня не через большую двустворчатую дверь главного входа, а через неприметную боковую, отмеченную табличкой «ВХОД ПО ПРОПУСКАМ». Охранник кивнул нам, и мы устремились на шум голосов, тут же, впрочем, смолкшим и сменившийся шарканьем множества подошв и покашливанием. Ронни открыла еще одну дверь с надписью «ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» — и вот передо мною храмовая элита Марджери. Дамы скептически скользят взглядами по моему гардеробу и поворачиваются к сцене, в центре которой затерялась крохотная фигурка.

На Марджери серебристо-серое сверкающее платье. Приглядевшись, я поняла, что на нее направлен прожектор, лишь слегка более яркий, чем фоновое освещение сцены. Я улыбнулась изощренному профессионализму этого приема, одного из слагаемых ее успеха. Но влияние Марджери объяснялось не только сверканием искусно сшитого платья. Я все сильнее ощущала ее магнетизм, захватывающий публику с того самого момента, как она устремляла в зал взор своих темных глаз и открывала рот. Тема сегодняшней проповеди — любовь.

Все внимание собравшихся — а их около семисот человек, четверть из них — мужчины — приковано к Марджери.

— Друзья мои, — произнесла она негромким звенящим голосом, — сегодня мы поговорим о любви. — По толпе зрителей пронеслась легкая зыбь. Марджери улыбнулась. — Строго говоря, любовь вряд ли доступна объяснению словами. Эта сила вне слов, вне речи. Процитирую моего друга Иоанна: «Бог есть любовь». Не любящий, не возлюбивший не знает Бога. Любящий любит Бога. Но что он понимает вод любовью? Как он понимает любовь?

Задумаемся над значением другого слова: «свет». Если я сейчас раздам всем присутствующим по листу бумаги и попрошу вас описать, как вы понимаете это слово, что оно для вас значит, вряд ли найдутся два одинаковых описания, два одинаковых рисунка. Иному и листа не хватит, другой погрузится в свои мысли, и лист его останется незапятнанным. Кто-то нарисует стеклянную колбу лампы накаливания со спиральной нитью внутри, другой изобразит свечу или газовый рожок, солнце, даже зажигалку с нераскуривающейся сигарой. — Смешок в зале, небольшая пауза. — Молнию! Кто-то отвлечется от буквального значения слова и помыслит о свете истины. В самом начале Бог создал небо и землю, и земля была невидима, тьма висела над бездною, и Дух Божий носился над водами. И возгласил Господь: «Да будет…»

Она смолкла на несколько долгих секунд.

— Если все эти образы возникают в голове, когда мы слышим, читаем или вспоминаем слово «свет», то что же сказать о таком понятии, как любовь, невидимом, данном лишь в реакциях, в движениях, которые оно вызывает. Любовь не имеет веса, длины и ширины, но она одушевляет всю Вселенную. Бог есть любовь. Бог — Творец, он любит то, что творит, и находит для своих творений добрые слова.

Божья любовь, радость, которую Господь испытывает, видя сотворенное им, недоступны нашему пониманию. Мы можем уловить лишь отблески этой радости, ее отдельные моменты, освещающие и украшающие наше одиночество. Оковы наших сомнений, обязанностей, слабостей не дают нам насладиться божественной радостью. Но душа жаждет, мы жаждем, мы ищем мимолетные блики этой любви. Коль иг дано нам насладиться свежестью потока, рады мы и мелким лужицам.





Последнее изменение этой страницы: 2016-06-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.200.252.156 (0.041 с.)