Канзас и Варшава, сентябрь 2001 – весна 2002



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Канзас и Варшава, сентябрь 2001 – весна 2002



Меган была в семье первенцем, и Марк Стюарт изо всех сил старался воспитать ее добропорядочной христианкой, учил помогать родителям и открыто высказывать свое мнение. Она выросла именно такой, но не приведи Бог, если ей что-нибудь «втемяшивалось в голову»…

Болезнь Дебры немного отступила, но у Марка так сильно болели ноги и спина, что он не мог забраться в трактор…

– Меган, помоги-ка Тревису накормить скотину!

– У меня на носу контрольная по испанскому и доклад по истории, – отрезала она. – Мама всегда говорит, что школьные дела для меня – прежде всего.

– Когда я был в твоем возрасте… – начал было Марк Стюарт.

– Знаю, папа, – вздохнула Меган, – ты разносил почту и в иной день проходил по 14 миль, а самым главным в твоей жизни была наша ферма. Папа, я собираюсь стать фармацевтом, а не фермершей.

Марк Стюарт вздохнул и повернулся к Тревису. Тот пожал широкими плечами и пошел на двор. Этого мощного, немногословного и добродушного парня любили все. А ему больше всего в жизни нравилось водить отцовский трактор. Когда в сентябре 2001-го Марк Стюарт лег на операцию, Тревис взял на себя все работы на ферме и с удовольствием сел за руль этого трактора…

Меган чувствовала, что что-то идет не так, хотя с мамой вроде наладилось, с Кенни было все прекрасно, спектакли расписаны на все лето 2001 года, одно приглашение пришло даже из далекого Чикаго…

Лиз тоже немного хандрила… Ирена была права…

Никто в этом мире не был застрахован от беды, и, наверно, у всех людей жизнь так или иначе разваливается на куски, только одни выставляют это напоказ, а у других это происходит совсем незаметно.

С момента возвращения из Польши Лиз не переставала думать о своей матери, о том, как она бросила ее, и гадала, жива ли она еще.

* * *

Сабрина окончила школу и поступила в Общественный колледж Форт-Скотта. На большее у нее в семье денег не было. Она продолжала ходить на репетиции и приезжала на спектакли, а 10 сентября отправилась с Лиз и Меган в Питтсбург на радиоинтервью. Интервью вышло в эфир 11 сентября 2001 года в 7.45.

Эмили Расинко: Девушки говорят, что больше всего их взволновала встреча с Иреной Сендлер.

Мистер К.: Это прекрасная история. История на все времена и для всего человечества. История толерантности, любви и взаимопонимания, в которых наш мир сегодня нуждается никак не меньше, чем в 1942–1943-м. Наша цель – рассказать историю жизни Ирены Сендлер. Но эти девушки делают гораздо больше. Они стали проводниками истории. Они исправляют недостатки этого мира.

* * *

Ровно через минуту, в 7.46, самолет «Америкен Эйрлайнс» («American Airlines» – англ.), следовавший рейсом № 11, врезался в северную башню Центра международной торговли в Нью-Йорке. Еще через несколько минут радиопередача была прервана выпуском экстренных новостей. У большинства американцев день 11 сентября запечатлелся в памяти новостным видеороликом. Они смогут с абсолютной точностью сказать, где они были и что делали, когда узнали о том, что творилось в Нью-Йорке. В восточном Канзасе многие скажут, что это случилось, когда они слушали интервью с основателями Проекта «Ирена Сендлер».

На следующий день, 12 сентября, у девочек было запланировано выступление в синагоге «Бней Ихуда»[123] B’nai Jehudah в Канзас-Сити, но Мистер К. был почти уверен, что его отменят.

Перед началом первого урока к нему заглянула Джессика Шелтон, вошедшая в труппу «Жизнь в банке» последней и взявшая на себя обязанности гастрольного менеджера.

– Ой, извините, – сказала она. – У нас сегодня будет спектакль или нет? С моей стороны все готово.

Она казалась абсолютно бесстрастной, будто единственная в Америке не слышала новостей. Но что-то в ней было не так, и Мистеру К. стало интересно, скажет ли она что-нибудь о происшедшей трагедии.

– Я подготовила фургон, – продолжала она, – созвонилась со всеми в Канзас-Сити, взяла телефоны и резервные контакты на всякий пожарный, подготовила карту, закупила еду.

– Может, лучше позвонить в синагогу и спросить у раввина Тауба?

– Ага. Ладно.

Джессика пошла было к двери, но потом внезапно замерла, словно забыла сказать что-то очень важное. Она повернулась обратно, и на этот раз в глазах ее стояли слезы:

– Вчера у меня был день рождения. Мистер К., я не хочу, чтобы день рождения у меня был в тот же день, когда произошло… когда произошло… это.

Он встал из-за своего стола и положил ей на плечо руку:

– Я не знал. С днем рождения, Джесс.

Он почувствовал себя по-идиотски, не сумев найти других слов, кроме «с днем рождения». Но потом они нашлись сами:

– Я никогда, никогда больше не забуду твой день рождения.

После урока Джессика снова пришла.

– Раввин Тауб сказал, что он сам собирался звонить, – улыбнулась она, – и, да, он хотел бы, чтобы мы выступили, если, конечно, мы не против.

Он сказал, что сегодня «Жизнь в банке» нужна людям, как никогда раньше.

В дверь класса заглянула пожилая женщина – секретарь Юнионтаунской школы – и буркнула лишенным всяких эмоций голосом:

– Мистер К., к телефону.

Он шагал вслед за ней в школьный офис, ни о чем не думая и ничего не чувствуя, словно воздух превратился в какую-то мягкую ткань, а окружающий мир только грезился и не существовал в реальности. Он вошел в пустую учительскую и поднял трубку телефона.

– Алло? Это Эмили Расинко с радио, помните меня? Я хотела сказать, что у нас сегодня было очень много звонков и электронных писем о вашем интервью. Вот одно типичное: «Я бы, наверно, не смог прожить этот день, день великой скорби, не услышав историю Ирены Сендлер и канзасских девочек… Спасибо этим людям за то, что они несли нам надежду в моменты этой страшной трагедии…» – в ее голосе зазвучали слезы, и было понятно, что она тоже готова расплакаться. – Вы с девочками вчера помогли и мне тоже. Вы начали исправлять этот мир прямо в те мгновения, когда он рушился вокруг нас. Спасибо вам. Мне… мне надо идти.

И в трубке зазвучали гудки.

Все эти два ужасных дня Мистер К. пытался объяснить своим ученикам необъяснимое, слушать срывающиеся голоса детей, не знающих, что спросить. Теперь, в пустой, тихой, как кладбище, учительской, он сломался. Он долго сидел, не отнимая от уха телефонную трубку…

* * *

Загрузив в школьный фургон реквизит, костюмы и оборудование, девочки, Ник Кейтон и Мистер К. отправились в Канзас-Сити. Мистер К. выключил радио.

– Все будет хорошо, – сказал он.

– Не нужно это все время повторять, – сказала Лиз, сгорбившаяся на своем заднем сиденье.

– На самом деле мне нужно это все время повторять.

Меган прислонилась к окну и шепотом читала молитву. Сабрина сидела с закрытыми глазами, но Лиз знала, что она не спит. Мир перевернулся… и все стало другим. Радостное возбуждение, которое она всегда чувствовала перед спектаклями, вдруг сменилось страхом.

У ворот синагоги сотрудник службы безопасности долго обыскивал микроавтобус, и только потом пропустил на стоянку. В банкетном зале их встретил седобородый джентльмен в костюме-тройке.

– Я – раввин Тауб, – протянул он руку Мистеру К. – Очень жаль, что приходится знакомиться в таких обстоятельствах. Вполне возможно, что зрителей сегодня придет совсем немного, но что делать?

На спектакль 12 сентября должны были прийти Говард и Ро Джейкобсоны – известные члены еврейского сообщества Канзас-Сити. Ро никак не могла решить, идти или нет – она боялась оторваться от телевизора. Но Говард был уверен, что пойти необходимо:

– Эта пьеса дает надежду, – сказал он Ро.

На сей раз актеры готовились к спектаклю без обычной болтовни и добродушных шуток. Наконец декорации установлены, свет и звук проверены. Девочки с Ником ждали начала представления в учебном классе, стены которого были покрыты надписями на иврите. Каждые несколько минут к ним заходил Мистер К.:

– Пока только пара человек… пришли еще несколько… половина мест занято… полный зал… мест не хватает, люди ждут стоя… у задней стены стоят в два ряда… садятся на пол в проходах… Ну, пора! Ни пуха ни пера!

В банкетном зале погас свет, зал погрузился в тишину. Мистер К. вышел на авансцену…

– Я полагаю, – начал он после долгой паузы, – что

мы с вами будем помнить 11 сентября точно так же, как польский народ – 1 сентября 1939 года, день немецкого вторжения в Польшу.

За считаные часы изменилось все. Никто из них не мог даже предположить, что будет дальше, но все они боялись будущего.

Пьеса на этот раз шла гораздо дольше, потому что девочки инстинктивно произносили свои слова медленнее, нагружая их особым смыслом и значением. Последнюю свою реплику Лиз читала сквозь слезы:

– Ирена Сендлер, которой сегодня за девяносто, живет в Варшаве и, несмотря на слабое здоровье, по-прежнему отважно верит в высокие идеалы, ради которых она изменила мир.

Световая пушка высветила на обезлюдевшей темной сцене пустой пюпитр. Одна из зрительниц робко захлопала в ладоши, готовая тут же прекратить, если вдруг окажется в одиночестве, но потом овация распространилась по залу, как пламя. Люди начали выкрикивать благодарности, кто-то разрыдался… Это была самая долгая овация за всю историю выступлений. Актеры снова и снова выходили на поклон, их не хотели отпускать. В зале загорелся свет, но аплодисменты не смолкали. Девочки и Ник стояли плечом к плечу на сцене и аплодировали вместе со зрителями.

Наконец зрители снова заняли свои места, и Меган рассказала, как появилась на свет «Жизнь в банке». Она рассказала и о жизни в их округе, стоящем на седьмом месте по бедности в штате Канзас. Большинству выпускников школ хотелось поступить в колледж, но для многих это оставалось недостижимой мечтой, потому что они не могли себе этого позволить.

Говард и Ро Джейкобсоны посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, сказали одни и те же слова:

– Образовательные гранты!

Позднее Ро, председатель образовательного комитета отделения Национального еврейского женского совета в Канзас-Сити, и Говард, попечитель нескольких частных фондов, вынесли эту проблему на рассмотрение своих советов директоров и начали разрабатывать программу образовательных дотаций для неимущих студентов. Многие представители советов директоров уже видели «Жизнь в банке», и поэтому буквально через считаные дни был создан мощный образовательный фонд. Но гранты выделили не только участникам Проекта «Ирена Сендлер», дотации на образование получили и несколько школьников из южного Канзаса, победивших с проектами на темы толерантности на национальном уровне и уровне штата. За следующие три года образовательные гранты получили восемь учеников, принимавших участие в Проекте «Ирена Сендлер». На текущий момент количество таких грантов выросло до 15.

Вспоминая восемь лет своего сотрудничества с Проектом «Ирена Сендлер», Говард говорит о девочках:

– Я знаю, что «Ирена Сендлер» изменила их жизнь. Начиная работу над проектом, они не думали ни о дотациях на обучение, ни об интервью прессе, ни о возможности побывать в Польше и познакомиться с Иреной Сендлер. Их тронула удивительная история ее жизни, и они просто хотели поведать о ней людям. Они даже не подозревали, что миллионы людей увидят их, что о них будут рассказывать в самых крупных газетах и журналах, о той популярности, которой будет пользоваться их веб-сайт.


 

Глава 33

И куда же теперь?

Варшава, 2002–2005

В марте 2002 года в газете Юнионтаунской школы появилось сообщение:

Проект «Ирена Сендлер» стал первым лауреатом Премии Tikkun Olam. Торжественная церемония вручения премии состоится в Канзас-Сити 10 марта – в день, объявленный мэром города Днем Ирены Сендлер. Tikkun Olam в переводе с иврита означает «Совершенствование мира».

Спонсорами премии стали еврейские общественные организации Канзас-Сити. Арт Гарфанкел дал в честь Ирены благотворительный концерт, в ответ она прислала из Варшавы короткое видеоприветствие. Представлять Ирену из Польши прибыли Бета и ее дочь Аня. Из Монреаля прилетела Рената Зайдман. Всемирная федерация еврейских детей, выживших во время Холокоста, была представлена ее Президентом Стефани Зельцер и Вице-Президентом Рене Лихтманом. Последний был так потрясен спектаклем, что пригласил девушек выступить в Университете Мичигана, где преподавал историю. Также присутствовали губернатор Миссури и давний друг, а некогда начальник Мистера К., Барт Альтенбернд.

Бета с Аней остались в Америке на неделю и приняли участие в нескольких спектаклях. Бета привезла с собой свою серебряную ложечку, и каждый раз, когда она показывала ее зрителям, в зале наступала абсолютная тишина. Все, кому удавалось потрогать или подержать в руках эту святыню, этот последний подарок ее матери, этот крошечный памятник человеческой любви, не могли сдержать слез.

В свое время Рената Зайдман рассказала девочкам историю своего спасения из Варшавского гетто, и они сделали ей сюрприз, добавив в пьесу еще одного персонажа – маленькую сироту Ренату.

[Дни Ирены Сендлер были провозглашены и в других городах и штатах, среди которых можно назвать Варшаву (июнь 2005), штат Вермонт (октябрь 2008) и, совсем недавно, в округах Скрэнтон и Лакаванна в Пенсильвании (ноябрь 2009)].

К 2002 году Проект «Ирена Сендлер» был уже широко известен в Канзас-Сити, где девочки часто выступали в еврейских общинах. После каждого выступления их принимали в домах щедрых филантропов и меценатов – у Говарда и Ро Джейкобсонов, Гейл и Брюса Кригелей, Джона и Дженни Айзенбергов и Джона и Стиви Шухартов.

* * *

Второе путешествие в Польшу стало подарком от Джона Шухарта (и 11 других спонсоров), того самого бизнесмена и мецената из Канзас-Сити, который финансировал первую поездку. Попросил он девочек только об одном – позволить ему поехать с ними.

За несколько недель до отправления они получили из Польши письмо, в котором сообщалось, что Ирена приболела, но с нетерпением ждет встречи.

* * *

За неделю до второй поездки, воскресной ночью, часов в 11, у Мистера К. вдруг зазвонил телефон. Он только уснул и поначалу не мог сообразить, что происходит (Будильник? Так скоро?), но потом протянул руку к трубке. Первое, что пришло ему в голову: неужели умерла Ирена?

Это была Сабрина, ее голос срывался от слез:

– Я не… Я не могу… Я не могу поехать в Польшу. У меня мама. Она… вчера… она… она умерла. Никто не знает почему. Просто умерла… Я больше не могу говорить.

Не может быть. Он, наверное, не расслышал. Лоринда Кунс была полна жизни, воспитывала шестерых детей и всегда была одним из главных двигателей Проекта «Ирена Сендлер». Ей не было и 50!.. Как же это так?

Через несколько дней он позвонил Сабрине:

– Как ты? Может, мы для тебя можем что-нибудь сделать или чем-то помочь?

– Все нормально… ну, насколько это возможно…

По ее голосу он слышал, что все не так «нормально», как она говорила…

На следующий день пришло письмо от Ирены. Она благодарила их за то, что они помогли выхлопотать для нее место в Францисканском доме престарелых.

Мне сейчас 92, но благодаря вам у меня только что началась новая жизнь. У меня есть своя комната с ванной, радио и телефоном прямо около кровати. На стену я повесила подсолнухи из Канзаса и фотографии моих драгоценных сердечек (любимых юнионтаунских девочек). Я очень жду вашего приезда.

Мистер К. переслал Сабрине перевод письма Ирены, и она позвонила сразу же, как только смогла его прочитать.

– Мистер К., я хочу поехать. Еще не поздно?

– Сабрина, я никому не отдавал твое место. Твоя мама вместе с нами боролась за этот проект и гордилась тобой. Я думаю, она бы очень хотела, чтобы ты поехала. И Ирене будет тебя не хватать.

* * *

Вторая поездка к Ирене, как и первая, была наполнена спектаклями, интервью и экскурсиями. Сабрина старалась держаться, а если и плакала, то никто этого не видел. Лиз была рада снова оказаться в Варшаве, ведь на этот раз она уже немного ориентировалась в городе и знала несколько фраз на польском. Страх, который она чувствовала во время первого визита, теперь сменился любопытством и радостным волнением.

В конце одного особенно длинного дня Лиз рассказала Меган с Сабриной о разговоре с одной из бывших коллег Ирены по отделу социальной защиты.

– Она не спасала евреев. Она сказала, что ей было слишком страшно… все вокруг очень боялись. Но она знала о том, что делает Ирена. Она сказала, что никто в конторе об этом даже не заговаривал. Все молчали, и всем было очень страшно, потому что гестаповцы за такую информацию давали людям вознаграждение. Она сказала, что боялась за Ирену, потому что все в конторе знали, чем она занимается, а ведь любого из них могли в любой момент арестовать. – Лиз немного помолчала. – Я даже представить себе не могу, каково это, жить в страхе за свою жизнь изо дня в день, месяц за месяцем, долгие годы.

Лиз с Меган взяли интервью у основателя Жеготы, а ныне Министра иностранных дел Польши Владислава Бартошевского.

– Когда он организовал Жеготу, ему было всего 19, – рассказывала Меган Мистеру К. – Он почти год провел в Аушвице и чудом вышел оттуда живым. Он рассказал нам про систему связных. В основном это были совсем молодые женщины. Очень многих арестовали, пытали и казнили. То же самое нам говорила и Ирена… в большинстве своем ее помощницы были бездетными девушками. И лет им было чаще всего почти столько же, сколько нам… Мы слышим столько поразительных историй, но о них никто ничего не знает. А я уверена, что среди них есть такие же потрясающие, как история Ирены.

– Этим-то и важна ваша работа, – сказал Мистер К. —

У каждого есть прошлое. Но люди унесут его в могилу, если мы не найдем и не запишем их рассказы. Это и есть бессмертие.

Ведь мы, люди, по сути своей не так сильно изменились с тех времен, когда сидели вокруг костров в пещерах и рассказывали друг другу всякие байки. Это наш способ познания мира. Именно в этом и есть суть истории.

– Как-то странно воспринимать это таким образом, – сказала Меган.

– Вообще какая-то дикость, – сказала Сабрина, – что все в мире может так быстро измениться. И к этому никак не подготовишься. Тебя просто лупит по башке.

После паузы Сабрина тихо, словно про себя, сказала:

– Да, так оно и есть. Совершенно неожиданно. Сейчас мне кажется, мама знала, что у нее что-то не в порядке с сердцем. И меня бесит, что она ничего не сказала. Она могла бы нас хоть как-то подготовить.

Меган попыталась обнять Сабрину за плечи, но та напряглась и отстранилась.

– А еще я страшно разозлилась на сестру во время похорон и вообще, когда видела ее с детьми. А на мою свадьбу мама уже не придет, с моими детьми не встретится, а они даже и не будут знать бабушку Лоринду.

Лиз, как никто другой, понимала эту злость. Ей хотелось найти для Сабрины слова утешения или дать какой-нибудь совет, но ничего путного в голову не приходило…

Наконец они встретились с Иреной. Во Францисканском приюте за стариками заботливо ухаживали монахи и монашки, и девочкам, наблюдавшим за тем, как они беззвучно проплывают мимо них в своих неподвластных времени одеяниях, казалось, что они очутились в средневековом монастыре.

Ирена пригласила девочек к себе. Она подозвала Сабрину поближе, и та уселась на ковер у ног Ирены и положила голову ей на колени. Ирена медленно покачивалась, словно убаюкивая Сабрину.

– Я никогда не пойму, – печально проговорила Ирена, – почему так происходит. Почему мне уже 92, а твоя мама умерла так рано. Почему погибло так много людей, а нам удалось спасти так мало. Когда перед нами встают все эти вопросы, мы словно маленькие дети. Все чувствуем, но почти ничего не понимаем.

Ирена взяла лицо Сабрины в свои ладони и пристально посмотрела ей в глаза. По лицам обеих текли слезы, и Ирена ласково гладила Сабрину по голове.

– Сабрина, Сабрина, поплачь вместе со мной по всем, кому пришлось слишком рано умереть.

Они долго сидели так в полной тишине, но потом Сабрина выпрямилась и вытерла рукавом глаза.

– Мама… – все еще всхлипывая, сказала она Ирене. – Она всегда говорила, что это самое лучшее, что я сделала в своей жизни.

* * *

Во время этого визита Ирена рассказала девочкам о Яне Карском, представителе Польского правительства в изгнании. Его забросили в Польшу в августе 1942-го, во время ликвидации гетто. Ему было дано задание – стать очевидцем геноцида евреев и потом передать собранные доказательства лидерам союзников. Подпольщики попросили Ирену показать Карскому гетто, зная, что она там прекрасно ориентируется, а потом переправили его в партизанский отряд под Львовом. Там он своими глазами видел, как убивают евреев на транзитных станциях по пути в лагерь смерти Бельжец. Он вернулся в Варшаву, где стоматолог удалил ему несколько зубов, чтобы получившиеся в результате опухоли сделали не таким заметным польский акцент, с которым он говорил по-немецки. Из Польши он перебрался в Берлин, а оттуда через вишистскую Францию в Марсель. Бойцы французского Сопротивления тайно перевезли его через Пиренеи в Испанию. Карский вез доказательства – у него с собой был ключ, в отверстии которого были спрятаны микрофильмы с тысячами документов. Через несколько недель он уже был в Лондоне. Он рассказывал обо всем увиденном и умолял союзников начать бомбить железнодорожные линии, ведущие в лагеря. Газетчики отказались печатать предоставленную им информацию, потому что никто не мог поверить, что такое может происходить в действительности. Не поверили ему и Черчилль с Рузвельтом.

Вернувшись домой, девочки бросились искать информацию о Яне Карском и его задании – рассказать о Холокосте сомневающемуся миру. Из Интернета они узнали о ежегодной Премии Яна Карского «За доблесть и сострадание», присуждаемой Американским центром польской культуры. Лиз с Меган немедленно номинировали на эту премию Ирену. К ним присоединились Бета Фицовска и Президент Всемирной Федерации еврейских детей, выживших во время Холокоста, Стефани Зельцер. Через три месяца Американский центр польской культуры присудил Премию Яна Карского за 2003 год Ирене Сендлер.

Ирена была слишком слаба, чтобы прилететь в Америку на церемонию вручения медали и попросила, чтобы премию за нее получили профессор Норман и «мои дорогие девочки: это принесет мне огромное счастье». В Вашингтон, где вручается Премия Карского, из Канзас-Сити прилетели Меган, Сабрина, Мистер К. и Кэтлин Меара, недавно ставшая членом труппы.

В начале церемонии на экране появилась большая фотография прекрасной, темноволосой, молодой Ирены в форме сестры милосердия, которую она надевала для поездок в гетто, а вышедшая на сцену первая леди Польши Иоланта Квасневска зачитала письмо от Ирены:

Это не только моя награда. Я принимаю ее и от имени всех тех, кто мне помогал. Сейчас я осталась одна. Но бойцов еврейского сопротивления было очень много, причем это были не только те, кто держал в руках оружие и бутылки с зажигательной смесью, но и те, кто работал в домовых комитетах и организовывал молодежные кружки, не давая умереть надежде и вере в человечность! А сколько людей рисковало жизнью, соглашаясь приютить спасенных детей!

Вы награждаете меня, потому что я – одна из немногих оставшихся в живых свидетелей Холокоста. Но я делала только то, что сделал бы в те ужасные времена любой порядочный человек. Я не считаю себя героиней. Истинными героями были матери и отцы, отдававшие мне своих детей. Я же делала только то, что велело мне делать мое сердце. Герои совершают выдающиеся поступки. В моей деятельности не было ничего исключительного Все, что я делала, было в порядке вещей. Я просто старалась вести себя достойно.

Через неделю после церемонии вручения Премии Карского Президент Польши Александр Квасневский подписал указ о награждении Ирены высшей наградой Польши – орденом Белого Орла.

Личные поздравления Ирене прислал Папа Иоанн Павел II:

«Глубокоуважаемая, дорогая госпожа!

Я узнал, что вам была присуждена Премия Яна Карского «За Доблесть и Сострадание». Пожалуйста, примите мои сердечные поздравления и позвольте выразить свое восхищение вашей беспримерно отважной деятельностью во время оккупации, когда вы, пренебрегая собственной безопасностью, спасли от уничтожения множество детей, а также оказывали помощь людям, нуждающимся в духовной и материальной поддержке. Пройдя через физические пытки и духовные страдания, вы не сломались, а продолжали самоотверженно служить людям, давая новый дом детям и взрослым. Да вознаградит и благословит вас Господь за добрые деяния в отношении ближних своих.

С уважением и благодарностью я даю вам Апостольское Благословение.

Папа Иоанн Павел II».

Чествования Ирены прошли по всему миру – от Буэнос-Айреса до Монреаля. Заслуги Ирены были официально отмечены общественными группами спасенных во время войны детей, Всемирной Федерацией еврейских детей, выживших во время Холокоста, Канадским фондом польско-еврейского наследия, Международным фондом Рауля Валленберга, Семейным фондом Милкенов и другими организациями.

* * *

После второй поездки девочек в Польшу более 1000 газет и журналов опубликовали материалы об Ирене и канзасских школьницах. Девушки получали горы писем и электронных сообщений от учителей и учеников из Польши, США и Канады. Их приглашали выступить со спектаклем, спрашивали, смогут ли они сделать что-то подобное Проекту «Ирена Сендлер», т. е. найти в своих городах Праведников Мира и рассказать истории их жизни, третьи просили разрешения поставить свои версии «Жизни в банке».

Телевизионщики из Нью-Йорка сделали о девочках большой репортаж для «Тудей шоу»[124]. «Жизнь в банке» поставили ученики одной из школ в Японии. Влиятельный польский журнал «Политика» («Polityka» – польск.) провел опрос, в котором читателям надлежало выбрать «десять женщин, оказавших самое большое влияние на судьбу Польши». Чтобы облегчить своим читателям задачу, журнал опубликовал список из сотни имен выдающихся польских женщин с кратким описанием их заслуг перед страной. Было в этом списке и имя Ирены Сендлер.

Чтобы Проект «Ирена Сендлер» продолжал жить, нужно было набрать в труппу новое поколение школьников.

Сабрина уже училась в колледже, а Меган с Лиз в этом году кончали Юнионтаунскую школу. В труппу уже вошли Джессика Шелтон и Ник Кейтон, и Лиз предложила влиться в коллектив брату Меган Тревису. Меган была настроена скептически. В любом месте, кроме футбольного поля, Тревис был до невозможности робок. Но ее опасения оказались напрасными – Тревис играл на удивление уверенно.

* * *

В июне 2003 года Проект «Ирена Сендлер» отправился на летние гастроли в Западную Вирджинию, Мичиган, Нью-Йорк и Коннектикут. Во время этого тура появилась традиция. Перед спектаклем они вручали кому-нибудь из почетных гостей одно из подаренных Иреной серебряных сердечек, и этот человек мог весь спектакль держать его в руке, вспоминая погибших или умерших родных, ветеранов Холокоста, друзей или учителей.

Что-то из того, о чем молилась Меган, сбылось, что-то нет. Отец оправился от операции и с новыми силами взялся за хозяйство, а попутно стал подрабатывать водителем школьного автобуса.

Но в самом начале лета у Дебры Стюарт обнаружили рецидив рака. Ничего никому не говоря, она вызвалась отвезти труппу с реквизитом на место первого гастрольного спектакля в город Бекли, в Западной Вирджинии. Это было в жаркий июньский день 2003 года. Мистер К. должен был приехать в Бекли с другой стороны, из Мериленда, где в Колледж-Парке проходил очередной конкурс Национального Дня Истории. Джессика Шелтон и Лейси Джордж заняли на этом конкурсе пятое место со спектаклем «Если бы не Мисс Наттер», в котором рассказывали о чернокожей учительнице Коринтиан Наттер, выступившей в 1948 году за равноправие в сфере образования и ставшей одним из первых борцов за гражданские права афроамериканского населения. Теперь ей было уже 97 лет, и девушки навестили ее во время подготовки проекта.

Вместе с Джессикой на День Истории поехали ее мама и младший брат Джейми. Накануне конкурса мать Джессики сломала ногу, но заявила, что ни гипс, ни костыли ее не остановят. Уже во время фестиваля у Джессики разболелось горло, поднялась температура…

– Просто дай мне еще «Адвил»[125], мама! – упорствовала Джессика. – Мы вложили в проект так много сил, что теперь я ни за что не откажусь от выступления.

По завершении конкурса они загрузили реквизит в школьный микроавтобус, и Мистер К. всю ночь не вылезал из-за руля, чтобы успеть приехать в Западную Вирджинию к началу спектакля…

Так или иначе, они все-таки встретились в Бекли. Дебра Стюарт заявила, что произошло это чудо исключительно благодаря божественному вмешательству. Кэтлин Меара, первая ученица другой школы, вошедшая в труппу, тряслась как осиновый лист. Это был ее дебют, но осенью, когда Лиз уедет учиться в колледже в Миссури, она должна была занять ее место и играть в пьесе Ирену. Ребята сбивались с ног, пытаясь за час сделать все то, на что обычно уходило целых два: смонтировать декорации, поставить звук и свет, надеть костюмы, загримироваться и повторить недавно вставленные в пьесу эпизоды. Звуки подготовки к спектаклю растворялись где-то в глубине огромного, темного зрительного зала.

Дебра Стюарт нашла Мистера К. в последних рядах зала, где он, скрестив руки на груди, слушал прогоны новых сцен пьесы. Она попросила его выйти для разговора. Когда они оказались одни, Дебра сказала:

– Я была в больнице, мне делали новые анализы. У меня кое-что нашли.

Мистер К. нахмурился.

– Опять рак. Он вернулся. – Дебра сглотнула слезы. – Ни Тревису, ни Меган я пока ничего не говорила. Пообещайте мне, что тоже не скажете до конца турне. Как только мы вернемся, я опять лягу на химиотерапию. Но сейчас я их волновать не хочу.

Он взял ее за руку:

– Мне так жаль, Дебра.

– Я беспокоюсь только за детей… – сказала она и все-таки уронила слезу, – как и любая другая мать.

– Знаете, – сказал он, – с тех пор, как вы заболели, Меган сильно изменилась. Где-то с год назад я думал, что она вообще бросит проект. И даже гадал, что за интерес держит ее рядом с нами. Я был почти уверен, что она скоро убежит заниматься тысячами своих других дел. Да тут еще Кенни… Но как только она узнала о вашей болезни, в ней что-то переменилось, она очень повзрослела.

– Пообещайте мне, что ничего им не скажете, – снова попросила она.

– И насколько все серьезно?

Ее глаза вновь наполнились слезами.

– Достаточно серьезно, – сказала она. – Он добрался до печени.

Мистер К. подумал о собственной матери, которую рак скосил, когда ей не было и 60, и тоже не смог сдержать слез. Именно из-за ее болезни он вернулся в Канзас и в Юнионтаун. Он крепко обнял Дебру Стюарт, и они долго стояли так, не произнося не слова.

* * *

– Ваш спектакль посмотрели больше 2000 человек, – сказал Мистер К., когда они в один жаркий день возвращались в Юнионтаун из турне. – Вы разбудили в двух тысячах душ самые сокровенные чувства. И этим можно гордиться.

Прощаясь на автостоянке, они обнимались и не скрывали слез. Кто-то предложил сфотографироваться, и когда они выстроились перед школьным микроавтобусом, солнце заблестело на серебряных сердечках, подаренных Иреной. Вытаскивая из машины чемоданы и ящики с реквизитом, Сабрина сказала Меган и Лиз, что в ближайшее время они, наверно, будут видеться достаточно редко, потому что осенью она, благодаря гранту, полученному от Говарда и Ро Джейкобсонов, уедет в Канзасский университет.

– Я не говорила вам об этом до окончания турне – не хотелось вас расстраивать и портить впечатление от гастролей.

Она уже собралась уходить, но потом остановилась и сказала:

– Я только хочу сказать, что, несмотря на отъезд, я не хочу терять вас и Проект «Ирена Сендлер».

В голосе ее зазвучало волнение.

– Мне всю жизнь приходилось переезжать с места на место, и я предпочитала держаться особняком. Я вообще слишком часто живу где-то внутри своего мира. Я всегда думала, что лучше быть сильной и ни от кого не зависеть. Но теперь я поняла, что мы с вами по-настоящему нужны друг другу.

Ирена не смогла бы ничего сделать без тех, кто ей помогал. И они ради этого общего дела рисковали своими жизнями.

А мне повезло, потому что я рисковала не жизнью, я рисковала всего лишь показаться вам дурой или ничтожеством… или и такой, и такой одновременно. Даже не знаю, как сказать. А потом, когда мама… В общем, все очень сложно. Но вы помогли мне. Мне помогла Ирена. Вы – мои подруги, и все, что с нами произошло, я не променяю ни на что на свете.

Она расцеловала Лиз и Меган, а потом отвернулась и зашагала прочь. Уже рядом с машиной, в которой ее ждал отец, она повернулась обратно и крикнула через всю парковку:

– А еще, Мистер К., я решила стать учителем… таким же учителем, как вы.

Дебра Стюарт стояла в сторонке, наблюдая сначала за тем, как девочки прощались с Сабриной, а потом за тем, как уезжала домой с дедушкой Биллом Лиз. Наконец уставшая Меган бросилась к ней в объятия, но потом охнула и отпрянула, увидев, что руки матери сплошь покрыты синяками.

– Мама, что это, что происходит?

– Давай поговорим дома, когда вернется отец.

– Нет! Скажи мне сейчас!

Дебра жестом подозвала Тревиса, а потом спокойно сказала:

– Это рак. Он вернулся. Я справилась с ним однажды, значит, мы сможем победить его и на этот раз. А все подробности – вечером, когда вернется папа.

Как только в дверь вошел отец, Меган по его посеревшему от усталости лицу поняла, как тяжело у него на сердце. Все семейство собралось за обеденным столом.

– Теперь рак нашли в печени. Пять очагов. Мне придется пройти еще один курс химиотерапии.

Меган почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы и с тоской сказала:

– Почему все не может быть так, как раньше? Я все время молюсь, чтобы ты опять стала такой, как до всего этого.

– Страдания всегда были и будут, милая моя девочка, – сказала ей Дебра. – Мы молимся не для того, чтобы наладить свою жизнь или получить то, чего хочется. Так делают дети, потому что считают молитву каким-то волшебством. Входя в церковь, мы прежде всего видим распятого на кресте человека. Этот человек умер, чтобы нас спасти… не дать нам все, чего нам пожелается, а спасти наши души. Вот это нам понять труднее всего. Суть вовсе не в том, ответит Он или не ответит на наши молитвы, а в том, чтобы мы старались быть такими же, как Он, независимо от происходящего на этой планете. «Да будет воля Твоя, Господи». А печаль и боль в мире будут всегда.

Меган уже много раз слышала эти слова и всегда просто принимала их как высшую мудрость и истину, но теперь эти же самые слова всколыхнули что-то в самой глубине ее существа и обратились неутолимой сердечной болью.

Дебра подала ужин, и Марк кивком показал, что можно начинать молитву.

* * *

На следующий вечер по телевизору показали ролик сети Американских центров лечения онкологических заболеваний, где «в основу методики лечения положен комплекс самых современных достижений традиционной, комплементарной и духовной медицины». Меган переглянулась с матерью и отцом… все они в этот момент почувствовали, что Господь показывает им, куда обратиться…

Фраза «Да будет воля Твоя, Господи» накрепко засела в сознании Меган, и она не раз мысленно повторяла ее. Со временем она начала чувствовать, что покой к ней приходит вместе со смирением. Ее пастор часто говорил, что «когда Бог входит в жизнь человека, во мраке появляется луч света, и после этого ничто уже не будет таким, каким было прежде». Именно это и говорил об Ирене во время экскурсии по гетто профессор Леоцяк – она была лучом духовного света в окружающем ее мраке. Таким же рассекающим темноту лучом света Ирена была и для Меган. Мир был полон и боли, и божественных чудес…



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-21; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.215.79.116 (0.029 с.)