ТОП 10:

Актер в качестве родственника



«Тетя Милла славилась в семье своим пристрастием к украшению рождественской елки... Главным украшением елки были стеклянные гномы, в поднятых руках они держали пробковые молоточки, а у ног их висели наковальни в виде колокольчиков. Под ногами гномов были прикреплены свечи, и, когда гномы нагревались до определенной температуры, приходил в движение скрытый механизм, гномами овладевало лихорадочное беспокойство, и вся дюжина как одержимая колотила по наковальням, производя мелодичный и нежный звон. А на верхушке елки висел румяный ангел в серебряных одеждах, который через равные промежутки времени раскрывал рот и шептал: «Мир, мир»... Висели на елке, конечно же, сахарные крендельки, печенье, марципановые фигурки, золотой дождь и — чтоб не забыть — серебряная мишура. С 1939-го по 1945 год мы находились в состоянии войны. Когда идет война, принято петь, стрелять, произносить речи, сражаться, голодать и умирать, кроме того, на вас падают бомбы — все это вещи сплошь неприятные... Так вот, тетя Милла восприняла войну лишь как некую силу, которая уже с Рождества 1939 года начала расшатывать устои ее рождественской елки. Правда, тетушкина елка отличалась повышенной чувствительностью... бомбы, сыплющиеся неподалеку, в высшей степени вредили этому чувствительному дереву. Происходили ужасные сцены, когда с елки падали гномы, один раз свалился даже сам ангел. Тетка была безутешна. Не жалея сил, она после каждого воздушного налета старалась полностью восстановить украшение елки и сохранить его по крайней мере на время праздника. Но начиная с 1940 года об этом нечего было и думать. Еще раз рискуя вызвать нарекания, я должен бегло упомянуть, что число налетов на наш город было и впрямь очень велико, не говоря уже об их интенсивности. Так или иначе, тетушкина елка пала жертвой современного способа ведения войны... Тетка, славная и приветливая женщина, вызывала у нас искреннее сострадание. Нам было очень больно, когда после жестоких домашних боев, нескончаемых дискуссий, после сцен и слез ей все же пришлось отказаться от своей елки до конца войны. [После войны] моя тетка Милла вновь занялась своей елкой. Само по себе это было вполне безобидно, даже упорство, с которым она настаивала на том, чтобы «все было как раньше», вызывало у нас только усмешку. Да и на самом деле, сначала не было ровно никаких оснований принимать эту историю всерьез. Война, правда, разрушила много такого, что восстановить было несравненно труднее, но зачем — так говорили мы себе — отнимать у симпатичной старушки столь невинную радость? Всем известно, как трудно было достать тогда масло или сало. Но раздобыть марципановые фигурки, шоколадные крендельки и свечи в 1945 году оказалось просто невозможным даже для моего дяди Франца, имевшего обширные связи. Лишь в 1946 году было собрано все, что требовалось. К счастью, сохранился еще целый комплект гномов с наковальнями и один ангел. Я хорошо помню тот день, когда нас пригласили к дяде. Шел январь 1947 года. На дворе стоял мороз. Но у дяди было тепло, а стол ломился от разных угощений. И когда погасли лампы, зажглись свечи, гномы начали колотить молоточками, а ангел шептать: «Мир, мир», мне почудилось, будто меня перенесли в доброе старое время, которое — как я до тех пор думал — миновало безвозвратно... В Сретение Господне — другими словами, когда в наших краях принято снимать с елки украшения и выбрасывать ее на свалку, где уличные ребятишки ее находят, таскают по золе и всякой грязи и используют для всевозможных игр, — итак, в Сретение случилось нечто ужасное. Когда вечером, после того как догорели последние свечи, мой двоюродный брат Иоганн начал снимать гномов, тетя Милла, обычно очень тихая, стала истошно вопить, да так неожиданно и громко, что Иоганн растерялся, выпустил из рук покачивающееся дерево, и тут-то все и произошло: раздался звон и треск, гномы и колокольчики, наковальни и ангел — все полетело на пол, а тетка тем временем кричала да кричала. Она кричала почти целую неделю. Приглашались срочными телеграммами невропатологи, приезжали в такси психиатры, но все, даже знаменитости, покидали дом, пожимая плечами и не без испуга... А тетка кричала. Она кричала до тех пор, пока моему дяде Францу — этому поистине душевнейшему человеку — не пришла в голову мысль украсить новую елку... Во всей семье царила мучительная тревога, пока наконец 12 февраля елку не убрали окончательно. Были зажжены свечи, задернуты занавески, тетку привели из спальни, среди собравшихся послышались рыдания и хихиканье. Как только тетка увидела зажженные свечи, лицо ее смягчилось. Когда же достаточно разогрелись гномы и будто одержимые начали колотить по наковальням, а ангел шепнул: «Мир, мир», чудесная улыбка озарила ее лицо, и вся семья затянула рождественскую песню «О, милая елка!». Для полноты картины пригласили патера, который обычно проводил сочельник у дяди Франца, патер тоже облегченно улыбнулся и начал подпевать... Тетка успокоилась и в общем — как мы тогда надеялись — исцелилась. После того как было пропето несколько песен, съедено несколько вазочек печенья, все устали и разбрелись восвояси. И тетка — представьте себе — уснула без снотворного. Сестер милосердия отпустили, врачи пожали плечами, и все казалось в полном порядке. Тетка снова ела, снова пила, снова стала приветливой и кроткой. Но на другой день, когда начало смеркаться и дядя спокойно сидел с газетой в руках под елкой возле жены, она вдруг коснулась его руки и сказала: «Пора звать детей, по-моему, уже время». Позднее дядя признавался нам, что он очень испугался, но тем не менее встал, чтобы срочно созвать детей и внуков и послать за патером. Патер пришел несколько запыхавшийся и недоумевающий, но потом зажгли свечи, гномы начали стучать молоточками, ангел начал шептать, собравшиеся пели, жевали печенье, и казалось, что все в порядке... Век пихты не бесконечен. Уже перед карнавалом выяснилось, что придется доставить тетке новое огорчение: дерево со страшной скоростью роняло иглы, и все видели, как слегка хмурится лоб тетки во время вечерних песнопений. По совету одного действительно выдающегося психиатра была предпринята попытка небрежно, вскользь намекнуть тетке о возможном окончании Рождества, поскольку на деревьях уже начали распускаться почки, что повсеместно рассматривается как признак весны, а в наших широтах с рождественской порой принято связывать всякие зимние представления. Искусный в такого рода делах дядя предложил как-то вечером спеть «Все птички прилетели» и «Приди, весна, скорее», но при первых же звуках первой же песни тетка сделала настолько мрачное лицо, что пришлось немедленно переключиться и затянуть «О, милая елка!». Три дня спустя моему брату Иоганну поручили предпринять легкую попытку разбора елки, но не успел он протянуть руку и снять одного гнома, как тетка испустила такой вопль, что пришлось приладить гнома на старое место, зажечь свечи и с несколько излишней поспешностью, но зато очень громко затянуть песню «Тихая ночь, святая ночь»... И тут все с ужасом констатировали, что моя тетка сошла с ума и воображает, будто у нас до сих пор сочельник. Дядя созвал семейный совет, на котором просил пощадить чувства тети и посчитаться с ее необычайным состоянием, после чего снарядили новую экспедицию, дабы сохранить мир, по крайней мере, на время вечернего торжества. Пока тетка спала, все украшения сняли со старого дерева и перевесили на новое, и состояние тетки продолжало оставаться удовлетворительным... Четыре елки успели уже осыпаться, но ни один из вновь приглашенных врачей не подал ни малейшей надежды на исцеление. Тетка стояла на своем... Несколько очередных, очень нерешительных попыток прекратить торжества или пропустить хотя бы один вечер были встречены такими воплями, что пришлось, наконец, оставить всякую мысль о подобном богохульстве. Ужаснее всего было, что тетка требовала присутствия всех родных и близких. К их числу относились также патер и внуки. Даже ближайших членов семьи с большим трудом заставляли приходить вовремя, а с патером дело обстояло совсем плохо. Несколько недель он еще безропотно терпел из уважения к старой прихожанке, но потом заявил дяде, смущенно покашливая, что дальше так не пойдет. Правда, само торжество длится недолго — каких-нибудь тридцать восемь минут, но даже и эту краткую церемонию невозможно проделывать каждый день, утверждал патер: у него-де есть и другие обязанности — вечерние встречи с коллегами, заботы о спасении души своих прихожан, не говоря уже о субботних исповедях... К счастью, по соседству удалось отыскать старого прелата, вышедшего на пенсию. Этот достойный старик с величайшей любезностью незамедлительно предоставил себя в распоряжение дяди Франца и согласился ежевечерне присутствовать на торжестве... Мой находчивый кузен Иоганн, который поддерживает прекрасные отношения со всеми деловыми кругами, отыскал бюро по сохранению свежих елок при фирме «Зедербаум» — весьма солидном предприятии, которое уже почти два года сберегает нервы моим родственникам. Спустя полгода фирма «Зедербаум» выпустила абонемент на поставку елок по сниженным ценам и предложила всякий раз заранее устанавливать силами специалиста по хвойным иголкам доктора Альфаста срок годности елки, так чтобы уже за три дня до того, как старая елка окончательно выйдет из строя, доставлять новую и без спешки украшать ее... Тем временем вечерние торжества в доме дяди приобрели отпечаток бездушности почти профессиональной.

Все собираются под елкой или вокруг елки. Входит тетка. Зажигают свечи. Гномы начинают стучать молотками, ангел шепчет: «Мир, мир», потом исполняют несколько песен, жуют печенье, немного болтают и, зевая, расходятся с пожеланием «весело провести праздник»... Мой кузен Иоганн и его зять Карл попытались нарушить строгую дисциплину, ссылаясь на различные болезни, деловые встречи или прибегая к другим, столь же прозрачным уловкам. Но здесь дядя оказался крайне неподатлив: с железной твердостью он настоял, что только в самых исключительных случаях члены семьи могут предъявлять справки и получать краткосрочные отпуска. Дело в том, что тетка замечала отсутствие любого человека и принималась плакать, правда, тихо, но без остановки, что наводило всех на страшные мысли... [Дядя Франц] был первым, кому пришла в голову чудовищная мысль посылать вместо себя на ежевечерние торжества какого-нибудь актера. Он отыскал безработного бонвивана, который две недели подряд так хорошо изображал дядю, что даже собственная жена не заметила подмены. Дети тоже ничего не заметили. И только один из внучат вдруг закричал в промежутке между двумя песнями: «А на дедушке дешевые носки!» — и с торжеством задрал штанину бонвивана. Сцена вышла крайне неприятная для злополучного актера, семейство тоже было потрясено, и, чтобы избегнуть дальнейших осложнений, все — как это уже не раз бывало в подобных обстоятельствах — дружно затянули новую песню. Когда тетка легла спать, личность актера была тотчас же установлена. И это послужило сигналом к полной катастрофе... После разоблачения бонвивана произошел форменный бунт, результатом которого явилось следующее соглашение: дядя Франц выразил готовность нанять за свой счет небольшой ансамбль для подмены его самого, Иоганна, моего зятя Карла и Люси, причем решено, что кто-нибудь из четверых обязательно должен присутствовать на семейных торжествах собственной персоной, чтобы держать детей в страхе. Прелат, по счастью, до сих пор еще не открыл обмана, который вряд ли можно назвать словом «благочестивый». За исключением тетки и детей, он единственное подлинное лицо в этой игре. Разработан точный план, известный всей родне под названием плана спектакля, а благодаря тому, что один из членов семьи должен каждый вечер присутствовать лично, актерам обеспечен, так сказать, выходной день. Кроме того, замечено, что актеры весьма охотно посещают торжества и не прочь подработать... И все действительно идет очень гладко... Между тем прошло почти два года — долгий срок. Я не мог отказать себе в удовольствии пройти во время вечерней прогулки мимо дядиного дома, где нельзя уже искать естественного гостеприимства, с тех пор как там собираются каждый вечер посторонние актеры, а сами члены семьи предаются сомнительным удовольствиям на стороне. Был прохладный летний вечер, когда я вышел пройтись. Завернув за угол, в каштановую аллею, я услышал песню «Сверкает лес под Рождество». Проехавший мимо грузовик заглушил последние слова, я тихо подкрался к дому и заглянул в окно между неплотно задвинутыми занавесками. Сходство актеров с родственниками было настолько разительным, что я не сразу мог разобраться, кто из них лично осуществляет руководство на этом вечере — это у них так называлось... Тетка, казалось, была счастлива от души: она болтала с прелатом, и лишь позднее я узнал зятя Карла — единственное, если можно так выразиться, реальное лицо. Узнал я его по тому, как он выпячивал губы, задувая спичку... По-прежнему благонадежны моя тетка и прелат. Они весело болтают друг с другом про доброе старое время, хихикают, судя по всему, очень довольны собой и прерывают разговор лишь тогда, когда надо затянуть очередную песню. Короче — праздник продолжается» (Генрих Бёлль. Рассказ «Не только под Рождество»: Генрих Белль. Избранное. М.: Радуга, 1988. Пер. с нем. С. Фридлянд).

«Типичный пример стратагемы 21». Этими словами обратил мое внимание на приведенный здесь в сокращении рассказ немецкого писателя, нобелевского лауреата Генриха Бёлля (1917-1985) «Не только под Рождество» автор детективов родом из Тайваня, живущий ныне в Швейцарии, Чу Вэньхуэй.

Отпроситься по нужде

Разбойник Бай Чжэн по прозвищу Железное Древко в придорожном кабачке затевает ссору с молодым торговцем Ван Вэньюном. Перепуганный до смерти Ван Вэньюн старается умилостивить Бай Чжэна, который теперь набивается ему в приятели и всячески уговаривает того взять его к себе в компаньоны. Ван Вэньюн хочет отвязаться от надоедливого собеседника и поэтому подносит ему чарку за чаркой. Наконец, через некоторое время Бай Чжэн говорит: «Видать, я изрядно выпил и не прочь бы поспать». Ван велит трактирщику принести подушку. Однако недоверчивый и во хмелю Бай Чжэн говорит:

«Положу-ка я голову тебе на колени. Вот немного высплюсь, и отправимся вместе торговать». Перепуганному Вану ничего не остается, как согласиться. И вот он сидит, а голова ненавистного Бая покоится у него на коленях. Наконец, Ван обращается к слуге, с которым рассчитывался: «Я хочу тебя кое о чем попросить». — «Вы желаете уйти?» Ван возразил: «Да нет, просто живот схватило. Положи-ка пока его голову к себе на колени, иначе я за себя не отвечаю». Слуга поспешно ответил: «Что вы, что вы. Я подменю вас». Теперь на сцене мы видим, как Ван взваливает себе на плечи корзину и, крадучись, выскальзывает за дверь. И вот он поет: «... Я избежал мести тигра и спас свою жизнь...» Немного погодя просыпается Бай и спрашивает: «Братец, теперь можно и уходить. Но что это! Видать, он воспользовался уловкой «цикада сбрасывает чешую», и только его и видели. Но я доберусь до тебя, скотина. Как ты позволил ему уйти!» Слуга стал оправдываться: «У него прихватило живот, и он поспешил в отхожее место...» Бай тотчас устремляется в погоню, настигает Вана и убивает его. Так стратагема 21 используется героем пьесы конца юаньской эпохи (1271 — 1368) неизвестного автора «Корзина с киноварью» («Чжуша дань») [полное название «Корзина с киноварью и дождевые пузыри» («Чжуша дань ди шуй фу оу цзи»), поскольку перед смертью Ван призывает в свидетели преступления дождевые пузыри перед храмом]. Киноварь, единственное неядовитое соединение ртути, считалась в Древнем Китае ценным снадобьем, служащим для многих целей. Известный случай сокрытия бегства под предлогом приключившейся нужды произошел в 206 г. до н. э. [см. «Ши цзи», гл. 7: Сыма Цянь. Исторические записки, т. 2. Пер. с кит. Р. Вят-кина и С. Таскина. М.: Наука, 1975, с. 132 — 135]. Лю Бан (около 250—195 гг. до н. э.), будущий основатель династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.), избежал готового свершиться при танце с мечами покушения на свою жизнь на пиршестве в Хунмэне, когда, сославшись на нужду, вышел из шатра и поспешно бежал (см. 8.1). Второго покушения со стороны Дай Мао на пиршестве в Сянъяне (нынешний Сянфан в провинции Хубэй) Лю Бэй (101—223) избежал благодаря тому, что один из верных ему людей шепнул: «На выход!» Уловка с надобностью справить нужду помогла унести ноги и Цай Э (1882—1916), военному губернатору Юньнани. В 1913 г. тогдашний диктатор Китая Юань Шикай (1860—1916) вызвал его в Пекин, где поместил под домашним арестом. Бежать ему помогли друзья. С одной из своих знакомых Цай Э отправился гулять в парк. Они сели за столик летнего ресторана. Цай Э демонстративно положил свой бумажник на столик. Затем снял дорогую шляпу и плащ, положив все это на спинку стула. Некоторое время он беседовал со своей спутницей, попивая чай. Вдруг он говорит ей так, чтобы все слышали: «Подожди немного, я схожу в туалет и тотчас вернусь» — и с сигаретой во рту уходит. Оба соглядатая видели, как он пошел в одной рубашке. Плащ со шляпой остались висеть на спинке стула, а бумажник так и лежал на столе. Поэтому полицейские ничего не заподозрили, и тем самым Цай Э удалось незаметно покинуть парк и отправиться к одному из своих приятелей. Оттуда он уже вышел переодетым в знатную даму. Вскоре на поезде он благополучно оставляет Пекин (Знания [«Сюэшу юэкань»], Шанхай, декабрь, 1989).

Сокрытие бегства под предлогом посещения укромного места случается не только в Китае, о чем свидетельствует следующая заметка из газеты Ansiedler-anzeiger от 29.11.1977: «Покутив хорошенько, один «благопорядочный» посетитель успел скрыться через окно туалета здешнего ресторана, так и не заплатив за обед».







Последнее изменение этой страницы: 2017-02-05; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.183.113 (0.006 с.)