ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Капитан Джим «пересекает пролив»



В конце сентября в Четыре Ветра наконец пришла посылка с книгой Оуэна Форда. Весь предыдущий месяц капитан Джим регулярно ходил на почту, ожидая ее. Но в тот день он остался на маяке, и Лесли принесла его экземпляр домой вместе со своим и Аниным.

— Мы отнесем книгу ему сегодня вечером, — сказала Аня, взволнованная, как школьница.

Прогулка на мыс по красной прибрежной дороге в тот ясный, пленительный вечер была очень приятной. Затем солнце опустилось за западные холмы, в долину, что, должно быть, была полна исчезнувших закатов, и в тот же миг на белой башне маяка вспыхнул яркий свет.

— Капитан Джим никогда не опаздывает ни на долю секунды, — заметила Лесли.

И Аня, и Лесли на всю жизнь запомнили лицо капитана Джима, каким оно было в тот момент, когда они вручили ему книгу — его книгу, преображенную и облагороженную. Щеки, что были в последнее время так бледны, вдруг вспыхнули мальчишеским румянцем, глаза загорелись огнем юности, но руки, открывшие книгу, дрожали.

Она называлась просто — «Книга жизни капитана Джима», и на титульном листе имена Оуэна Форда и Джеймса Бойда были напечатаны как имена соавторов. Фронтиспис украшала фотография самого капитана Джима, стоящего в дверях маяка и вглядывающегося в морскую даль. Оуэн Форд «щелкнул» его однажды, когда книга еще писалась. Капитан знал это, но не предполагал, что фотография появится в книге.

— Вы только подумайте, — сказал он, — старый моряк прямо здесь, в настоящей печатной книге. Никогда в жизни я не был так горд. Я, похоже, сейчас прямо лопну от гордости, девочки. Не спать мне в эту ночь. К рассвету я прочитаю мою книгу от корки до корки.

— Мы не будем задерживаться и уйдем, чтобы вы могли сразу начать читать, — улыбнулась Аня.

Но капитан Джим, державший книгу с выражением благоговения и восторга, решительно закрыл ее и отложил в сторону.

— Нет, нет, вы не уйдете, пока не выпьете чайку со стариком, — запротестовал он. — Как так уйдете? Слышать об этом не хочу… и ты ведь тоже, Помощничек? Книга жизни, я думаю, никуда не денется. Я ждал ее много лет. Могу подождать еще часок, пока буду наслаждаться обществом моих друзей.

Капитан Джим наполнил чайник, поставил его на огонь, достал из буфета хлеб и масло. Несмотря на волнение, в его движениях не было живости, они казались медленными и неверными. Но девушки не предложили ему свою помощь, зная, что это заденет его чувства.

— Вы выбрали самый подходящий вечер, чтобы зайти ко мне в гости, — сказал он, доставая из буфета торт. — Мать маленького Джо прислала мне сегодня большую корзину с тортами и пирогами. Благослови Господь всех добрых кухарок, говорю я! Посмотрите на этот великолепный торт — весь в глазури и орехах. Нечасто могу я угощать гостей с таким размахом. Принимайтесь, девочки, принимайтесь! Мы выпьем с вами чайку «за счастье прежних дней»[50].

И девочки «принялись» очень весело. Чай капитан Джима был, как всегда, восхитителен, а торт оказался высшим достижением кулинарного искусства. Сам капитан был королем всех любезных хозяев и даже ни разу не позволил себе бросить взгляд в тот угол, где лежал новенький томик во всем великолепии зеленого с золотом переплета. Но когда дверь наконец закрылась за Аней и Лесли, обе знали, что он пошел прямо к своей книге.

По дороге домой они рисовали в воображении восторг старика, сосредоточенно изучающего страницы, на которых его собственная жизнь была изображена во всем очаровании и красках самой действительности.

— Интересно, понравится ли ему конец — конец, который предложила я, — сказала Лесли.

Ей было не суждено узнать об этом. На следующее утро Аня проснулась очень рано и увидела, что Гилберт склонился над ней, совсем одетый и с озабоченным выражением лица.

— Тебя вызвали? — спросила она сонно.

— Нет. Аня, боюсь, что-то случилось на мысе. Прошел час после восхода, а маяк все еще горит. Ты же знаешь, что капитан Джим всегда считал делом чести включать маяк в тот момент, когда солнце сядет, и выключать, как только оно появится из-за горизонта.

Аня села в ужасе. В окно ей был виден маяк, бледно мерцающий на фоне голубого рассветного неба.

— Может быть, он уснул над своей книгой, — пробормотала она обеспокоенно. — Или так увлекся, что забыл про маяк.

Гилберт покачал головой.

— Это не похоже на капитана Джима. Во всяком случае, я собираюсь пойти и посмотреть, что случилось.

— Подожди минутку — я с тобой! — воскликнула Аня. — Да-да, я пойду… Маленький Джем проспит еще час, и я позову к нему Сюзан. Тебе, возможно, понадобится женская помощь, если окажется, что капитан Джим заболел.

Это было великолепное утро, полное красок и звуков, одновременно сочных и нежных. Гавань искрилась и подергивалась рябью, похожей на ямочки на щеках улыбчивой девушки. Белые чайки парили над дюнами. За дюнами лежало сияющее, манящее море. Длинные прибрежные луга были росисты и свежи в лучах яркого, окрашенного в чистые тона утреннего света. Ветер прилетел с залива, пританцовывая и насвистывая, чтобы заменить прекрасную тишину еще более прекрасной музыкой.

Если бы не зловещая звезда на белой башне маяка, эта ранняя прогулка была бы наслаждением для Ани и Гилберта. Но они шли молча, со страхом в душе.

На их стук никто не ответил. Гилберт открыл дверь, и они вошли. В старой гостиной было очень тихо. На столе стояли остатки маленького вечернего пиршества. На полке в углу все еще горела лампа. Первый Помощник спал на полу возле дивана в квадрате солнечного света. Капитан Джим лежал на диване, прижимая к груди сцепленными руками открытую на последней странице «книгу жизни». Глаза его были закрыты, а на лице — выражение глубочайшего покоя и счастья, выражение того, кто долго искал и наконец нашел.

— Он спит? — робко прошептала Аня.

Гилберт подошел к дивану и на несколько мгновений склонился над капитаном Джимом.

Затем он выпрямился.

— Да, он спит… глубоко, — сказал он негромко. — Аня, капитан Джим «пересек пролив».

Они не знали точно, в котором часу он умер, но Аня всегда верила, что его желание исполнилось и он ушел тогда, когда утро пришло из-за океана. С этим сверкающим приливом его дух поплыл над жемчужно-серебряным морем утренней зари к не знающей ни бурь, ни штилей гавани, где ждала его пропавшая Маргарет.

Глава 40

Прощай, Дом Мечты

Капитан Джим был похоронен на маленьком кладбище возле гавани, совсем недалеко от того места, где спала вечным сном белая малютка. Его родственники поставили на могиле очень дорогой, очень некрасивый «памятник» — надгробие, над которым он лукаво подтрунивал бы, если бы видел его при жизни. Но настоящий памятник ему был в сердцах тех, кто знал его, и в книге, которой предстояло жить в грядущих поколениях.

Лесли горевала, что капитан Джим не дожил до того, чтобы стать свидетелем поразительного успеха его «книги жизни».

— Какое удовольствие доставило бы ему чтение рецензий — они почти все в таком доброжелательном тоне. И увидеть свою книгу возглавляющей список бестселлеров… Ах, Аня, если бы он только мог дожить до этих дней!

Но Аня, несмотря на свое глубокое горе, была мудрее.

— Сама книга — во что было важно для него, Лесли… а вовсе не то, что о ней скажут. И он получил ее. Он прочел ее до конца. Я думаю, та последняя ночь была для него одной из самых счастливых… с быстрым, безболезненным концом на рассвете — таким концом, на какой он надеялся. Я рада, что книга имеет такой успех, — рада за Оуэна и за тебя… но капитан Джим был удовлетворен, я знаю.

Звезда маяка по-прежнему несла свою ночную вахту — на мыс был прислан временный смотритель, которому предстояло работать там до того момента, когда всеведующее правительство сможет решить, кто из множества претендентов на должность лучше всего подходит для нее… или имеет самую большую протекцию. Первый Помощник жил в маленьком Доме Мечты, любимый Аней, Гилбертом и Лесли и терпимый Сюзан, не особенно благоволившей к кошкам.

— Я могу примириться с его присутствием, миссис докторша, дорогая, так как мне нравился старик. И я буду следить за тем, чтобы он всегда получал свой кусок и в придачу каждую мышку, какая окажется в мышеловке. Но не просите меня о большем, миссис докторша, дорогая. Кошки есть кошки, и, поверьте моему слову, они никогда не будут никем иным… Хотя бы держите его подальше от благословенного малютки, миссис докторша, дорогая. Только вообразите, какой бы это был ужас, если бы кот высосал дыхание из нашего дорогого крошки!

— К такому происшествию очень подошло бы название кот —астрофа, — заметил Гилберт.

— Смейтесь, смейтесь, доктор, дорогой, но случись такое, вам было бы не до смеха.

— Кошки не высасывают дыхание из младенцев, — попытался переубедить ее Гилберт. — Это всего лишь старое суеверное представление, Сюзан.

— Может, суеверное, а может, и нет. Все, что я знаю, доктор, дорогой, такое случается! Кошка жены племянника мужа моей сестры высосала дыхание из их младенца, и бедное невинное дитя было почти мертвым, когда они нашли его. И будь это суеверием или нет, а если я увижу, что это желтое чудовище подкрадывается к нашему малютке, я огрею его кочергой, миссис докторша, дорогая.

Мистер и миссис Эллиот жили благополучно и дружно в изумрудно-зеленом доме. Лесли была заняла шитьем — им с Оуэном предстояло пожениться на Рождество. Аня с грустью думала о том, что она будет делать, когда Лесли уедет.

— Перемены происходят все время. Как только жизнь становится по-настоящему приятной, что-нибудь в ней обязательно меняется, — заметила она со вздохом.

— Продается старый дом Морганов в Глене, — сказал Гилберт без всякого повода.

— Вот как? — равнодушно отозвалась Аня.

— Да. Теперь, когда мистер Морган умер, миссис Морган хочет переехать к детям в Ванкувер. Я думаю, она продаст его довольно дешево — от большого дома в такой маленькой деревне, как Глен, трудно избавиться.

— Их дом стоит в таком красивом месте, так что она, вероятно, сумеет найти покупателя, — сказала Аня рассеянно, думая, о том, чем — мережкой или стебельчатым швом — украсить короткие платьица маленького Джема. Его предстояло перестать пеленать уже на следующей неделе, и Аня была готова плакать при мысли об этом.

— А что, если нам купить его? — предложил Гилберт спокойно.

Аня уронила свое шитье и в изумлении взглянула на него.

— Ты шутишь, Гилберт?

— Совершенно серьезно, дорогая.

— И оставить это прелестное место… наш Дом Мечты? — недоверчиво уточнила она. — О, Гилберт… это… это немыслимо!

— Выслушай меня терпеливо, дорогая. Я понимаю твои чувства и разделяю их. Но мы всегда знали, что рано или поздно нам придется переехать в другой дом.

— Да, но не так скоро, Гилберт, — пока еще не время.

— Нам, возможно, никогда больше не представится такой случай. Если мы не купим дом Морганов, купит кто-нибудь другой, а в Глене нет другого дома, который бы нам нравился, и ни одного по-настоящему хорошего участка для застройки. Этот маленький домик… он был и остается тем, чем никакой другой дом никогда не сможет стать для нас, я признаю это. Но ты же знаешь, что для доктора это слишком уж удаленное от деревни место. Мы чувствовали это неудобство, хотя и безропотно мирились с ним. К тому же нам уже сейчас едва хватает места, а через несколько лет, когда Джему понадобится своя комната, дом окажется слишком мал.

— Я знаю, знаю… — Анины глаза наполнились слезами. — Я знаю обо всем, что говорит не в его пользу, но я так люблю его… и здесь так красиво.

— Ты почувствуешь себя здесь очень одинокой, когда Лесли уедет… и капитана Джима больше нет с нами. Участок Морганов очень красив, и, я думаю, со временем мы полюбили бы его. Ты ведь всегда любовалась им, Аня.

— Да, но… но… это все так неожиданно, что у меня голова идет кругом. Десять минут назад у меня и в мыслях не было такого — покинуть это милое, дорогое место. Напротив, я думала о том, что нужно будет сделать здесь весной… что и где я посажу в саду… И если мы оставим этот дом, кто поселится здесь? Он действительно очень далеко от деревни, так что скорее всего его снимет какое-нибудь бедное, непрактичное, вечно переезжающее с места на место семейство… и все здесь придет в запустение… ах, все будет осквернено. Если бы такое произошло, это причинило бы мне ужасную боль.

— Я знаю. Но, моя девочка, мы не можем жертвовать нашими собственными интересами исходя из подобных соображений. Дом Морганов устраивает нас во всех существенных отношениях, и мы просто не можем позволить себе упустить такой шанс. Подумай о той большой лужайке, окруженной величественными старыми деревьями, и о великолепной роще берез и кленов за домом — двенадцать акров. Какое чудесное место для детских игр! Вдобавок там прекрасный плодовый сад. Ты всегда восхищалась окружающей его кирпичной стеной с дверцей в ней — ты говорила, что это так похоже на сад из какой-нибудь сказки. Да и вид на гавань и дюны с участка Морганов ничуть не хуже, чем отсюда.

— Оттуда не видно звезду маяка.

— Видно. Ты сможешь смотреть на нее из чердачного окна. Это еще одно преимущество того дома — ты же любишь большие чердаки.

— В саду нет ручья.

— Что ж, действительно нет, но зато есть ручей, бегущий через кленовую рощу к большому пруду. И сам пруд недалеко. Ты сможешь воображать, что у тебя снова есть свое собственное Озеро Сверкающих Вод.

— Хорошо, но пока не говори мне больше ничего о нем, Гилберт. Дай мне время подумать. Только… если мы решимся купить его, было бы лучше переехать и устроиться на новом месте до наступления зимы.

Гилберт вышел, и Аня дрожащими руками отложила в сторону короткие платьица Джема. Она уже не могла шить в тот день. С увлажнившимися глазами бродила она по своим скромным владениям, где была такой счастливой королевой. Дом Морганов действительно имел все достоинства, перечисленные Гилбертом. И место было красивое, и сам дом — достаточно старый, чтобы обладать величественностью, гармонией и традициями, и достаточно новый, чтобы быть удобным и современным. Аня всегда восхищалась им, но восхищение не любовь, а она так любила свой маленький Дом Мечты. Здесь она любила все: сад, за которым она ухаживала и за которым ухаживали так много женщин до нее… блеск и сверкание маленького ручья, шаловливо пробегающего через дальний уголок сада… калитку между скрипучими пихтами… старый, истертый порог из красного песчаника… гордые пирамидальные тополя… две крошечные старинные застекленные полочки над камином в гостиной… искривленные оконные рамы наверху… небольшая неровность лестничных ступенек… Да все это уже стало частью ее существа! Разве сможет она покинуть то, к чему так привыкла?

Этот маленький домик, освященный в былые времена любовью и радостью, оказался вновь освящен для нее ее собственными счастьем и горем. Здесь она провела свой медовый месяц; здесь крошечная беленькая Джойс прожила свой единственный, такой короткий день; здесь сладость материнства пришла вновь с появлением маленького Джема; здесь слышала она восхитительную музыку журчащего смеха ее малютки; здесь дорогие друзья сидели у ее камина. Радость и горе, рождение и смерть сделали священными стены этого маленького Дома Мечты. И теперь она должна покинуть его. Она знала это даже тогда, когда возражала против предложения Гилберта. Маленький домик стал тесен для них. Интересы Гилберта делали переезд необходимым. Его работу, хоть и успешную, очень затрудняло местоположение их дома. Аня сознавала, что конец их жизни в этом, так любимом его уголке неотвратимо приближается и что она должна мужественно смотреть в лицо фактам. Но как ныло ее сердце!

— Это совсем как вырвать что-то из моей жизни, — всхлипнула она. — Ах, если бы я могла надеяться, что вместо нас здесь поселятся какие-нибудь милые люди… или что он хотя бы останется незанятым… Уж это было бы лучше, чем отдать его на разграбление какой-нибудь орде, не знающей ничего ни о географии страны грез, ни об истории, что дала этому домику душу и индивидуальность. А если такое племя дикарей придет сюда, дом очень быстро разрушится — старые дома быстро ветшают, если за ними нет заботливого ухода. И они повыдергают цветы в моем саду… и оставят пирамидальные тополя встрепанными и нестрижеными… и изгородь будет похожа на рот, в котором не хватает половины зубов… и крыша протечет… и штукатурка осыпется… и они заткнут разбитые окна подушками и половиками… и все будет замызганное и затертое.

Анино воображение так ярко нарисовало грядущий упадок и разрушение ее дорогого маленького домика, что причинило ей жестокую боль, словно уже стало свершившимся фактом. Она села на пороге и долго горько плакала. Сюзан нашла ее там и с большой озабоченностью принялась расспрашивать о причине слез.

— Вы ведь не поссорились с доктором, миссис докторша, дорогая, нет? Но если и поссорились, не тревожьтесь. Для супружеских пар это дело вполне обычное. Так мне говорили, хотя, конечно, у меня самой нет по этой части никакого опыта. Он раскается, и вы вскоре сможете помириться.

— Нет, нет, Сюзан, мы не поссорились. Просто… Гилберт собирается купить дом Морганов, и нам придется переехать в Глен. А я этого не перенесу!

Сюзан отнюдь не разделяла Анины чувства. Ее очень даже обрадовала перспектива поселиться в Глене. Единственным основанием для неудобства своей должностью она считала то, что маленький домик так далеко от деревни.

— Да это будет замечательно, миссис докторша, дорогая! Дом Морганов — такой отличный, большой дом.

— Ненавижу большие дома, — всхлипнула Аня.

— О, вы не будете ненавидеть их к тому времени, когда у вас появится полдюжины деток, — заметила Сюзан спокойно. — А этот дом уже сейчас слишком мал для нас. У нас нет комнаты для гостей, с тех пор как миссис Мур здесь, и эта кладовая раздражает меня ужасно — самое неудобное помещение, в каком мне только доводилось работать. Куда ни повернешься — везде угол. И кроме того, мы так далеко от мира. Здесь, право же, нет ничего хорошего, кроме вида на море.

— Может быть, далеко от вашего мира, Сюзан, но не от моего, — возразила Аня со слабой улыбкой.

— Я не совсем понимаю вас, миссис докторша, дорогая, но, конечно, я не очень-то образованная. Но если доктор Блайт купит дом Морганов, он не прогадает, в этом можете не сомневаться. Там есть водопровод… и прекрасные кладовые и буфетные… а другого такого подвала на всем нашем острове не сыскать — так мне говорили. А наш подвал, миссис докторша, дорогая, вы сами знаете — не подвал, а одно расстройство.

— О, уйдите, Сюзан, уйдите! — в отчаянии воскликнула Аня. — Подвалы, кладовые, буфетные не делают дом родным. Почему вы не плачете с плачущими?[51]

— Ну, плакальщица из меня всегда была никудышняя, миссис докторша, дорогая. Я обычно стараюсь подбодрить людей, вместо того чтобы плакать с ними.

Лесли была единственной, понимавшей Аню. Она тоже долго плакала, после того как услышала новость. Затем обе они осушили слезы и взялись за работу — нужно было подготовиться к переезду.

— Раз уж мы должны уехать, уедем как можно скорее, чтобы все это было уже позади, — сказала бедная Аня с горькой покорностью судьбе.

Аня и Лесли еще раз прослезились на следующей неделе, когда нарядили маленького Джима в его первое короткое платьице. Аня переживала это как трагедию до самого вечера, когда в длинной ночной рубашечке перед ней вновь предстал ее прежний дорогой малютка.

— А потом будут короткие штанишки… а потом брюки… и не успеешь оглянуться, как он станет взрослым, — вздохнула она.

— Ну, вы же не хотели бы, чтобы он всегда оставался младенцем, миссис докторша, дорогая, правда? — сказала Сюзан. — Благослови Господь его невинное сердечко! До чего ж он мил в этом коротеньком платьице, из-под которого видны его дорогие ножки! И подумайте о том, что глажки меньше, миссис докторша, дорогая.

— Аня, я только что получила письмо от Оуэна, — сказала Лесли, входя в комнату с веселым, оживленным лицом. — Ах! Такие хорошие новости! Он пишет, что собирается купить этот дом у церковных попечителей и сохранить его, чтобы проводить здесь каждое лето! Аня, ты не рада?

— О, Лесли! «Рада» — это слишком слабо сказано!.. Даже не верится, что это правда. Мне будет не так тяжело теперь, когда я знаю, что этот милый домик не осквернит никакое племя вандалов и что он не будет ветшать и разрушаться. Ах, это замечательно! Замечательно!

И вот солнечным октябрьским утром Аня проснулась, чтобы осознать, что она в последний раз спала под крышей своего маленького домика. Но не было времени на то, чтобы предаваться печали. Все работали не покладая рук, и, когда наступил вечер, дом был пуст и гол. Аня и Гилберт задержались, чтобы проститься с ним. Лесли, Сюзан и маленький Джем уехали в Глен с последней телегой вещей.

Закатный свет струился в гостиную через окна без занавесок.

— Мы были очень счастливы здесь, не правда ли, дорогая? — сказал Гилберт с глубоким чувством.

Аню душили слезы, она не могла говорить. Она уходит, но старый дом по-прежнему будет стоять, глядя на море своими причудливыми окошками. И старый берег будет полон прежнего очарования, и ветер будет по-прежнему маняще насвистывать над серебряными дюнами, и волны все так же будут звать к себе в окруженные красными утесами бухты…

— Но нас здесь не будет, — сказала Аня сквозь слезы.

Она вышла за дверь, закрыла ее и заперла на ключ. Гилберт ждал ее и улыбался. На севере вспыхивала звезда маяка. Маленький сад, где еще не отцвели одни только бархатцы, одевался вечерними тенями.

Аня опустилась на колени и поцеловала истертый старый порог, который впервые переступила новобрачной.

— Прощай, дорогой маленький Дом Мечты, — сказала она.

Конец формы

 





Последнее изменение этой страницы: 2016-12-16; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.219.31.204 (0.021 с.)