ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Мисс Корнелия обсуждает новости



— И вы хотите сказать мне, Аня, душенька, что Дик Мур оказался вовсе не Диком Муром, а кем-то другим? Именно за этим вы звонили мне сегодня по телефону?

— Да, мисс Корнелия. Это так удивительно, не правда ли?

— Это… это… именно то, чего можно ожидать от мужчины, — растерянно пробормотала мисс Корнелия, дрожащими пальцами снимая шляпу. Впервые в жизни мисс Корнелия была явно потрясена. — Похоже, я не в состоянии осознать это, — сказала она. — Я слышала, что вы сказали… и я верю вам, но я не могу взять в толк… Дик Мур мертв… он был мертв все эти годы… и Лесли свободна?

— Да. Истина сделала ее свободной. Гилберт был прав, когда говорил, что этот стих самый замечательный в Библии.

— Расскажите мне все, Аня, душенька. С тех пор как вы позвонили мне, у меня мысли мешаются. Никогда еще Корнелия Брайент не была так ошеломлена!

— Тут и рассказывать-то почти нечего. Письмо Лесли было довольно коротким. Она не вдавалась в подробности. К этому человеку — Джорджу Муру — вернулась память, и он знает, кто он такой. Он говорит, что Дик заболел на Кубе желтой лихорадкой и судно, на котором он приплыл туда, было вынуждено уйти в обратный рейс без него. Джордж остался, чтобы ухаживать за ним. Но Дик вскоре умер. Джордж не стал писать Лесли, так как намеревался сразу же отправиться на родину и сказать ей о случившемся при встрече.

— Почему же он этого не сделал?

— Я полагаю, что ему помешал тот несчастный случай, в результате которого он получил травму головы. Гилберт говорит, что Джордж Мур скорее всего ничего не помнит ни о самом этом происшествии, ни о том, что привело к нему, и, возможно, так никогда и не вспомнит. Но, по всей вероятности, это случилось вскоре после смерти Дика. Возможно, мы узнаем дополнительные подробности, когда Лесли пришлет следующее письмо.

— Пишет ли она о том, что собирается делать? Когда она вернется домой?

— Она говорит, что останется с Джорджем Муром, пока он не выйдет из больницы. Она написала его родным в Новую Шотландию. Судя по всему, единственная близкая родственница Джорджа — его сестра; она замужем и намного старше его. Она была жива, когда Джордж в последний раз ушел в плавание, но разумеется, мы не знаем, что могло случиться за прошедшие годы… Вы когда-нибудь видели Джорджа Мура, мисс Корнелия?

Да. Теперь я все припоминаю… Джордж гостил здесь у своего дяди Эбнера восемнадцать лет назад, когда ему и Дику было около семнадцати. Они двоюродные и по материнской и по отцовской линии. Их отцы — родные братья, а матери — сестры-близнецы, так что Дик и Джордж были ужасно похожи. Конечно, — добавила мисс Корнелия пренебрежительно, — это не было то необыкновенное сходство, о котором можно прочесть в романах, когда два человека так похожи, что каждый из них может выдавать себя за другого и даже самые близкие люди не могут разобраться, кто есть кто. В те дни любой человек мог довольно легко определить, кто из них Джордж, а кто Дик, если они были вдвоем и неподалеку. Когда же вы видели только одного из них да еще и на расстоянии, сказать, кто это, было уже не так просто. Много раз, пользуясь своим сходством, они обманывали людей и думали, что это очень забавно, — два бездельника! Джордж был немного выше и гораздо более плотного телосложения, чем Дик… хотя толстяком я бы ни одного из них не назвала — оба были скорее худощавы. Все замечали, что лицо у Джорджа бледнее, а волосы чуточку темнее, чем у Дика. Но в чертах лица было разительное сходство, и к тому же оба унаследовали эту странную особенность: один глаз — голубой, другой — светло-карий. Во всех остальных отношениях юноши не особенно походили друг на друга. Джордж был славным малым, хоть и горазд на проделки. Поговаривали, правда, что он уже тогда любил иногда пропустить стаканчик вина, но всем он нравился больше, чем Дик. Он провел здесь около месяца. Лесли ни разу не видела его; ей было тогда лет восемь или девять, и, как я теперь припоминаю, всю ту зиму она провела на другой стороне гавани у своей бабушки, миссис Уэст. И капитан Джим отсутствовал — это была как раз та самая зима, когда его корабль потерпел крушение на Магдаленах. Не думаю, что ему или Лесли вообще доводилось слышать о кузене Дика, живущем в Новой Шотландии и очень похожем на самого Дика. Никто и не вспомнил об этом кузене, когда капитан Джим привез Дика… вернее, Джорджа… домой. Конечно, мы все нашли, что Дик заметно изменился — он стал таким толстым и неповоротливым. Но мы приписали это тому, что случилось с ним, и, без сомнения, причина заключалась именно в этом, поскольку, как я уже упоминала, Джордж раньше тоже не был толстым. И не существовало никакой иной возможности узнать правду, ведь этот человек начисто лишился рассудка. На мой взгляд, ничуть неудивительно, что мы обманулись… Но в целом это совершенно поразительно. Лесли потратила лучшие годы своей жизни на уход за человеком, который не имел никакого права рассчитывать на нее! Ох, пропади они пропадом, эти мужчины! Что бы они ни делали, это всегда что-нибудь не то, что нужно. И кем бы они ни были, это всегда кто-нибудь, кем им не следует быть. Они вечно выводят меня из терпения!

— Гилберт и капитан Джим — мужчины, и именно благодаря им правда наконец открылась, — возразила ей Аня.

— Что ж, я признаю это, — с неохотой уступила мисс Корнелия. — Я сожалею, что так нападала на доктора. Это первый случай в моей жизни, когда мне стыдно за то, что наговорила мужчине. Не знаю, впрочем, скажу ли я ему об этом. Вероятно, ему придется просто принять это как нечто само собой разумеющееся… Право же, Аня, душенька, истинное благо, что Бог отвечает не на все наши молитвы. Все это время я усерднейше молилась о том, чтобы операция не привела к излечению Дика. Разумеется, я не просила об этом так уж откровенно. Но эта мысль присутствовала в моем уме, и я не сомневаюсь, что Господь знал о ней.

— Он ответил на истинный смысл вашей молитвы. Ведь вы желали лишь того, чтобы Лесли не стало еще тяжелее. Боюсь, в глубине души я тоже очень надеялась на то, что операция не будет успешной, и теперь меня мучит благотворный стыд.

— А как, судя по ее письму, сама Лесли принимает то, что произошло?

— Она пишет как совершенно ошеломленный человек. Я думаю, что, как и мы, она с трудом осознает случившееся. Она говорит: «Ты знаешь, Аня, все это кажется мне каким-то странным сном». Это единственное место в ее письме, где она упоминает о себе.

— Бедная девочка! Я полагаю, что когда с заключенного сбиты кандалы, у него какое-то время сохраняется чувство растерянности и неприкаянности… Аня, душенька, у меня все вертится в голове одна мысль: как насчет Оуэна Форда? Мы обе знаем, что Лесли была неравнодушна к нему. Вам когда-нибудь приходило в голову, что он, возможно, тоже неравнодушен к ней?

— Да… приходило… один раз, — призналась Аня, чувствуя, что имеет право сказать так.

— Хм, у меня не было оснований думать, что он питает к ней какие-то нежные чувства, но теперь мне кажется, что это скорее всего так. Видит Бог, Аня, душенька, я не сваха и считаю ниже своего достоинства заниматься чем-нибудь в этом роде. Но если бы я была на вашем месте и писала письмо этому Форду, я бы просто упомянула — так, вскользь — о том, что произошло. Вот что сделала бы я.

Конечно же я упомяну об этом, когда буду писать ему, — сказала Аня немного сухо. Почему-то ей не хотелось обсуждать этот вопрос с мисс Корнелией. И все же ей пришлось признать, что та же самая мысль смутно мелькала в ее уме с тех самых пор, как она услышала об обретенной Лесли свободе. Но она боялась, что осквернит эту мысль, если выразит ее в просто и небрежно сказанных словах.

— Разумеется, нет нужды особенно спешить, душенька. Но Дик Мур вот уже тринадцать лет как мертв, и Лесли зря потратила на него значительную часть своей жизни… Мы просто посмотрим, что из этого выйдет. Что же до этого Джорджа Мура, который — чего же еще ожидать от мужчины? — взял и вернулся к жизни, когда все думали, что его давно нет на свете, мне его очень жаль. Боюсь, ему будет никак не приспособиться к его новому положению.

— Он еще молодой мужчина, и если выздоровеет полностью, что кажется вполне вероятным, то сможет найти свое место в жизни. Бедный человек! Он, должно быть, чувствует себя очень странно. Я полагаю, все годы, проведенные им здесь, не существуют в его памяти.

Глава 33

Лесли возвращается

Две недели спустя Лесли Мур вернулась одна в старый дом, где провела так много тоскливых лет. В тихие июньские сумерки она прошла по полям к Аниному домику и неожиданно, словно призрак, появилась перед своей подругой в благоухающем саду.

— Лесли! — в изумлении воскликнула Аня. — Откуда ты? Мы и не знали, что ты приезжаешь. Почему ты не написала? Мы встретили бы тебя.

— Почему-то я не могла писать. Это казалось таким бесполезным делом — пытаться объяснить что-то при помощи пера и чернил. тому же мне хотелось вернуться тихо и незаметно.

Аня обняла Лесли и поцеловала ее. Лесли ответила горячим поцелуем. Она казалась бледной и усталой. Легкий вздох вырвался из ее груди, когда она опустилась на траву возле большой клумбы желтых нарциссов, блестевших, словно золотистые звезды в тусклом, серебристом свете сумерек.

— Ты вернулась одна?

— Да. Сестра Джорджа Мура приехала в Монреаль и увезла его к себе. Бедняга! Ему было грустно расставаться со мной — хотя сначала, когда память только вернулась к нему, я была для него посторонним человеком. Он потянулся ко мне в те первые, такие тягостные для него дни, когда пытался осознать, что смерть Дика не была событием вчерашнего дня, как это ему представлялось. Все это было очень тяжело для него. Я помогала ему, чем могла. Когда приехала его сестра, ему стало легче, так как ему казалось, что прошло всего лишь несколько дней с того момента, как он видел ее в последний раз. К счастью, она не очень изменилась за прошедшие годы, и это обстоятельство тоже очень помогло ему.

— Ах, Лесли, все это так странно и удивительно. Я думаю, никто из нас еще не осознал по-настоящему, что произошло.

Я не осознала. Когда час назад я вошла в свой дом, у меня было такое чувство, что это должно быть, сон… что Дик с его ребяческой улыбкой где-то здесь, как это было столько лет. Ах, Аня, я, кажется, до сих пор в каком-то оцепенении — ни радости, ни грусти… ни чего-либо еще. У меня такое ощущение, словно что-то было внезапно вырвано из моей жизни и оставило после себя ужасную пустоту. Я чувствую себя так, будто я не могу быть собой… будто я превратилась в кого-то другого и не могу к этому привыкнуть. Отсюда эта ужасная тоска одиночества, растерянность и беспомощность… Так приятно снова видеть тебя — ты как якорь для моей гонимой бурями души. Аня, я так боюсь всего — и сплетен, и удивленных взглядов, и расспросов. Когда я думаю об этом, мне хочется, чтобы можно было вообще не возвращаться домой. Доктор Дейв случайно оказался на станции, когда я сошла с поезда, — он-то и привез меня домой. Бедный старик! У него очень тяжело на душе, поскольку это он сказал мне когда-то, что Дику ничем нельзя помочь. «Я действительно так думал, Лесли, — сказал он мне сегодня. — Но мне следовало посоветовать вам не полагаться только на мое мнение. Я должен был направить вас к специалисту. Если бы я поступил так, в вашей жизни не было бы стольких печальных лет, а в жизни бедного Джорджа Мура — стольких потерянных зря. Я сурово упрекаю себя за это, Лесли». Я сказала ему, чтобы он не расстраивался, — он поступил так, как считал правильным. Он всегда был так добр ко мне. Мне было тяжело видеть, как он сокрушается.

— А Дик… Джордж, я хочу сказать? Его память полностью вернулась к нему?

— Почти. Конечно, есть еще очень много мелких подробностей, которых он пока не в состоянии вспомнить, но он вспоминает все больше и больше их с каждым днем. Вечером после похорон Дика он решил немного прогуляться. У него были с собой деньги Дика и его часы; он собирался привезти их мне вместе с моим последним письмом. Он признает, что пошел в таверну, где любят бывать моряки… и помнит, как пил… а больше ничего. Я никогда не забуду ту минуту, когда он вспомнил свое имя. Я видела, что он смотрит на меня с осмысленным, но озадаченным выражением лица, и спросила: «Ты узнаешь меня, Дик?» А он ответил: «Я никогда не видел вас прежде. Кто вы? И меня зовут совсем не Дик. Я Джордж Мур, а Дик умер вчера от желтой лихорадки! Где я? Что со мной случилось?» Я… я лишилась чувств. И с тех пор мне кажется, будто я во сне.

— Ты скоро приспособишься к новому положению вещей, Лесли. Ты молода — у тебя еще вся жизнь впереди. Тебя ждет еще много прекрасных, счастливых лет.

Возможно, что спустя какое-то время я буду в состоянии смотреть на все это именно так. Но сейчас я слишком утомлена и слишком равнодушна ко всему, чтобы думать о будущем. Я… я… Аня, мне одиноко. Мне не хватает Дика. Разве это не странно? Оказывается, я по-настоящему любила бедного Дика-Джорджа, мне следовало бы сказать — любила так, как любила бы беспомощного ребенка, который во всем зависит от меня. Я никогда не призналась бы в этом… я стыдилась своих чувств… стыдилась потому, что так сильно ненавидела и презирала Дика в дни нашей прежней совместной жизни. Когда мне сказали, что капитан Джим везет его домой, я ожидала, что мои ненависть и презрение сохранятся. Однако после его приезда у меня никогда не возникало подобных чувств. С того времени, как его привезли домой, в моем сердце была только жалость — жалость, мучившая и терзавшая меня. Тогда я видела причину этого в том, что после несчастного случая он так изменился и стал совсем беспомощным. Но теперь мне кажется, это произошло потому, что на самом деле передо мной был другой человек. Карло знал это, Аня… да, теперь я понимаю, что Карло знал это. Я всегда думала: как странно, что Карло не узнал Дика. Собаки, как правило, такие верные животные. Но Карло знал, что это не его хозяин, хотя никто из нас остальных ни о чем не догадывался… Понимаешь, я никогда раньше не видела Джорджа Мура, хотя теперь я припоминаю, как однажды Дик заметил вскользь, что в Новой Шотландии у него есть двоюродный брат, с которым они похожи как близнецы. Но это быстро улетучилось из моей памяти, да и в любом случае я никогда не подумала бы, что существование такого родственника может иметь какое-то значение. Мне и в голову не приходило сомневаться в том, что с Кубы привезли именно Дика. Любая перемена в нем казалась мне просто следствием случившегося с ним несчастья… Ах, тот апрельский вечер, когда Гилберт сказал мне, что, по его мнению, Дика можно вылечить, — мне никогда не удастся забыть его! Мне казалось, что когда-то меня бросили в ужасную клетку, где подвергали пытке, но затем дверь приоткрылась и я смогла выбраться наружу. Я все еще была прикована к ней цепью, но уже была не в ней. И в тот вечер я почувствовала, как чья-то безжалостная рука тянет меня обратно в клетку, чтобы подвергнуть пытке, даже еще более страшной, чем прежде. Я ни в чем не винила Гилберта. Я чувствовала, что он прав. И он был очень доброжелателен: он сказал, что если ввиду больших расходов и неуверенности в исходе лечения я приму решение не делать операцию, он ничуть не осудит меня. Но я знала, как мне следует поступить… знала и не могла на это решиться. Всю ночь я ходила взад и вперед по комнате как безумная, стараясь заставить себя взглянуть в лицо долгу… и не могла… думала, что не могу. И когда настало утро, я стиснула зубы и решила, что оставлю все, как есть. Безнравственное решение, я знаю. И если бы я до конца придерживалась его, это было бы самым справедливым наказанием мне за мою испорченность. Я держалась этого решения весь день. В тот вечер мне понадобилось сходить в деревню за покупками. Это был один из спокойных дней — Дик казался тихим и сонным, так что я не побоялась оставить его одного. Я немного задержалась, так что Дик соскучился обо мне — ему было одиноко. И когда я вернулась домой, он бросился мне навстречу, как ребенок, с такой довольной улыбкой. Почему-то, Аня, в ту же минуту я сдалась — этой улыбки на его бедном, бессмысленном лице я просто не могла вынести. Я чувствовала себя так, словно хочу отказать ребенку в возможности вырасти и развиться. Я знала, что должна дать ему шанс, и неважно, к каким последствиям это может привести. Тогда я пошла к Гилберту и сказала ему, что согласна. Аня, ты, должно быть, думала все эти недели до моего отъезда в Монреаль, что я полна враждебных чувств. Я совсем не хотела этого… но я не могла думать ни о чем, кроме того, что мне предстояло, и потому все вокруг казалось призрачным и нереальным.

— Я знаю… я понимаю, Лесли. Но теперь все позади: цепь разорвана и никакой клетки нет.

— Клетки нет, — повторила Лесли чуть рассеянно, перебирая тонкими смуглыми пальцами травинки возле клумбы. — Но… кажется, что нет и ничего другого. Ты… ты помнишь, что я говорила тебе о моем безрассудстве в тот вечер на песчаной косе? Я нахожу, что человек не может быстро покончить со своим безрассудством. Иногда я думаю, что есть люди, которые остаются безрассудными навсегда. А быть дурой — такого рода — почти так же тяжело, как быть… собакой на цепи.

— Ты почувствуешь себя совсем по-другому, когда усталость и растерянность пройдут, — сказала Аня. Зная нечто такое, что не было известно Лесли, она не считала необходимым тратить зря слова сочувствия.

Лесли положила свою прелестную золотистую головку на Анино колено.

— Так или иначе, а у меня есть ты, — сказала она. — Жизнь не может быть совсем пустой, если рядом такая подруга. Аня, погладь меня по головке… словно я маленькая девочка. Побудь немного «моей мамой»… и, пока мой упрямый язык немного развязался, позволь мне сказать тебе, что ты и твоя дружба значили для меня с того вечера, когда я впервые встретила тебя в бухте на скалистом берегу.

Глава 34





Последнее изменение этой страницы: 2016-12-16; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.219.31.204 (0.012 с.)