ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Первая невеста в Зеленых Мезонинах



Утром в день свадьбы Аня проснулась и увидела, что мерцающий солнечный свет льется в окно маленькой комнатки в мезонине и резвый сентябрьский ветерок весело играет с занавесками.

«Я так рада, что солнышко посветит на меня», — подумала она, чувствуя себя совершенно счастливой.

Ей вспомнилось то утро, когда она впервые проснулась в этой комнатке, — тогда солнечный свет пробирался к ее постели сквозь пушистое белое облако цветущей Снежной Королевы. То пробуждение не было счастливым, ведь оно возвращало ее к горькому разочарованию предыдущего вечера… Но с тех пор эту маленькую комнатку освятили и сделали такой дорогой Аниному сердцу прекрасные годы детских мечтаний и девичьих грез. Сюда она весело возвращалась после каждого недолгого отсутствия, у этого окна она стояла на коленях в ночь горькой муки, когда думала, что Гилберт умирает, и у него же с невыразимой радостью в душе сидела она в вечер своей помолвки. Много счастливых и не так уж много горестных бдений прошло в этих стенах, а сегодня она должна покинуть их навсегда. Пятнадцатилетняя Дора станет ее наследницей и поселится здесь. Но Аня и не хотела, чтобы было иначе; с маленькой комнаткой в мезонине были связаны священные воспоминания детства и юности — дорогого прошлого, последнюю страницу которого предстояло перевернуть сегодня, прежде чем откроется новая глава — глава замужества.

То утро в Зеленых Мезонинах проходило в радостных хлопотах. Диана приехала пораньше, чтобы помочь, а привезенных ею маленького Фреда и маленькую Анну Корделию тут же увели в сад Дора и Дэви.

— Только смотрите, чтобы маленькая Анна Корделия не испачкала платьице, — обеспокоенно предупредила Диана.

— Можешь без опасений доверить ее Доре, — сказала Марилла. — Эта девочка разумнее и осмотрительнее большинства известных мне матерей. В некоторых отношениях она просто чудо. Не то что другая, безалаберная, которую я растила.

И, оторвав взгляд от салата-оливье, который готовила, Марилла улыбнулась Ане. Можно было даже заподозрить, что «безалаберная» ей все же нравится больше.

— Дэви и Дора — славные дети, — сказала миссис Линд, предварительно убедившись, что близнецы ее не слышат. — Дора такая женственная и хозяйственная, а Дэви превращается в очень толкового парня. Он уже не прежний ужасный озорник.

— Я никогда не была в таком смятении, как в те первые полгода, которые он провел здесь, — призналась Марилла. — Ну а потом я, вероятно, просто привыкла к нему. В последнее время он очень интересуется земледелием — хочет, чтобы я позволила ему в будущем году заняться нашей фермой. Возможно, я так и поступлю, поскольку мистер Барри хотел бы в скором будущем отказаться от аренды нашей земли и нам все равно придется устраиваться как-то по-новому.

— Замечательная погода сегодня, — сказала Диана, закрывая огромным передником свой шелковый наряд. — Более прелестного дня для свадьбы не могло бы быть, даже если бы ты, Аня, заказывала его по каталогу Итонз.

— Слишком уж много денег уплывает с нашего острова в этот самый Итонз, — раздраженно заявила миссис Линд. Она была самой решительной противницей спрутоподобных универсальных магазинов и никогда не упускала случая заявить о своих взглядах во всеуслышание. — А что до этих каталогов, так они теперь Библия авонлейских девушек, вот что я вам скажу. Каждая из них по воскресеньям часами сидит над таким вот каталогом, вместо того чтобы изучать Священное Писание.

— Ими очень удобно занимать детей, — сказала Диана. — Фред и маленькая Аня могут часами рассматривать картинки…

Я занимала десять детей без помощи каталога Итонз, — суровым тоном заявила миссис Линд.

— Ну, полно вам, не ссорьтесь из-за каталога Итонз, — весело сказала Аня. — Вы же знаете, это величайший день в моей жизни. И я так счастлива, что хочу, чтобы все остальные тоже были счастливы.

— Надеюсь, детка, твое счастье продлится долго, — вздохнула миссис Линд. Она действительно надеялась на это и верила, что так и будет, но боялась, что слишком откровенно похваляться своим счастьем — значит бросать Провидению нечто вроде вызова. Аню, ради ее же собственного блага, следовало немного отрезвить.

Но все равно по старым, покрытым домотканым ковром ступеням спустилась в тот сентябрьский полдень счастливая и красивая невеста — первая невеста в Зеленых Мезонинах, стройная, с сияющими глазами, в дымке девичьей вуали, с охапкой роз в руках. Гилберт, ожидавший ее в передней первого этажа, смотрел вверх на нее полными обожания и восторга глазами. Наконец он мог назвать ее своей, эту так давно любимую им Аню, сердце которой он завоевал после долгих лет терпеливого ожидания. Это к нему она шла. Достоин ли он своей невесты? Сможет ли он сделать ее такой счастливой, как надеется? Что, если он не оправдает ее ожиданий… если он окажется не на высоте требований, предъявляемых ею к мужчине?.. Но она протянула ему руку, их глаза встретились, и все сомнения унеслись прочь — их сменила радостная уверенность. Они принадлежат друг другу, и что бы ни сулила им жизнь, она никогда не сможет изменить это.

Они поженились в лучах солнечного света, в старом саду, окруженные давно знакомыми, любящими лицами добрых друзей. Мистер Аллан обвенчал их, а его преподобие Джо произнес то, что миссис Линд позднее провозгласила «самой красивой свадебной молитвой», какую она только слышала в своей жизни. Птицы не так уж часто поют в сентябре, но одна из них, сидя на какой-то скрытой от взоров ветке, выводила чарующе сладкую мелодию, пока Гилберт и Аня произносили свои бессмертные обеты. Аня слушала ее и трепетала от радости, а Гилберт удивлялся лишь тому, что все птицы на свете не разразились ликующей песнью. Пол слышал ее и потом написал о ней лирическое стихотворение, одно из тех, которыми больше всего восхищались читатели его первого томика стихов. А Шарлотта Четвертая испытывала блаженную уверенность в том, что это добрый знак для ее обожаемой мисс Ширли. Птица пела, пока церемония не кончилась, а затем завершила свою песнь безумной и радостной трелью. Никогда этот старый, окруженный садами серо-зеленый дом не знал более счастливого, более веселого полудня. Все старые шутки, звучавшие на свадьбах, вероятно со времен Эдема, были востребованы и казались такими свежими, остроумными и забавными, как если бы никогда еще не произносились. Смех и радость царили весь день, а когда Аня и Гилберт уезжали, чтобы успеть на поезд, отходящий из Кармоди — на станцию их вез Пол — у близнецов уже были наготове рис и старые туфли, в бросании которых также приняли участие доблестные Шарлотта Четвертая и мистер Харрисон. Марилла стояла у ворот и следила, как удаляющийся экипаж катит по окаймленной золотарником длинной дорожке. Аня обернулась, чтобы в последний раз помахать рукой на прощание. Она уехала — Зеленые Мезонины больше не были ее домом; лицо Мариллы казалось очень серым и старым, когда она обернулась к дому, который Аня четырнадцать лет, даже во время своего отсутствия, наполняла светом и жизнью.

Но Диана со своими малышами, обитатели Приюта Эха и супруги Аллан остались, чтобы помочь двум старым женщинам пережить одиночество этого первого вечера. И они сумели приятно провести время за тихим ужином, беседуя обо всех подробностях прошедшего дня… Они все еще сидели за столом, когда Аня и Гилберт вышли из поезда в Глене св. Марии.

Глава 5

Дорога домой

На станции в Глене новобрачных ожидала бричка, присланная доктором Дэвидом Блайтом. Пригнавший ее к поезду сорванец, понимающе улыбнувшись, тут же куда-то ускользнул, оставив их наедине — наслаждаться поездкой в сиянии погожего вечера.

В Аниной памяти навсегда запечатлелся восхитительный вид, открывшийся им, когда они миновали возвышающийся за деревней холм. Их новый дом еще не был виден, но перед ними, как большое, блестящее зеркало, отсвечивающее розовым и серебряным, лежала гавань Четырех Ветров. Далеко внизу Аня видела вход в гавань — гряда песчаных дюн с одной стороны и мрачный, высокий и крутой утес из красного песчаника — с другой. За дюнами в отблесках вечерней зари дремало море, спокойное и суровое. Маленькая рыбачья деревня, приютившаяся там, где песчаные дюны смыкались с берегом, выглядела в легком тумане, как огромный опал. Небо казалось украшенной драгоценностями чашей, из которой лился вечерний сумрак; воздух бодрил неотразимым острым запахом прибоя; и весь пейзаж был проникнут утонченной прелестью вечернего моря. Несколько парусников дрейфовало вдоль темнеющих, одетых елями берегов. На колокольне маленькой белой церкви, расположенной на дальнем берегу, звонил колокол; нежный и сонный, этот сладкий колокольный звон плыл над водой, сливаясь со стоном моря. Огромный вращающийся маяк на утесе у входа в гавань вспыхивал теплым, золотистым светом на фоне ясного северного неба, словно дрожащая, трепещущая звезда доброй надежды… Вдали, параллельно горизонту, тянулась извилистая серая лента дыма — там проходил пароход.

— Красота, какая красота! — прошептала Аня. — Я полюблю эту гавань, Гилберт. А где наш дом?

— Его не видно отсюда — вон та березовая роща возле маленькой бухты скрывает его от глаз. Он примерно в двух милях от Глена, и еще миля отделяет его от маяка. У нас будет не так уж много соседей. Возле нас только один дом, и я не знаю, кто там живет. Ты не боишься, что тебе будет одиноко, когда я буду уезжать к пациентам?

— Нет. Маяк и этот восхитительный пейзаж составят мне компанию… А кто живет вон в том доме?

— Не знаю. Если судить по его виду, не похоже, чтобы его — обитатели могли оказаться — в строгом смысле слова — родственными душами. Как ты думаешь, Аня?

Дом представлял собой большое, солидное строение, выкрашенное в такой ярко-зеленый цвет, что по сравнению с ним пейзаж казался блеклым. За домом располагался сад, а перед парадной дверью прекрасно ухоженный газон, но почему-то все вместе производило впечатление какой-то скудости и наготы. Возможно, причина крылась именно в чистоте и опрятности: и дом, и амбары, и сад, и огород, и газон, и ведущая к дому дорожка — все было в абсолютно безупречном порядке.

— Сомнительно, чтобы кто-либо, в чьем вкусе такая краска, мог оказаться очень родственной душой, — согласилась Аня, — если только это не результат досадного происшествия — как наш синий клуб. Во всяком случае, я уверена, что детей там нет. Он аккуратнее даже, чем дом девиц Копп на дороге Тори, а я никак не предполагала, что такое возможно.

Ни души не встретилось им на влажной, красной дороге, вьющейся вдоль берега гавани. Но когда они подъехали к березовой роще, скрывавшей от глаз их дом, Аня увидела девушку, которая гнала стадо снежно-белых гусей вдоль хребта бархатно-зеленого холма, протянувшегося справа от дороги. В просветы между стволами громадных пихт, разбросанных вдоль хребта, можно было мельком видеть проблески золотистых дюн, полоски желтых, еще не сжатых полей и лоскутки голубого моря. У девушки, высокой, в бледно-голубом ситцевом платье, была упругая походка, и держалась она очень прямо. Она и ее гуси вышли из калитки у подножия холма как раз в ту минуту, когда Аня и Гилберт проезжали мимо. Положив руку на задвижку калитки, девушка пристально смотрела на них с выражением, которое едва ли говорило о настоящем интересе к их особам, но и не было столь равнодушным, чтобы свидетельствовать о заурядном праздном любопытстве. На какой-то миг Ане даже показалось, что был в этом выражении неясный намек на враждебность. Но изумление у Ани вызвала красота девушки — красота столь явная, что она обязательно привлекла бы внимание в любых обстоятельствах. Девушка была без шляпы, и тяжелые, блестящие, цвета спелой пшеницы косы лежали короной вокруг ее головы; голубые глаза сияли как звезды; фигура, даже в простом ситцевом платье, поражала величественностью, а губы казались не менее яркими, чем букет кроваво-красных маков, приколотый к ее поясу.

— Гилберт, кто эта девушка, мимо которой мы только что проехали? — спросила Аня, понизив голос.

— Я не заметил никакой девушки, — сказал Гилберт, которого в этот момент не интересовал никто, кроме его собственной молодой жены.

— Она стояла у калитки, справа от дороги… нет-нет, не оглядывайся. Она провожает нас взглядом. В жизни не видела такого красивого лица!

— Не припомню, чтобы я видел каких-нибудь красавиц, пока был здесь. В Глене есть несколько хорошеньких девушек, но вряд ли их можно назвать по-настоящему красивыми.

— Эта девушка — настоящая красавица. Ты, вероятно, не встречал ее, иначе она запомнилась бы тебе. Никто не смог бы забыть ее. Такое лицо я видела лишь на картинках. А ее волосы! При взгляде на них мне пришли на память выражения Браунинга[9] — «златые верви» и «чудо-змеи».

— Вероятно, какая-нибудь приезжая… скорее всего одна из отдыхающих — они живут вон в той большой летней гостинице за гаванью.

— На ней был белый передник, и она гнала гусей.

— Ну, она могла делать это просто для развлечения… Смотри, Аня, вон наш домик.

Аня взглянула и на время забыла девушку с прекрасными, но полными неприязни глазами. Первое впечатление от «нашего домика» стало наслаждением для взора и души — он выглядел как большая кремовая ракушка, выброшенная волнами на берег гавани. Вдоль ведущей к дому дорожки стояли два ряда высоких пирамидальных тополей, величественные фиолетовые силуэты которых четко вырисовывались на фоне неба. За домом и садом, укрывая их от тяжелого дыхания морских ветров, тянулся окутанный дымкой еловый лес. Как любой лес, он, казалось, скрывал в своих укромных уголках удивительные тайны, прелесть которых откроется лишь тому, кто забредет в самую чащу и будет терпеливо искать. Темно-зеленые лапы елей свято хранят эти тайны от любопытных и равнодушных глаз.

Ночные ветры начинали свои дикие пляски за грядой песчаных дюн, а рыбачья деревушка на противоположном берегу гавани уже сверкала бриллиантами огоньков, когда Аня и Гилберт ехали по дорожке между двумя рядами тополей. Дверь маленького домика открылась, и в сумраке затрепетал теплый свет камина. Гилберт снял Аню с брички и повел в сад через калитку, висевшую между двумя, начинающими по-осеннему рыжеть пихтами, а затем по аккуратной красной дорожке к широкой каменной ступени, освещенной отблесками пламени.

— Добро пожаловать домой, — шепнул он, и рука об руку они перешагнули порог своего Дома Мечты.

 

Глава 6

 

Капитан Джим

 

Доктор Дейв и старая докторша пришли в маленький домик встречать молодоженов. Доктор Дейв оказался высоким, веселым и добродушным стариком с белыми бакенбардами, а его жена нарядной розовощекой маленькой особой с серебряными волосами, которая приняла Аню с распростертыми объятиями — в прямом и переносном смысле.

— Я так рада вас видеть, дорогая! Вы, должно быть, ужасно устали. У нас тут для вас легкий ужин, а капитан Джим принес вам форели. Капитан Джим… где же вы? Он, наверное, пошел выпрячь лошадь. Пойдемте наверх — там разденетесь.

Следуя за старой докторшей по лестнице, Аня смотрела на все вокруг сияющими и внимательными глазами. Ей очень нравилось, как выглядит ее новое жилище. Здесь была уютная атмосфера Зеленых Мезонинов и даже что-то от ее собственных давних традиций.

— Мне кажется, что я нашла бы в мисс Элизабет Рассел родственную душу, — пробормотала она, оставшись одна в своей комнате. Здесь было два окна; одно из них, слуховое, выходило на гавань, гряду песчаных дюн и маяк.

 

Окно мечты на пенистые воды

Морей опасных в странах волшебства[10], —

 

вполголоса процитировала Аня. Из второго окна — оно располагалось на фронтоне — открывался вид на небольшую, желтеющую несжатыми полями долину, через которую бежал ручей. Единственный дом, который можно было видеть из этого окна, стоял в полумиле вверх по ручью — старый, со множеством пристроек, серый дом, окруженный огромными ивами, сквозь ветви которых его окна всматривались в сумрак, как робкие, идущие глаза. «Интересно, кто живет там», — подумала Аня. Этим людям предстояло быть ее ближайшими соседями, и она надеялась, что знакомство окажется приятным. Неожиданно ей вспомнилась красивая девушка с белыми гусями.

— Гилберт полагает, что она не из этих мест, — размышляла Аня, — но я уверена в обратном. Есть в ней что-то такое, что делает ее частью этого моря и неба, и гавани Четырех Ветров. Эти ветры в ее крови.

Когда Аня спустилась вниз, Гилберт стоял перед камином, беседуя с каким-то незнакомцем. На звук ее шагов оба обернулись.

— Аня, это капитан Бойд. Капитан Бойд, это моя жена.

В первый раз Гилберт назвал Аню «моя жена» в разговоре с кем-то третьим и был опасно близок к тому, чтобы лопнуть от гордости. Старый капитан протянул Ане свою мускулистую руку; они улыбнулись друг другу и с этого момента стали друзьями. Родственные души, словно корабли, обменялись опознавательными сигналами.

— Очень рад познакомиться с вами, мистрис[11] Блайт. Надеюсь, вы будете так же счастливы здесь, как была первая новобрачная, которая приехала сюда. А большего-то счастья и пожелать нельзя… Но ваш муж представил меня не совсем правильно. Капитан Джим — вот мое повседневное имя, и так как вы все равно кончите тем, что будете называть меня так, то вполне можете начать прямо с этой минуты… Вы, бесспорно, очень милая молоденькая женушка, мистрис Блайт. Гляжу я на вас, и у меня такое чувство, будто я сам вроде как только что женился.

Последовал взрыв общего смеха, а старая докторша принялась уговаривать капитана Джима остаться и поужинать вместе с ними.

— Благодарствуйте. Это будет настоящее удовольствие для меня. Мне, как правило, приходится есть одному. Нечасто мне представляется возможность сесть за один стол с двумя такими милыми, красивыми леди.

Возможно, комплименты капитана Джима выглядят на бумаге весьма бесцветно, но делал он их с такой приятной, мягкой учтивостью в тоне и взгляде, что получавшая эти комплименты женщина чувствовала: ей отдается дань восхищения, достойная королевы, и отдается в манере, подобающей королю.

Капитан Джим, благородный, простодушный старик, обладал вечно юными глазами и сердцем. У него была высокая, довольно нескладная фигура — сутуловатая, но свидетельствующая об огромной силе и выносливости; чисто выбритое лицо, изборожденное глубокими морщинами и бронзовое от загара; густая грива темных с проседью волос, падающих почти до самых плеч, и удивительно голубые, глубоко посаженные глаза — иногда они весело поблескивали, иногда туманились мечтой, а иногда их взгляд был устремлен в морскую даль с печальным выражением, как у того, кто ищет потерянную драгоценность. Ане еще предстояло узнать, что искал взором капитан Джим.

Нельзя было не признать, что капитан Джим некрасив. Его впалые щеки, морщинистый рот и массивное чело не были созданы по канонам красоты, а множество невзгод и горестей, которые он испытал, оставили шрамы как на его душе, так и на теле. Но хотя при первом взгляде на него Аня отметила, что он некрасив, она никогда больше не вспоминала об этом — дух, сиявший сквозь грубую оболочку, делал ее красивой в полной мере.

Весело смеясь, они собрались вокруг накрытого к ужину стола. Пламя камина отгоняло прохладу сентябрьского вечера, но окно в столовой было распахнуто, и легкие морские ветерки входили, когда и как им заблагорассудится. Вид из окна открывался поистине величественный — гавань, а за ней изгибающаяся дугой цепь невысоких лиловых холмов. Стол был уставлен всевозможными лакомствами, приготовленными старой докторшей, но piece de resistance[12] было, без сомнения, большое блюдо морской форели.

— Вот, подумал, что вам после путешествия она вроде как должна прийтись по вкусу, — сказал капитан Джим. — Более свежей форели и быть не может, мистрис Блайт. Два часа назад она еще плавала в тихой заводи.

— А кто же присматривает сегодня за маяком, капитан Джим? — спросил доктор Дейв.

— Племянник Алек. Он знает это дело не хуже меня… Я, признаться, очень рад, что вы пригласили меня отужинать. Я изрядно проголодался — обед-то у меня сегодня был не ахти какой.

— Я думаю, вы на этом маяке почти все время полуголодный, — строго сказала старая докторша. — Не желаете утруждать себя стряпней — вот и нет у вас никогда приличного обеда.

— Нет-нет, — запротестовал капитан Джим, — я готовлю, готовлю. Да я вообще живу как король. Вчера вечером ходил в деревню, купил два фунта мяса и думал, что сегодня у меня будет шикарный обед.

— Ну и что же случилось с этим мясом? — спросила докторша. — Вы потеряли его по дороге домой?

— Нет. — Вид у капитана был весьма сконфуженный. — Как раз перед тем, как я собрался лечь спать, явился жалкий, вроде как беспородный пес и попросился на ночлег. Думаю, он принадлежит кому-то из здешних рыбаков. Я не мог выгнать бедную дворнягу — у него была поранена лапа. Так что я запер его на веранде — только кинул ему старый мешок, чтобы он мог лежать на нем, — а сам пошел в постель. Но почему-то я никак не мог уснуть. Тогда я задумался и вспомнил, что пес выглядел вроде как голодным.

— И вы встали и отдали ему это мясо — все мясо! — вскричала докторша торжествующе и одновременно осуждающе.

— Да ведь не было ничего другого, что можно было бы дать ему, — примирительно с сказал капитан Джим, — то есть ничего такого, что понравилось бы собаке. А он, похоже, действительно был голоден, так как слопал это мясо в два счета. Я отлично спал остаток ночи, но мой обед оказался скудноват. Картошка да вода — вот и вся еда, если можно так выразиться. Ну а пес припустил домой сегодня утром. Он наверняка не был вегетарианцем.

— Надо же до такого додуматься! Морить себя голодом ради какого-то дрянного пса! — презрительно фыркнула докторша.

— Ну, мы не знаем — может быть, кто-то его очень даже ценит, — возразил капитан Джим. — По его виду этого, конечно, не скажешь, но мы не можем судить о собаке только по ее внешности. Внутри-то он, возможно, как я сам, настоящий красавец. Хотя, должен признать, что Первый Помощник отозвался о нем неблагосклонно и выражения употребил самые что ни на есть сильные. Но Первый Помощник не беспристрастен. Кошачье мнение о собаке мало что стоит… Но так или иначе, а я лишился обеда, так что это изысканное угощение в этом восхитительном обществе — настоящее наслаждение. Великое дело — иметь хороших соседей.

— А кто живет в доме, окруженном ивами? — спросила Аня. — В том, что в полумиле от нас, вверх по ручью.

— Миссис Мур, — сказал капитан Джим, а затем, словно в запоздалом раздумье, добавил: — И ее муж.

Аня улыбнулась и мысленно представила себя миссис Мур, исходя из того, как капитан Джим сформулировал свой ответ; очевидно, это была вторая миссис Рейчел Линд.

— У вас немного соседей, мистрис Блайт, — продолжил капитан Джим. — На этой стороне гавани домов раз, два — и обчелся. Почти вся земля здесь принадлежит мистеру Хауэрду, и он сдает ее под пастбища. Зато другая сторона густо заселена народом, особенно Мак-Алистерами. Там целая колония Мак-Алистеров — плюнуть негде; как плюнешь, так непременно попадешь в какого-нибудь Мак-Алистера. Я говорил на днях с одним старым французом. Он все лето батрачил на той стороне. «Они там почти все Мак-Алистеры, — говорит. — Там Нийл Мак-Алистер и Сэнди Мак-Алистер, — говорит. — Там Нийл Мак-Алистер и Сэнд Мак-Алистер, и Уильям Мак-Алистер, и Алек Мак-Алистер, и Ангус Мак-Алистер… я думаю, там и дьявол Мак-Алистер».

— Там почти так же много Эллиотов и Крофордов, — заметил доктор Дейв, когда смех утих. — У нас, Гил, на этой стороне есть старая присказка: «От самомнения Эллиотов, гордости Мак-Алистеров и тщеславия Крофордов спаси нас, Господи!»

— А впрочем, среди них полно хороших людей, — сказал капитан Джим. — Я много лет плавал с Уильямом Крофордом, и в том, что касается храбрости, выносливости и честности, этому человеку нет равных. Они, на той стороне гавани, умеют шевелить мозгами. Может быть, именно поэтому наша сторона и склонна дразнить их. Странно — не правда ли? — что люди вроде как обижаются на каждого, кто родился хоть чуточку умнее их.

Доктор Дейв, сорок лет враждовавший с «той стороной», засмеялся, но спорить не стал.

— А кто живет в сверкающем изумрудном доме у дороги, в полумиле отсюда? — спросил Гилберт.

 

 

Капитан Джим улыбнулся довольной улыбкой.

— Мисс Корнелия Брайент. Она, вероятно, скоро зайдет к вам в гости, поскольку вы пресвитериане. А если бы вы были методистами, так ноги бы ее тут не было. Корнелия методистов терпеть не может.

— Весьма своеобразная личность, — со смешком заметил доктор Дейв. — Закоренелая мужененавистница!

— Зелен виноград? — поинтересовался Гилберт, смеясь.

— Нет, не зелен виноград, — с серьезным видом ответил капитан Джим. — В молодости у Корнелии был богатый выбор женихов. И даже сейчас ей надо сказать лишь словечко, чтобы увидеть, как все старые вдовцы подскочат от волнения. Но, похоже, она просто родилась с чем-то вроде хронического отвращения к мужчинам и методистам. У нее самый злой язык и самое доброе сердце во всей округе. Где бы ни стряслась беда, эта женщина уже там и делает все, чтобы помочь, как самый нежный друг. Она никогда не скажет худого слова о другой женщине, а если ей нравится клеймить нас, негодяев-мужчин, то, я думаю, наши грубые старые шкуры вполне смогут это выдержать.

— О вас, капитан Джим, она всегда отзывается хорошо, — заметила старая докторша.

— Да, боюсь, что так. Мне это совсем не нравится. От этого у меня такое чувство, будто во мне есть что-то вроде как противоестественное.

Глава 7

Невеста школьного учителя

— А кто была первая невеста, которая приехала в этот дом, капитан Джим? — спросила Аня, когда после ужина они сели вокруг камина.

— Не была ли она действующим лицом в романтической истории, которая, как я слышал, связана с этим домом? — спросил Гилберт. — Помнится, кто-то говорил мне, что вы. капитан, могли бы ее рассказать.

— Да, я знаю эту историю. Пожалуй, теперь я единственный в Четырех Ветрах, кто может помнить невесту школьного учителя — какой она была, когда только что приехала на наш остров. В этом году исполнилось тридцать лет со дня ее смерти, но это одна из тех женщин, которых невозможно забыть.

— Расскажите нам эту историю, — попросила Аня. — Мне хотелось бы узнать как можно больше о женщинах, которые жили в этом доме до меня.

— Их было всего три — мисс Элизабет Рассел, миссис Рассел и жена школьного учителя. Элизабет была милой, умной маленькой особой, и миссис Рассел я тоже всегда считал очень приятной женщиной. Но обе они были совсем не похожи на жену школьного учителя… Учителя звали Джон Селвин. Он приехал из Англии учить ребятишек в Глене, когда я был шестнадцатилетним пареньком. Он совсем не походил на тех отщепенцев, что, как правило, приезжали в те дни на наш остров, чтобы работать в школе. В большинстве своем это были толковые, но пьющие малые, которые учили детишек чтению, письму и арифметике, когда были трезвыми, и лупили почем зря, когда были пьяны. Но Джон Селвин оказался утонченным и красивым молодым человеком. Он жил и столовался у моего отца, и мы с ним стали приятелями, хотя он был на десять лет старше меня. Мы вместе читали, гуляли и говорили часами. Он знал наизусть, наверное, почти все стихи, какие только были когда-либо написаны, и обычно читал их мне на берегу по вечерам. Отец не сомневался, что это пустая трата времени, но вроде как не запрещал — надеялся таким способом отвлечь меня от намерения уйти в море. Да отвлечь-то меня ничто не могло — мать происходила из династии потомственных мореплавателей, и я был рожден моряком. Но я очень любил слушать, как Джон читает и декламирует. Все это было почти шестьдесят лет назад, но я и сейчас мог бы прочесть вам сотни стихов, которые узнал от него… Шестьдесят лет!

Капитан Джим немного помолчал, пристально глядя на яркое пламя камина, словно в поисках минувшего. Затем, вдохнув, он продолжил свой рассказ.

— Помню, в один из весенних вечеров я встретил его на дюнах. Настроение у него было вроде как приподнятое — точь-в-точь как у вас, доктор Блайт, когда вы привезли сюда сегодня вечером мистрис Блайт. Я сразу вспомнил его, как только увидел вас… И он сказал мне, что в Англии у него осталась любимая и что теперь она едет к нему. Меня это совсем не обрадовало — ох, что за бездушный юный эгоист я был! Я подумал, что он будет уже не так дружен со мной, когда она приедет. Но у меня, по крайней мере, хватило такта не показать ему этого. Он рассказал мне все о своей невесте. Звали ее Персис Ли, и она, вероятно, приехала бы на наш остров вместе с ним, если бы не ее старый дядя. Дядя был болен, а так как он заботился о ней после смерти ее родителей, она не захотела оставить его одного. А теперь он тоже умер, и она ехала сюда, чтобы выйти замуж за Джона Селвина. Это было нелегкое путешествие для женщины в те дни. Ведь, только вспомните, тогда еще не существовало пароходов… «И когда же ты ожидаешь ее?» — спрашиваю. «Она отплывает на судне „Принц Уильям“ двадцатого июня, — говорит он, — так что будет здесь в середине июля. Мне надо бы поговорить с плотником Джонсоном, чтобы он построил мне дом к ее приезду. Я только сегодня получил ее письмо, но, когда распечатывал его, уже знал, что вести в нем добрые. Я видел ее несколько дней назад». Я не понял, о чем он говорит, и тогда он объяснил — хотя я, признаться, понял его объяснение не намного лучше. Он сказал, что это удар… или проклятие, — его собственные слова, мистрис Блайт, — дар или проклятие. Он сам не знал, что это. Он сказал, что у его прапрабабки был тот же дар и ее сожгли за это как колдунью. Дело в том, что он впадал иногда в странное состояние — транс, так, кажется, он выразился. Существует такая штука, доктор?

— Безусловно, есть люди, которые подвержены временным помрачениям сознания, — ответил Гилберт, — хотя это скорее по части исследователей психики, чем простых врачей. Как это проявлялось у Джона Селвина?

— Как обыкновенный сон, — скептически отозвался старый доктор. . — По словам Джона, — задумчиво продол жил капитан Джим, — заметьте, я говорю вам только то, что он сам сказал мне… Так вот по словам Джона, он мог видеть то, что происходит где-то далеко… и то, чему еще только предстоит произойти. Он сказал, что иногда такие видения — утешение для него, а иногда приводят его в ужас. За четыре дня до получения письма он был в таком состоянии — вошел в транс, когда сидел вечером у камина, глядя в огонь, и видел старую комнату, которую хорошо знал в Англии, и в этой комнате Персис Ли, протягивающую к нему руки, радостную и счастливую. Потому-то он и знал, что получит от нее добрые вести.

— Сон… обыкновенный сон, — насмешливо вставил старый доктор.

— Возможно… возможно, — согласился капитан Джим. — То же самое и я сказал ему тогда. Было гораздо удобнее думать так. Мне не нравилась сама мысль, что он видит подобные вещи, — от нее становилось по-настоящему жутко. «Нет, — говорит он. — Мне это не снилось. Но не будем больше говорить об этом. Ты уже не будешь мне таким другом, как прежде, если станешь много думать об этом». Я сказал ему, что ничто не может изменить моих дружеских чувств к нему. Но он только покачал головой и говорит: «Мне уже доводилось терять друзей из-за этого. И я их не виню. Бывают моменты, когда я испытываю сам к себе не столь уж дружеские чувства, и все по той же причине. В таком даре есть что-то от неземных сил — добрых или злых, кто скажет? А все мы, смертные, стараемся избегать слишком близкого знакомства и с Богом, и с дьяволом». Это его собственные слова. Я помню их, как если бы все происходило только вчера, хотя мне было и не совсем понятно, что он имеет в виду. Как вы полагаете, доктор, что он имел в виду?

— Сомневаюсь, что он сам это знал, — ворчливо отозвался доктор Дейв.

— Мне кажется, я понимаю, — прошептала Аня. Она слушала, как в детстве, с плотно сжатыми губами и сияющими глазами. Капитан Джим взглянул на нее с улыбкой восхищения, а затем продолжил свой рассказ.

— Ну, вскоре все в округе уже знали, что к учителю едет невеста, и все радовались, так как очень уважали его и ценили. И каждый интересовался его новым домом — вот этим домом. Джон выбрал это место для постройки, так как отсюда видна гавань и слышен рокот моря. Он сам разбил сад для своей невесты — только ломбардских тополей здесь тогда не было. Их посадила потом миссис Рассел. Зато в саду есть сдвоенный ряд розовых кустов, которые посадили там для невесты учителя маленькие девочки, ходившие тогда в здешнюю школу. Он говорил, что розовые розы — в честь ее ланит, белые — в честь ее чела, а красные — в честь уст. Он читал так много стихов, что потом у него вроде как вошло в привычку всегда говорить стихами… Почти каждый прислал ему какой-нибудь небольшой подарок, чтобы помочь обзавестись хозяйством. Когда Расселы поселились в этом доме, они были людьми зажиточными и, как видите, не скупились, обставляя его. Но самые первые вещи, которые появились в этом доме, были довольно простыми. Зато все они были сделаны с любовью. Женщины присылали лоскутные одеяла, скатерти и полотенца, один мужчина сделал комод, другой — стол и так далее. Даже старая слепая тетушка Маргарет Бойд сплела в подарок маленькую корзиночку из пахучей травы, что растет на дюнах. Жена учителя пользовалась этой корзиночкой много лет — хранила в ней носовые платки… И наконец все было готово — вплоть до поленьев в большом камине, которые оставалось только зажечь. Камин тогда был не такой, как теперь, хотя располагался на этом самом месте. Мисс Элизабет пришлось переделать его, когда лет пятнадцать назад она ремонтировала дом. А раньше здесь был большой старинный камин, в котором можно было зажарить быка на вертеле. Сколько раз сиживал я здесь и рассказывал свои истории — так же как в сегодняшний вечер.

И вновь последовало молчание: к капитану Джиму пришли на мимолетное свидание гости, невидимые для Ани и Гилберта, — те, кто сидел вместе с ним у этого камина в былые годы и чьи глаза сияли весельем и радостью новобрачных… Здесь в давно минувшие дни звенел беззаботный детский смех. Здесь собирались в зимние вечера добрые друзья. Здесь были танцы, музыка, шутки. Здесь мечтали юноши и девушки… Для капитана Джима маленький домик был населен зовущими тенями воспоминаний.





Последнее изменение этой страницы: 2016-12-16; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.219.31.204 (0.022 с.)