ТОП 10:

Мисс Корнелия устраивает дела



Гилберт настоял на том, чтобы Сюзан осталась в маленьком домике на лето. Сначала Аня возражала.

— Нам было так хорошо здесь вдвоем, Гилберт. Боюсь, присутствие кого-то третьего отчасти испортит нашу прежде такую приятную жизнь. Сюзан — добрая душа, но она чужая. Работа по дому мне ничуть не повредит.

— Ты должна последовать совету своего доктора, — твердо заявил Гилберт. — Есть старая пословица, утверждающая, что жены сапожников всегда ходят босиком, жены докторов умирают молодыми. Я не хочу, чтобы это предсказание сбылось в моем доме. Сюзан останется здесь, пока твоя походка не обретет прежнюю упругость, а щеки — округлость.

— Вы только не принимайте это близко к сердцу, миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан, неожиданно войдя в гостиную. — Отдыхайте и не волнуйтесь насчет кухни. Сюзан у руля! Коли держишь собаку, самому лаять незачем. Я буду каждое утро подавать вам завтрак в постель.

— Ну уж нет! — засмеялась Аня. — Я согласна с мисс Корнелией, что, когда женщина, которая не больна, ест завтрак в постели, это поистине возмутительно и почти оправдывает мужчин в любых их чудовищных преступлениях.

— Корнелия! — воскликнула Сюзан с неописуемым презрением. — Я полагаю, что у вас достаточно здравого смысла, миссис докторша, дорогая, чтобы не обращать внимания на то, что говорит Корнелия Брайент. Не понимаю, почему она вечно ругает мужчин — даже если она старая дева. Я тоже старая дева, но вы никогда не услышите от меня худого слова о мужчинах. Мне они нравятся. Я охотно вышла бы замуж, если бы представился случай. Разве не странно, что никто еще не сделал мне предложение, миссис докторша, дорогая? Я не красавица, но выгляжу ничуть не хуже большинства замужних женщин. Но у меня никогда не было поклонника. Как вы полагаете, отчего бы это?

— Вероятно, судьба, — предположила Аня с невероятной серьезностью.

Сюзан кивнула.

— Я сама часто так думаю, миссис докторша, дорогая, и это для меня большое утешение. Я ничего не имею против того, что никто на меня не зарится, если так повелел Всемогущий в Его собственных мудрых целях. Но иногда в мою душу закрадывается сомнение, миссис докторша, дорогая, и я задаюсь вопросом, не может ли быть так, что сатана имеет к этому куда большее отношение, чем кто-либо другой. Тогда я не могу чувствовать себя примирившейся с моим положением. Но, может быть, — добавила Сюзан, оживляясь, — мне еще представится возможность выйти замуж. Я очень часто вспоминаю старый стишок, который любила повторять моя тетушка:

 

Пускай гусыня серая — всегда случится так,

Что даже ей найдется муж — порядочный гусак.

 

Женщина, пока не ляжет в могилу, не может быть уверена в том, что не выйдет замуж, миссис докторша, дорогая… а теперь напеку-ка я пирожков с вишнями. Я заметила, что они нравятся доктору, а я очень люблю готовить для мужчины, который может оценить по достоинству то, чем его кормят.

В тот же день в маленький домик заглянула немного запыхавшаяся мисс Корнелия.

— Мирское и дьявольское мне нипочем, но а вот плотское, пожалуй, досаждает, — призналась она. — А вам, Аня, душенька, похоже, никогда не бывает ни жарко, ни тяжело… Не вишневыми ли пирогами у вас пахнет? Если да, то пригласите меня к чаю! Я так и не попробовала вишневых пирогов в это лето. Все вишни из моего сада украли эти разбойники— мальчишки — сыновья Гилмана.

— Ну-ну, Корнелия, — запротестовал капитан Джим, который читал какой-то роман о моряках, сидя в углу гостиной, — вы не должны обвинять этих двух бедных, растущих без матери мальчиков, если у вас нет неопровержимых доказательств. Нельзя называть их ворами только на том основании, что их отец не отличается особой честностью. Вполне вероятно, что ваши вишни склевали малиновки — их ужасно много в этом году.

— Малиновки! — презрительно фыркнула мисс Корнелия. — Двуногие малиновки, поверьте мне!

Что ж, большинство малиновок в здешних местах действительно утроены по такому принципу, — заметил капитан Джим серьезно.

Несколько мгновений мисс Корнелия с изумлением смотрела на него, затем откинулась на спинку кресла и от души расхохоталась.

— Да-а, на этот раз вы меня наконец поддели, Джим Бойд, и я это признаю. Вы только посмотрите, Аня, душенька, до чего он доволен — улыбка до ушей! Что же касается малиновок, то если у них большущие, голые, загорелые ноги в потрепанных брюках — такие, как те, что я видела на моей вишне ранним утром на прошлой неделе, то я приношу мои извинения мальчикам Гиммана. Когда я выскочила в сад, этих ног там уже не было. Я не могла понять, каким образом они сумели исчезнуть так быстро, но капитан Джим открыл мне глаза — конечно же, они улетели!

Капитан Джим засмеялся и ушел, с сожалением отклонив предложение остаться к ужину и отведать пирожков с вишнями.

— Я шла к Лесли, чтобы спросить, не возьмет ли она постояльца на лето, — продолжила мисс Корнелия. — Вчера я получила письмо от миссис Дейли из Торонто. Два года назад она несколько недель жила и столовалась у меня и теперь хочет, чтобы я взяла к себе на лето одного из ее знакомых. Его зовут Оуэн Форд. Он журналист и, судя по всему, внук того школьного учителя, который построил этот дом. Старшая дочь Джона Селвина вышла замуж за какого-то Форда из Онтарио, и это ее сын. Он хочет посмотреть старый дом и места, где жили его дедушка и бабушка. Этой весной он переболел тифом и все еще не совсем оправился, так что его доктор посоветовал ему поехать на море. Он не хочет жить в гостинице — ему нужна тихая семейная ферма. Я не могу взять его к себе, так как в августе уезжаю в Кингспорт — меня утвердили делегатом на съезд общества поддержки зарубежных миссионеров. Не знаю, захочет ли Лесли обременять себя заботой о постояльце, но больше обратиться не к кому. Если она не возьмет его к себе, ему придется поселиться у кого-нибудь на той стороне гавани.

— Когда поговорите с ней, возвращайтесь смогите нам съесть наши пирожки с вишнями, — сказала Аня. — И приведите с собой Лесли и Дика, если только они могут прийти… Так, значит, вы едете в Кингспорт? Как приятно вы проведете время!.. Я попрошу вас передать письмо моей подруге, которая живет там, — миссис Фил Блейк.

— Я уговорила миссис Холт поехать со мной, — самодовольно продолжила мисс Корнелия. — Ей давно пора позволить себе небольшой отпуск, поверьте мне! Бедняжка заработалась чуть ли не до смерти. Том Холт, ее муж, умеет красиво вышивать тамбуром, но прокормить семью он не может. Ему, похоже, никак не встать настолько рано, чтобы успеть выполнить какую-нибудь работу, но я заметила, что он всегда вскакивает ни свет ни заря, когда собирается на рыбалку. Но чего же еще ожидать от мужчины?

Аня улыбнулась. Она уже научилась относиться с известной долей скепсиса к мнению мисс Корнелии о мужчинах, живущих в Четырех Ветрах. В противном случае ей пришлось бы поверить, что они представляют собой сборище самых безнадежных подлецов и бездельников, чьи жены — сущие рабыни и мученицы. К примеру, Том Холт, о котором шла речь, был, насколько она знала, добрым мужем, горячо любимым отцом и отзывчивым соседом. А если он был склонен работать с прохладцей, любя рыбный промысел, для которого был рожден, больше, чем фермерство, и если он увлекался вышиванием — вполне безобидная причуда, — так, похоже, никто, кроме мисс Корнелии, не был в претензии на него. Его жена, «большая хлопотунья», наслаждалась своими вечными «хлопотами»; его семья получала вполне приличный доход с фермы, а его крепкие, рослые сыновья и дочери, унаследовавшие от матери ее деловитость, все были на верном пути к тому, чтобы преуспеть в жизни. Право же, в Глене св. Марии не было семейства более счастливого, чем семейство Холтов.

Мисс Корнелия вернулась из дома Муров очень довольная и объявила:

— Лесли возьмет его. Она так и ухватилась за эту возможность заработать. Ей нужны деньги, чтобы починить крышу этой осенью, но она не знала, где их взять… Я полагаю, капитану Джиму будет более чем интересно узнать, что внук Джона Селвина приезжает сюда. Лесли велела передать вам, что очень хочет пирога с вишнями, но не может прийти к чаю, так как идет искать своих индюшек. Они ушли со двора. Но она попросила, если останется кусочек, положить его в буфетной, а она забежит в сумерки, чтобы взять его, когда пригонит беглянок домой. Вы представить не можете, Аня, душенька, как я обрадовалась, когда услышала, что Лесли передает вам такое послание, смеясь, как смеялась когда-то, давным-давно. Она очень изменилась в последнее время — смеется и шутит, как девочка, и из разговора с ней я поняла, что она очень часто бывает у вас.

— Почти каждый день… или я захожу к ней, — сказала Аня. — Не знаю, что я делала бы без Лесли, особенно теперь, когда Гилберт так занят. Он почти не бывает дома, если не считать нескольких часов после полуночи. Боюсь, он просто сводит себя в могилу непосильным трудом. Так много людей с той стороны гавани посылает теперь за ним.

— Довольствовались бы своим собственным доктором, — сказала мисс Корнелия. — Хотя, конечно, я не могу винить их за то, что они предпочитают ему другого, — ведь он методист! К тому же с тех пор как доктор Блайт поставил на ноги миссис Аллонби, люди уверены, что он умеет воскрешать мертвых. Я думаю, доктор Дейв чуточку завидует. Чего же еще ожидать от мужчины? Говорит, будто доктор Блайт слишком увлекается всякими новомодными идеями! «Конечно, — говорю я ему в ответ, — именно одна из этих новомодных идей помогла спасти Роду Аллонби. А если бы ее лечили вы, она умерла бы и лежала теперь под могильной плитой, надпись на которой уверяла бы, что Богу было угодно взять ее к себе». Мне очень приятно откровенно высказать свое мнение доктору Дейву! Он командовал всеми в здешних местах и до сих пор думает, что знает больше всех на свете… Кстати, о докторах… Хорошо бы доктор Блайт сходил и осмотрел Дика Мура — у него появился фурункул на шее. С этим Лесли самой уже не справиться. Право, не понимаю, зачем Дику Муру понадобилось делать фурункулы… как будто с ним без того недостаточно хлопот!

— А знаете, Дик, похоже, привязался ко мне, — сказала Аня. — Ходит за мной по пятам и расплывается в улыбке, как довольный ребенок, когда я обращаю на него внимание.

— Вас от этого дрожь пробирает?

— Вовсе нет! Мне, пожалуй, даже нравится бедный Дик Мур. Во всяком случае, он кажется таким жалким и вызывает сострадание.

— Хм! Он не вызвал бы у вас особого сострадания, если бы вы видели его в те дни, когда он не в духе, поверьте мне! Но я рада, что он вас не пугает — тем лучше для Лесли… У бедняжки прибавится забот, когда приедет этот постоялец. Надеюсь, он окажется порядочным существом. Вам он, вероятно, понравится — он писатель.

— Хотела бы я знать, почему так распространено мнение, что если два человека — писатели, они, в силу одной этой причины, должны быть весьма близки друг другу по духу и образу мыслей, — заметила Аня несколько пренебрежительно. — В то же время никто, как правило, не ожидает, что два кузнеца проникнутся горячей любовью друг к другу лишь потому, что оба кузнецы.

И все же она смотрела на предстоящий приезд Оуэна Форда с радостным чувством ожидания и надежды. Если он молодой и симпатичный, то вполне может оказаться приятным дополнением к кругу ее и Гилберта друзей. Веревочка от засова двери Домика Мечты была всегда выведена наружу для удобства всех, кто принадлежал к племени, знающих Иосифа.

Глава 23

Приезжает Оуэн Форд

И вот однажды вечером мисс Корнелия позвонила Ане по телефону.

— Писатель только что приехал. Я собираюсь привезти его к вам, а уж вы покажете ему дорогу к Лесли. Так будет быстрее, чем если бы мы с ним поехали кругом по другой дороге, а я ужасно спешу. Ребенок Ризов взял и свалился в корыто с горячей водой! Обварился чуть ли не до смерти, и они просят меня срочно прийти к ним… чтобы наложить на ребенка новую кожу, я полагаю. Миссис Риз всегда так беспечна, а потом ждет, что другие люди исправят ее ошибки… Так вы не возражаете, душенька? А его дорожный сундук привезут завтра.

— Очень хорошо, — сказала Аня. — Что он за человек, мисс Корнелия?

— Вы увидите, что он представляет собой снаружи, когда я привезу его. Ну а что он представляет собой изнутри, знает только Господь Бог, который его создал. Больше не скажу ни слова, так как наверняка в деревне сняты сейчас все до единой телефонные трубки.

— Очевидно, мисс Корнелия не может найти особых изъянов во внешности мистера Форда, иначе она сообщила бы о них, несмотря на снятые телефонные трубки, — заметила Аня. — Отсюда я делаю вывод, Сюзан, что мистер Форд скорее красив, чем некрасив.

— Что ж, миссис докторша, дорогая, я люблю посмотреть на привлекательного мужчину, — откровенно заявила Сюзан. — Не лучше ли мне накрыть на стол, чтобы он мог перекусить? У нас есть земляничный пирог, который прямо-таки тает во рту.

— Нет, Лесли ждет его, и у нее готов для него ужин. А кроме того, земляничный пирог нужен мне для моего собственного бедного мужа. Он вернется домой очень поздно, так что, Сюзан, оставьте для него на столе пирог и стакан молока.

— Непременно, миссис докторша, дорогая. Сюзан у руля! Лучше все же кормить пирогами собственных мужей, чем незнакомцев, которые, возможно, только и делают, что ищут, где бы им набить брюхо… да доктор и сам — такой привлекательный мужчина, какого нечасто встретишь.

Когда Оуэн Форд появился в гостиной, куда его почти втащила за собой мисс Корнелия, Аня втайне признала, что он действительно очень привлекателен — высокий, широкоплечий, с густыми темными волосами, красиво очерченными носом и подбородком, с большими и блестящими темно-серыми глазами.

— А вы обратили внимание на его уши и зубы, миссис докторша, дорогая? — поинтересовалась Сюзан позднее в тот же вечер. — У него самые аккуратные уши, какие я только видела на мужской голове. Я хорошо разбираюсь в ушах. В молодости я очень боялась, как бы мне не пришлось выйти замуж за лопоухого мужчину. Но тревога была напрасной, так как я никогда не имела шансов на успех ни у каких ушей.

Аня не обратила внимания на уши Оуэна Форда, но она видела его зубы, когда его губы раскрывались в искренней и дружеской улыбке. Когда он не улыбался, его лицо приобретало довольно грустное, отсутствующее выражение, мало чем отличавшееся от выражения лица меланхолического и загадочного героя Аниных девичьих грез; но стоило улыбке озарить его лицо, как становилось понятно, что это человек веселый, обаятельный, с чувством юмора. Бесспорно, снаружи — если употребить выражение мисс Корнелии — Оуэн Форд был весьма видным молодым человеком.

— Вы не можете себе представить, как я рад побывать здесь, — говорил он, обводя все вокруг нетерпеливым, полным интереса взглядом. — У меня странное чувство — как будто я вернулся домой. Моя мать родилась и провела детство в этом доме. Она много рассказывала мне о нем, так что я знаю его «географию» не хуже, чем если бы сам жил здесь. Разумеется, она также поведала мне о том, как был построен этот дом, и о полных страдания, бессонных ночах, проведенных моим дедушкой на берегу в ожидании прибытия корабля, который вез его невесту. Но я полагал, что столь старый дом должен был давным-давно исчезнуть, иначе я приехал бы гораздо раньше, чтобы взглянуть на него.

— Старые дома не исчезают так просто на этом заколдованном берегу, — улыбнулась Аня. — Это «край, где остается все всегда, как было…», по меньшей мере почти всегда. Дом Джона Селвина даже не очень изменился за прошедшие годы, и в саду цветут в эту самую минуту розовые кусты, которые ваш дедушка посадил для своей невесты.

— Как мысль об этих розах связывает меня с моими предками! С вашего позволения я непременно осмотрю в ближайшее время весь дом и сад.

— Веревочка от засова нашей двери всегда будет выведена наружу, — пообещала Аня. — А вы знаете, что старый капитан, который служит смотрителем здешнего маяка, в юности очень хорошо знал Джона Селвина и его жену. Он-то и рассказал мне их историю в тот вечер, когда я впервые приехала сюда, — третья новобрачная в этом старом домике за годы его существования.

— Знал Джона Селвина? Возможно ли такое? Это настоящее открытие. Я обязательно должен разыскать его.

— Это будет совсем нетрудно. Мы все — близкие друзья капитана Джима. Он будет так же раз встретиться с вами, как и вы с ним. Ваша бабушка блистает как звезда в его воспоминаниях… Но я думаю, миссис Мур уже ждет вас. Я покажу вам короткую дорогу, которой мы пользуемся.

И Аня пошла вместе с ним к дому Лесли по полю, белому как снег от цветущих маргариток. Издалека, со стороны гавани, доносилось пение — в одной из лодок хором пели рыбаки. Слабые звуки плыли над водой словно неземная музыка, принесенная ветром из-за моря, освещенного светом вечерних звезд. Огромный маяк вспыхивал в сумраке, указывая путь кораблям. Полным удовлетворения взглядом Оуэн Форд смотрел на все, что было вокруг.

— И значит, это гавань Четырех Ветров, — сказал он задумчиво. — Хотя моя мать всегда хвалила здешние места, я не ожидал, что найду их настолько красивыми. Какие краски… какой пейзаж… какое очарование! Да тут я в два счета окрепну и стану сильным как лошадь. И если красота порождает вдохновение, то я, без сомнения, смогу приступить здесь к написанию моего великого канадского романа.

— Вы еще не начали его? — спросила Аня.

— Увы, нет. Мне никак не удается найти для него подходящую главную идею. Она скрывается от меня… она влечет и манит… а затем удаляется… и вдруг мне кажется, что я почти ухватил ее, но в тот же миг она исчезает. Быть может, среди этого удивительного покоя и красоты я сумею поймать ее… Мисс Брайент сказала мне, что вы тоже пишете.

— Всего лишь небольшие рассказы для детей. Я мало пишу, с тех пор как вышла замуж. И я не вынашиваю замысел великого канадского романа, — засмеялась Аня. — Это было бы явно выше моих сил.

Оуэн Форд тоже засмеялся.

— Думаю, что и мне это не по силам. Но все равно я намерен сделать когда-нибудь такую попытку, если только у меня появится время для этого. У журналиста, как правило, не так уж много возможностей для осуществления такого рода замыслов. Я много пишу для журналов, но никогда не располагал свободным временем, которое, похоже, совершенно необходимо, чтобы написать книгу. Но сейчас, когда впереди три месяца полной свободы, мне следовало бы приступить к этой работе… если бы я только мог найти необходимый лейтмотив… душу книги.

У Ани — так неожиданно, что она даже вздрогнула, — мелькнула блестящая идея. Но не было времени высказать ее вслух — они уже добрались до дома Муров. Когда они входили во двор, из боковой двери дома вышла Лесли и остановилась на крыльце, вглядываясь в темноту, — не приближается ли ожидаемый постоялец? Она стояла в полосе теплого, желтого света, льющегося из открытой двери. Ее простое платье из дешевой кремовой вуали было, как обычно, подпоясано красным кушаком. В наряде Лесли всегда присутствовал какой-нибудь яркий штрих. Она говорила Ане, что испытывает чувство неудовлетворенности, если на ней нет чего-нибудь красного — пусть это будет хотя бы цветок. Аня всегда видела в этом символ пылкой, угнетенной натуры Лесли, лишенной какой бы то ни было возможности самовыражения, кроме этого проблеска внутреннего пламени. Платье Лесли имело слегка углубленный вырез и короткие рукава. Ее обнаженные руки чуть поблескивали в желтом свете, напоминая мрамор оттенка слоновой кости. Каждый изящный изгиб ее фигуры отчетливо выделялся мягкой тенью против света, а ее волосы сверкали, словно пламя. За ней было расцветшее звездами фиолетовое небо над гаванью.

Аня услышала, как ее спутник ахнул. Даже в сумерках она смогла увидеть изумление и восхищение, изобразившиеся на его лице.

— Кто это прекрасное создание? — спросил он.

— Это миссис Мур, — сказала Аня просто. — Она очень красива, не правда ли?

— Я… я никогда не видел ничего подобного, — пробормотал он, явно ошеломленный. — Я не был готов… я не ожидал… Но, помилуйте, кто мог бы ожидать, что найдет богиню в хозяйке пансиона? Да если бы она была в лиловом платье, под цвет морских волн, и с гирляндой аметистов в волосах, я принял бы ее за настоящую владычицу моря! А она берет постояльцев!

— Даже богини должны на что-то жить, — улыбнулась Аня. — А Лесли не богиня. Она просто очень красивая женщина, в которой столько же человеческого, сколько во всех нас. Мисс Брайент успела сказать вам что-нибудь о мистере Муре?

— Да… Он слабоумный или что-то в этом роде, не так ли? Но мне ничего не было сказано о миссис Мур, и я полагал, что она обыкновенная, бойкая и деловитая сельская домохозяйка, берущая постояльцев на лето, с тем чтобы немного подзаработать.

— Именно этим Лесли и занимается, — сказала Аня твердо. — Хотя это ей и не совсем нравится. Надеюсь, вас не будет раздражать присутствие Дика. Но даже если вам и будет немного неприятно, пожалуйста, не показывайте этого Лесли. Иначе вы причините ей ужасную боль. Дик — просто большой младенец, но иногда довольно докучлив.

— Нет-нет, я ничего не имею против его присутствия. К тому же не думаю, что я буду проводить много времени в доме… если не считать часов завтрака, обеда и ужина… Но до чего все это грустно! Жизнь у нее, должно быть, нелегкая.

— Это так. Но она не любит, когда ее жалеют.

Лесли уже вошла в дом и спустя несколько мгновений встретила своих гостей на парадном крыльце. Она приветствовала Оуэна Форда с холодной вежливостью и деловым тоном сообщила ему, что комната и ужин для него приготовлены. Дик с довольной улыбкой неуклюже подхватил саквояж и, волоча ноги, понес его наверх. Так Оуэн Форд был водворен в качестве жильца в старый дом среди ив.

Глава 24

«Книга жизни» капитана Джима

— У меня есть идея — пока она похожа на маленький, невзрачный кокон, но из него, возможно, выйдет великолепная бабочка осуществленной мечты, — сказала Аня Гилбрету, когда добралась в тот вечер домой.

Гилберт вернулся раньше, чем она ожидала, и уже лакомился земляничным пирогом Сюзан. Сама Сюзан присутствовала тут же, на заднем плане, как довольно суровый, но милосердный дух-хранитель, и находила в том, что смотрела, как Гилберт ест пирог, ничуть не меньшее удовольствие, чем он в том, что ест его.

— В чем заключается твоя идея? — поинтересовался он.

— Пока не скажу — сначала я должна выяснить, осуществима ли она.

— Что за малый этот Форд?

— Очень приветлив, и внешность довольно приятная…

— — Ax, — доктор, дорогой, такие красивые уши! — с жаром вставила Сюзан.

— Думаю, ему лет тридцать или тридцать пять. Он говорит, что собирается писать роман… У него мелодичный голос, восхитительная улыбка, и одет он к лицу, но почему-то выглядит как человек, чья жизнь не очень-то легка.

Вечером следующего дня Оуэн Форд зашел к ним, чтобы передать Ане записку от Лесли, и они провели предзакатный час, беседуя в саду, а затем покатались под луной по гавани в маленькой лодке, приготовленной Гилбертом для летних прогулок. Оуэн очень понравился и Ане, и Гилберту. У обоих возникло такое ощущение, будто они знакомы с этим человеком много лет, — ощущение, служащее отличительным признаком подлинного взаимопонимания, характерного для отношений между всеми теми, кто принадлежит к племени, знающих Иосифа.

— Очень мил! Не зря у него такие уши, — заявила Сюзан, когда гость удалился. Он сказал ей, что в жизни не ел ничего вкуснее ее слоеного торта с земляничным вареньем, и отныне сердце впечатлительной Сюзан принадлежало ему навеки. — Он обладает обаянием, — размышляла она, убирая со стола остатки ужина. — Очень странно, что он не женат, ведь такому мужчине, как он, стоит только сделать предложение, и ни одна женщина не сможет отказать… Впрочем, может быть, он вроде меня и пока еще не встретил свою суженую.

Сюзан была погружена в весьма романтические раздумья все то время, пока мыла посуду после ужина.

Два дня спустя, под вечер, Аня взяла Оуэна Форда с собой на маяк, чтобы представить его капитану Джиму. Клеверовые поля, протянувшиеся вдоль берега гавани, белели в сумерках, овеваемые западным ветром, и капитан Джим располагал одним из своих красивейших морских закатов, чтобы блеснуть им перед гостями. Сам капитан только что вернулся с другого берега гавани.

— Пришлось сходить туда, чтобы сказать наконец Генри Поллоку, что он умирает. Все остальные боялись сказать ему это — думали, он придет в ярость. Он, казалось, был полон решимости жить и жить и строил кучу всяких планов на осень. Его жена решила, что следует сказать ему правду и что я буду самым подходящим человеком, чтобы раскрыть ему глаза и объяснить, что ему уже не поправиться. Мы с Генри — старые приятели, много лет плавали вместе на «Серой Чайке». Ну, пришел я, сел у постели Генри и говорю ему, прямо и просто, так как если что-то должно быть сказано, то ни к чему тянуть время. «Приятель, — говорю я ему, — похоже, ты получил приказ о последнем выходе в море». Говорю, а сам вроде как дрожу внутренне, так как ужасное это дело, когда приходится говорить о неотвратимой близкой кончине человеку, который и не подозревает о том, что умирает. Но вдруг — вы только представьте, мистрис Блайт, — Генри поднимает ко мне худое, морщинистое лицо, смотрит на меня своими веселыми старыми черными глазами и говорит: "Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Джим Бойд, если хочешь меня просветить. А это известно мне вот уже больше недели". Я онемел от удивления, а Генри засмеялся. «Входишь ты ко мне, — говорит, — с лицом, торжественным, как надгробный камень, и садишься тут, сложив руки на животе, и сообщаешь мне такую вот заплесневелую новость! Эх, Джим Бойд, смех, да и только!» — «Кто сказал тебе об этом?» — спрашиваю его как-то глуповато. "Никто, — говорит. — На прошлой неделе во вторник я лежал здесь ночью без сна… и я просто знал, что это так. У меня и раньше были подозрения, но в ту ночь я знал. А виду я не подал ради жены И я очень хотел бы построить сам тот амбар, так как Эбену ни за что не сделать его так, как надо. Но так или иначе, а теперь, когда ты, Джим, сказал, что думаешь, и облегчил тем душу, улыбнись и расскажи мне что-нибудь интересное…" Вот так. Они боялись сказать ему, а он все это время знал. Удивительно, как природа заботится о нас — не правда ли? — и сообщает нам то, что нам следует знать, когда приходит положенный час. Я еще не рассказывал вам, мистрис Блайт, историю о том, как Генри подцепил себя за нос рыболовным крючком?

— Нет.

— Мы с ним посмеялись сегодня над этой историей. Случилась она почти тридцать лет назад. Он, я и еще несколько человек вышли в море на большой лодке ловить макрель. День выдался на славу — в жизни не видел такого огромного косяка макрели в заливе! Все были возбуждены, а Генри — тот стал совсем как бешеный и ухитрился каким-то образом воткнуть рыболовный крючок сбоку в нос. Ну, воткнул — и ни туда, ни сюда: на одном конце зазубрина, на другом — большой кусок свинца. Мы хотели сразу же отвезти Генри на берег, но он был в пылу азарта и сказал: «Не я буду, если брошу такой косяк! Только столбняк мог бы мне помешать!» И он продолжал работать как одержимый, таскал рыбу со страшной скоростью и только постанывал изредка. Наконец косяк прошел, и мы вернулись с отличным уловом. Тут я взял напильник и стал пытаться перепилить этот крючок. Я пилил так осторожно, как только мог, но слышали бы вы Генри… нет, это было не для ваших ушей. Хорошо, что дам не было поблизости. Как правило. Генри не ругался, но в свое время слышал на берегу немало крепких выражений и тут воскресил все их в своей памяти и осыпал меня ими без устали. В конце концов он заявил, что больше не в силах выносить эти мучения и что я начисто лишен чувства сострадания к ближнему. Так что мне пришлось запрячь лошадь и отвезти его к доктору в Шарлоттаун, за тридцать пять миль — ближе докторов в те дни не было, — отвезти все с тем же проклятым крючком, торчащим из носа. Когда мы добрались туда, старый доктор Крэбб просто взял напильник и перепилил крючок именно так, как пытался это сделать я. Только он ни капельки не заботился о том, чтобы не причинить Генри боли!

Визит к старому другу оживил в памяти капитана Джима множество событий минувших лет, и теперь он всецело предался воспоминаниям.

— Генри спрашивал меня сегодня, помню ли я тот случай, когда старый священник, отец Шиники, благословил лодку Александра Мак-Алистера. Еще одна удивительная история… и все, до единого слова, — сущая правда. Я сам был в той лодке. Однажды утром на рассвете мы вышли в залив, Генри и я, в лодке Александра. Кроме нас и Александра в лодке был один паренек-француз — католик, разумеется. Ну а так как отец Шиники перешел из католической веры в протестантскую, то католики к нему особо дружеских чувств не питали… Ну, просидели мы в заливе под палящим солнцем до полудня — и хоть бы раз клюнуло! Когда мы вышли на берег, старый отец Шиники был там и как раз собирался уходить, так что он и говорит нам со своей обычной французской вежливостью: «Мне очень жаль, мистер Мак-Алистер, что я не могу сам выйти сегодня с вами в море, но я даю вам мое благословение. Вы поймаете тысячу рыб сегодня после обеда». Ну, тысячу мы не поймали, но их оказалось ровно девятьсот девяносто девять — самый большой улов для маленькой лодки на всем сель верном берегу в то лето. Чудно, правда? Александр Мак-Алистер спросил у того паренька-француза: «Ну, и что ты думаешь об отце Шиники теперь?» — «Что ж, — проворчал тот, — я думаю, у старого дьявола еще остались в запасе благословения». Боже мой, как Генри хохотал сегодня над этой историей!

— А знаете ли вы, капитан Джим, кем является мистер Форд? — спросила Аня, заметив, что поток воспоминаний временно иссяк. — Я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели на него и угадали.

Капитан Джим отрицательно покачал головой.

— Я никогда не был хорошим отгадчиком, мистрис Блайт… И все же я видел эти глаза прежде… Я действительно видел их.

— Вспомните одно сентябрьское утро много лет назад, — сказала Аня мягко. — Вспомните корабль, вплывающий в гавань… корабль, который так долго ждали и уже не надеялись увидеть. Вспомните ваше первое впечатление, когда вы взглянули на невесту школьного учителя…

Капитан Джим вскочил с места.

— Это глаза Персис Селвин! — почти закричал он. — Вы не можете быть ее сыном… вы, должно быть, ее…

— Внук. Да, я сын Элис Селвин.

Капитан Джим налетел на Оуэна Форда и снова принялся пожимать ему руку.

— Сын Элис Селвин! Бог ты мой! Добро пожаловать! Не раз я задумывался о том, где теперь живут потомки школьного учителя. Я знал, что на нашем острове никого из них нет. Элис… Элис… первый ребенок, родившийся в этом маленьком домике. Ни один младенец не приносил ни в один дом больше радости, чем она! Я качал ее на руках сотни раз. Именно с моих колен она сделала свой первый самостоятельный шаг. Я как сейчас вижу лицо ее матери, следящей за ней в ту минуту… а было это почти шестьдесят лет назад. Она еще жива?

— Нет, она умерла, когда я был еще мальчиком.

— О, — вздохнул капитан Джим. — Кажется несправедливым, что я дожил до того, чтобы услышать о ее кончине… Но я сердечно рад видеть вас. Это на время возвращает меня в дни моей молодости. Вы еще не ведаете, какое это благо… Мистрис Блайт обладает этой способностью, и она довольно часто делает мне такой подарок.

Капитан Джим еще более взволновался, когда выяснил, что Оуэн Форд — настоящий писатель. Именно так назвал его капитан и взирал с этого момента на своего гостя, как на высшее существо. Капитан Джим знал, что Аня тоже пишет, но никогда не относился к этому обстоятельству очень серьезно. Он считал, что женщины — восхитительные создания, которым следует дать право голоса и все остальное, чего они пожелают — благослови их Господь! — но не верил в то, что они могут написать что-нибудь стоящее.

— Вы только посмотрите на «Безумную любовь», — говорил он. — Этот роман написала женщина, и что мы видим? Сто три главы, когда хватило бы десяти, чтобы изложить всю историю. Женщина-писательница никогда не знает, где ей следует остановиться, — в этом вся беда. Главное для писателя — знать, где остановиться.

— Мистер Форд хотел бы услышать какую-нибудь из ваших историй, капитан Джим, — сказала Аня. — Расскажите ему о том капитане, который сошел с ума и вообразил себя Летучим Голландцем[32].

Это была одна из лучших историй капитана Джима, в которой удивительным образом соединились пугающее и смешное. И хотя Аня слышала ее уже несколько раз, она и теперь смеялась над ней так же искренне и содрогалась с таким же ужасом, как мистер Форд. За этой историей последовали другие, так как капитан Джим имел в этот вечер слушателей, которые были ему по сердцу. Он рассказал, как с его парусником столкнулся пароход; как он жил у пиратов на одном из островов Малайского архипелага; как ему удалось помочь политическому заключенному бежать из Южно-Африканской республики; как на его корабле произошел пожар; как он потерпел однажды осенью крушение на Магдаленских островах и вынужден был зимовать там в тяжелых условиях; как тигр выскочил из клетки на палубу; как команда корабля взбунтовалась и высадила его, капитана, на лишенном растительности, необитаемом острове — эти и множество других историй, трагических, забавных, нелепых, рассказал капитан Джим. Тайна моря, очарование дальних стран, притягательная сила приключений, смех и радость мира — его слушатели чувствовали и сознавали все это. Оуэн Форд сидел, подперев голову рукой и держа на коленях мурлыкающего Первого Помощника, и слушал рассказы капитана, не сводя блестящих глаз с его морщинистого, выразительного лица.

— Нельзя ли мистеру Форду взглянуть на вашу «книгу жизни», капитан Джим? — спросила Аня, когда капитан наконец объявил, что на этот вечер рассказов, пожалуй, уже хватит.

— Ну что вы! Он не захочет, чтобы ему докучали таким вздором, — запротестовал капитан Джим, хотя на самом деле ему до смерти хотелось показать свою книгу «настоящему писателю».

— Я очень хотел бы заглянуть в вашу книгу, капитан Бойд, — сказал Оуэн. — Если она хотя бы вполовину так хороша, как ваши рассказы, ее стоит посмотреть.

С притворной неохотой капитан Джим извлек книгу из своего старого сундучка и вручил Оуэну.

— Думаю, вам не захочется долго разбирать мой корявый почерк, — заметил он небрежно. — Я человек малообразованный. А это все я написал просто, чтобы развлечь моего маленького племянника Джо. Ему всегда подавай занимательные истории. Приходит вчера сюда на берег и говорит мне — я в это время вынимал из моей лодки двадцатифунтовую треску… говорит вроде как с упреком: «Дядя Джим, разве треска не бессловесное животное?» Понимаете, я говорил ему, что следует быть добрым по отношению к бессловесным животным и никогда не причинять им боли. Я кое-как выкрутился, сказав ему, что хоть треска и бессловесная, но она не животное, однако Джо, похоже, не был удовлетворен таким ответом, да и сам я, признаться, тоже. Надо быть очень осторожным с малыми детьми и думать, что говоришь им. Уж они-то видят тебя насквозь!

Говоря все это, капитан Джим краешком глаза следил за Оуэном Фордом и, заметив, что гость с головой погрузился в чтение «книги жизни», направился с улыбкой к своему буфету, чтобы приготовить чай. Оуэн оторвался от чтения так же неохотно, как скряга расстается со своим золотом, — оторвался лишь для того, чтобы выпить чаю, и вновь с жадностью накинулся на исписанные неровным почерком страницы.

— Можете взять эту книжку с собой, если хотите, — сказал капитан Джим небрежно, словно «книжка» не была самым драгоценным из всего, что принадлежало ему. — Надо бы мне пойти да подтянуть мою лодку поближе к причалу. Приближается шторм. Вы заметили, какое сегодня небо?

 

Облака-барашки говорят без слов:

Корабли высокие, убавьте парусов!

 

Оуэн с радостью принял предложение капитана и взял книгу с собой. По дороге домой Аня рассказала ему историю пропавшей Маргарет.







Последнее изменение этой страницы: 2016-12-16; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 100.24.122.228 (0.026 с.)