ТОП 10:

Корабль Мечты приходит в гавань



Однажды ветреным утром, когда над заливом высокой золотистой волной поднималась заря, один усталый аист, державший свой путь из Страны Вечерних Звезд, пролетел над песчаной косой гавани Четырех Ветров. Под крылом он заботливо держал сонное, не от мира сего, маленькое существо. Аист был очень утомлен и печально огляделся вокруг. Он знал, что находится где-то совсем близко от места назначения, но еще не видел его. Большой белый маяк на красном песчаниковом утесе имел свои достоинства, но ни один, хоть немного соображающий что чему аист не оставил бы там новенького, нежного, как бархат, ребеночка. Старый серый дом среди ив в цветущей долине у ручья с виду был более подходящим, но все же не совсем таким какой требовался в подобном случае. О стоящем чуть поодаль ярко-зеленом жилище явно не могло быть и речи. Затем аист оживился. Он увидел то, что искал, — маленький белый домик, уютно устроившийся на опушке густого, полного таинственных шорохов ельника, домик с выходящей из кухонной трубы веселой спиралью голубого дыма и выглядевший так, словно предназначался для младенцев. Аист вздохнул с облегчением и мягко опустился на конек крыши этого домика.

А полчаса спустя Гилберт, пробежав через переднюю, постучал в дверь комнаты для гостей. Ему ответил сонный голос, и в следующее мгновение из-за двери выглянуло бледное, испуганное лицо Мариллы.

— Марилла, Аня прислала меня сказать вам, что к нам прибыл некий молодой джентльмен. Он приехал налегке, почти без багажа, но явно намерен здесь остаться.

— Господи! — воскликнула Марилла растерянно. — Гилберт! Неужели ты хочешь сказать, что все уже позади? Почему меня не разбудили?

— Аня не позволила нам беспокоить вас, когда в том не было никакой необходимости. Сиделку вызвали лишь два часа назад. На этот раз не было никаких «подводных скал»…

— И… и… Гилберт… этот ребенок будет жить?

— Несомненно. Он весит десять фунтов и… да вы только послушайте его! С легкими у него все в порядке, не правда ли? Сиделка уверяет, что волосы у него будут рыжие. Аня разгневалась на нее за это, но я рад донельзя!

Это был чудеснейший день в маленьком домике.

— Осуществилась прекраснейшая мечта, — сказала Аня, бледная и сияющая от восторга. — О, Марилла, я едва осмеливаюсь поверить в это счастье, после того что пережила в тот ужасный июньский день в прошлом году. С тех самых пор у меня в душе была такая мучительная боль… но теперь она прошла.

— Этот ребенок займет место Джой, — сказала Марилла.

— О нет, нет, Марилла! Он не может… никто никогда не сможет сделать это. У него свое собственное место, у моего дорогого, крошечного мальчика! Но у малютки Джой есть и всегда будет свое место… Если бы она осталась жить, ей было бы сейчас больше года. Она уже ковыляла бы на крошечных ножках и лепетала первые слова. Я вижу ее перед собой так ясно, Марилла. О, теперь я знаю, что капитан Джим был прав, когда сказал, что Бог позаботится о том, чтобы моя малютка не оказалась чужой для меня, когда я снова найду ее за пределами земного бытия. Я поняла это за минувший год. День за днем, неделя за неделей следила я, как она растет, — и всегда буду следить. Я буду знать, как она развивается, год от году. И когда я снова встречусь с ней, я буду хорошо знать ее — она не будет для меня «прекрасной незнакомкой»… Ах, Марилла, вы только посмотрите на эти пальчики на его милых, дорогих ножках! Разве не странно, что они такие совершенные?

— Было бы куда более странно, если бы они такими не были, — твердо заявила Марилла. Теперь, когда все опасности миновали, она опять была прежней Мариллой.

— О, я знаю… но кажется, что они не могли быть такие законченные, понимаете… а они именно такие, вплоть до крошечных ноготков. А его ручки… вы только посмотрите на его ручки, Марилла!

— Очень похожи на руки, — признала Марилла.

— Смотрите, как он хватается за мой палец. Я уверена, он уже знает меня! Он плачет, когда его уносит сиделка. Ах, Марилла, неужели вы тоже думаете… вы ведь не думаете, что волосы у него будут рыжие?

— Я не вижу волос никакого цвета, — заявила Марилла, — и на твоем месте не стала бы тревожиться, пока их не станет видно.

— Что вы, Марилла! У него есть волосы — посмотрите на этот нежный, маленький пушок, которым покрыта вся его голова. Глаза у него — так, во всяком случае, уверяет сиделка — будут карие… и лоб точь-в-точь как у Гилберта.

— И ушки у него прелестнейшие, миссис докторша, дорогая, — вмешалась Сюзан. — Я первым делом посмотрела на его ушки. Насчет волос всегда можно ошибиться, носы и глаза меняются, и никогда нельзя сказать, что из них получится потом, но уши — это уши, от начала и до конца, и всегда известно, чего от них ждать. Обратите внимание на их форму… и прилегают они так плотно к его милой, драгоценной головке. Вам никогда не придется стыдиться его ушей, миссис докторша, дорогая.

Выздоровление Ани было быстрым и счастливым. Друзья и знакомые приходили и воздавали почести младенцу — так люди преклонялись пред величием звания новорожденного задолго до того, как волхвы с востока опустились на колена пред Царственным Младенцем, лежавшим в Вифлеемских яслях[43]. Лесли, медленно обретая свое "я" в новых для нее условиях жизни, заботливо склонялась над малюткой, словно прекрасная, увенчанная золотой короной Мадонна. Мисс Корнелия нянчила его более умело, чем любая из матерей Израиля. Капитан Джим держал маленькое существо в своих больших загорелых руках, смотрел на него полными нежности глазами и видел своих собственных неродившихся детей.

— Как вы собираетесь назвать его? — поинтересовалась мисс Корнелия.

— Этот вопрос решила Аня, — ответил Гилберт.

— Джеймс Мэтью — в честь двух самых замечательных джентльменов, каких я только знала… и при вас будь сказано! — И Аня бросила дерзкий и лукавый взгляд на Гилберта.

Он улыбнулся.

— Я не очень хорошо знал Мэтью. Он был так стеснителен, что мы, мальчишки, не могли близко познакомиться с ним… Но я вполне согласен с тобой: капитан Джим — одна из редчайших и прекраснейших душ, какие Бог когда-либо одевал плотью… Капитан так доволен тем, что мы дали его имя нашему мальчику. Похоже, до сих пор в его честь не назвали еще ни одного младенца.

— Что ж, Джеймс Мэтью — имя, которое будет хорошо носиться и не полиняет после стирки, — заметила мисс Корнелия. — Я рада, что вы не обременили его каким-нибудь пышным, романтическим именем, которого он стыдился бы, став дедушкой. Миссис Дрю из Глена назвала своего младенца Берти Шекспир. Ну и сочетание! Что вы скажете, а? И я рада, что выбор имени не доставил вам особых хлопот. Некоторые испытывают невероятные трудности в подобных случаях. Когда у Стэнли Флэгга родился первенец, началось такое соперничество из-за того, в честь кого из дедушек должен быть назван ребенок, что бедный маленькой душе пришлось два года ходить вообще без имени. Потом появился братик, и в ходу были имена Большой малыш и Маленький малыш. В конце концов они назвали Большого малыша Питером, а Маленького малыша Айзеком, в честь двух дедушек, и крестили обоих вместе. И каждый из малышей старался при этом перекричать другого… А знаете эту шотландскую семью Мак-Нэбов на той стороне гавани? У них двенадцать мальчиков. Самый старший и самый Младший носят имя Нийл — Большой Нийл и Маленький Нийл в одной семье! Я полагаю, у них иссяк запас имен.

— Я где-то читала, — засмеялась Аня, — что первый ребенок — поэма, а десятый — самая скучная проза. Быть может, миссис Мак-Нэб сочла, что двенадцатый — всего лишь пересказ старой истории.

— Большая семья — это не так уж плохо, — сказала мисс Корнелия с легким вздохом зависти. — Я восемь лет была единственным ребенком у моих родителей и очень хотела иметь брата или сестру. Мама велела мне просить об этом в молитвах… и я просила и просила, поверьте мне! И вот однажды тетя Нелли пришла ко мне и сказала: «Корнелия, наверху, в комнате твоей мамы, есть для тебя братик. Можешь подняться туда и посмотреть на него». Я была так взволнована и восхищена, что буквально взлетела наверх. И там старая миссис Флэгг вынула из кроватки младенца и показала мне. Боже, Аня, душенька, никогда в жизни я не была так разочарована. Я-то ведь просила в молитвах братика на два года старше меня!

Сколько же времени понадобилось вам, чтобы прийти в себя после такого разочарования? — смеясь, спросила Аня.

— Я довольно долго имела зуб на Провидение, а в первые недели не хотела даже и глядеть на младенца. Никто не знал о причине, так как я ни о чем никому не говорила. Ну а потом он начал становиться очень сообразительным и всегда протягивал ко мне свои крошечные ручки. Тогда я почувствовала к нему нежность, но все же никак не могла до конца примириться с произошедшим, пока однажды моя школьная подружка, забежавшая к нам, чтобы взглянуть на него, не сказала мне, что он кажется ей ужасно маленьким для его возраста. Тут я прямо-таки вскипела от негодования и напустилась на нее. Я заявила, что она совершенно не разбирается в малышах и что наш малыш самый милый на свете. После этого я просто боготворила его. Мама умерла, когда ему не исполнилось и трех лет, и я была ему и сестрой, и матерью одновременно. Бедный мальчик, он никогда не отличался крепким здоровьем и умер, когда ему было немногим больше двадцати. Мне кажется, Аня, душенька, я отдала бы все на свете, лишь бы он только был сейчас жив.

Мисс Корнелия вздохнула. Гилберт ушел вниз, в свою приемную, а Лесли, которая вполголоса напевала колыбельную маленькому Джеймсу Мэтью, стоя у слухового окошка, положила его, уснувшего, в его украшенную оборками корзинку и ушла по своим делам. Как только она оказалась вне пределов слышимости, мисс Корнелия слегка подалась вперед и сказала заговорщическим шепотом:

— Аня, душенька, я получила вчера письмо от Оуэна Форда. Сейчас он в Ванкувере, но хочет знать, смогу ли я позднее взять его к себе на месяц. Вам-то ясно, что это значит. Что ж, надеюсь, мы поступаем правильно.

— Мы не имеем к этому никакого отношения… Мы же не можем помешать ему приехать в Четыре Ветра, если он этого хочет, — торопливо возразила Аня. Ей не нравилось чувствовать себя свахой — а именно такое чувство вызывал у нее шепот мисс Корнелии. Однако затем она все же не удержалась и добавила: — Не говорите Лесли, что он приезжает. Если она узнает об этом заранее, я уверена, она сразу уедет. Она в любом случае намерена уехать осенью — так она сказала мне на днях. Хочет поехать в Монреаль, выучиться на сиделку и как-то устроить свою жизнь.

— Разумеется, Аня, душенька, — сказала мисс Корнелия, кивая с глубокомысленным видом, — будь что будет. Вы и я свое дело сделали. Остальное следует передать в руки Провидения.

 

Глава 35

Политика в Четырех Ветрах

Когда Аня окрепла настолько, что снова смогла спуститься в гостиную, остров Принца Эдуарда, как и всю Канаду, била предвыборная лихорадка. Гилберт, сделавшийся пылким консерватором, оказался втянутым в политический водоворот и был желанным оратором на различных сельских митингах и собраниях. Мисс Корнелия не одобряла того, что он «ввязался в политику», и прямо сказала об этом Ане.

— Доктор Дейв никогда ничем подобным не занимался. И доктор Блайт вскоре обнаружит, что совершает большую ошибку, поверьте мне! Политика — такое дело, в которое ни одному порядочному человеку вмешиваться не следует.

— Что же тогда — оставить управление страной одним мошенникам и негодяям? — спросила Аня.

— Да… при условии, что эти мошенники — консерваторы, — сказала мисс Корнелия, отступая, но в боевом порядке и с развернутыми знаменами. — Мужчины и политиканы одним миром мазаны. На либералах слой толще, чем на консерваторах, — вот и вся разница… но значительно толще. Впрочем, хоть либералы, хоть консерваторы, а мой совет доктору Блайту — избегать политики. А то не успеешь оглянуться, как он сам выставит свою кандидатуру на выборах и уедет в Оттаву на полгода, а его практика тут совсем захиреет.

— Ах, не будем придумывать себе трудности раньше времени, — улыбнулась Аня. — Лучше посмотрите на маленького Джема. Его имя следовало бы писать через букву "G"[44]. Разве он не само совершенство? Только посмотрите, какие у него ямочки на локотках. Мы воспитаем его хорошим консерватором — вы и я, мисс Корнелия.

— Воспитайте его хорошим человеком, — посоветовала мисс Корнелия. — Они редки и на вес золота. Хотя, заметьте, что я отнюдь не хотела бы видеть его либералом. Что же до выборов, то мы с вами можем только радоваться, что не живем по ту сторону гавани. В эти дни там ужасно сквернословят. Все Эллиоты, Крофорды и Мак-Алистеры вступили на тропу войны, зарядив ружья, как для медвежьей охоты. На нашей стороне гавани все тихо и мирно, поскольку здесь так мало мужчин. Капитан Джим — либерал, но мне кажется, он стыдится этого, так как никогда не говорит о политике. Нет никакого сомнения в том, что в результате этих всеобщих выборов консерваторы останутся у власти и получат значительное большинство голосов.

Мисс Корнелия ошиблась. На утро после выборов капитан Джим заглянул в маленький домик, чтобы сообщить только что поступившую новость. Так живуч микроб партийных пристрастий даже в душах мирных стариков, что щеки капитана Джима пылали, а глаза сверкали огнем давних дней.

— Мистрис Блайт, либералы выиграли — подавляющим большинством! После восемнадцати лет бездарного правления Тори наша измученная страна обретет наконец надежду.

— Я никогда не слышала таких пламенных речей из ваших уст, капитан Джим, и даже не подозревала, что в вас так много политического яда, — засмеялась Аня, не особенно взволнованная этими известиями. В то утро маленький Джем сказал: «Вау-га». Что были правители и державы, расцвет и упадок империй, поражение либералов или Тори в сравнении с этим чудесным событием?

— Да, это долго накапливалось, — улыбнулся в ответ капитан Джим. — Я считал себя довольно умеренным сторонником моей партии, но когда пришло известие, что мы у власти, я понял, до чего ярый я либерал.

— Как вам известно, мы с доктором консерваторы.

— Да. Это единственный недостаток, какой я вижу в вас двоих, мистрис Блайт. Корнелия тоже сторонница Тори. Я заглянул к ней по пути из деревни, чтобы сообщить новость.

— Вы не знали, что рискуете жизнью?

— Знал, но не мог противиться искушению.

— Как она приняла это известие?

— Сравнительно спокойно, мистрис Блайт, сравнительно спокойно. Говорит мне: «Что ж, Провидение посылает периоды унижения стране точно так же, как отдельным личностям. Вы, либералы, холодали и голодали много лет. Поспешите согреться и наесться, так как вам недолго быть у власти». — «Ну, полно, Корнелия, — говорю, — может быть, Провидение считает, что Канада нуждается в продолжительном периоде унижения». А, Сюзан! Вы слышали новость? Либералы пришли к власти.

Сюзан только что вошла из кухни, сопровождаемая запахом восхитительных кушаний, который, казалось, всегда распространяла вокруг себя.

— Вот как? Я что-то не замечала, чтобы тесто у меня поднималось лучше, когда либералы были у власти, чем когда не были. А если какая-нибудь партия, миссис докторша, дорогая, устроит нам хороший дождик еще до конца этой недели и тем спасет наш огород от гибели, это партия, за которую Сюзан готова голосовать. А пока не выйдете ли вы со мной на минутку в кухню. Я хочу знать ваше мнение о мясе, которое у нас сегодня к обеду. Боюсь, оно жесткое как подметка, и, на мой взгляд, нам следовало бы сменить не только наше правительство, но и нашего мясника.

Спустя неделю после выборов Аня отправилась под вечер на мыс — узнать, нельзя ли получить свежей рыбы у капитана Джима. Впервые ей пришлось расстаться — пусть ненадолго — с маленьким Джимом. Это была настоящая трагедия. Что, если он заплачет? Что, если Сюзан не будет знать, что именно нужно ему? Но Сюзан была спокойна и невозмутима.

— У меня столько же опыта в обращении с ним, сколько у вас, миссис докторша, дорогая, разве нет?

— Да, с ним, но не с другими младенцами. А я приглядывала за тремя парами близнецов, когда сама была еще совсем ребенком. Когда они плакали, я совершенно хладнокровно совала им в рот мятный леденец или ложку касторки. Довольно любопытно вспоминать теперь, как легко относилась я ко всем тем младенцам и их горестям.

— Ну, если маленький Джим заплачет, я просто шлепну грелку ему на животик, — решительно заявила Сюзан.

— Только не слишком горячую, — предостерегла встревоженная Аня. Ах, умно ли она поступает, что уходит?

— Не волнуйтесь, миссис докторша, дорогая. Сюзан не та женщина, что может обжечь младенца. Да он вовсе и не собирается плакать!

В конце концов Аня все же оторвалась от своего сокровища и с удовольствием прогулялась по полям, исчерченным длинными вечерними тенями. Капитана Джима в гостиной маяка не было, однако там сидел другой мужчина — красивый, среднего возраста, с волевым, чисто выбритым подбородком. Аня не знала его, и тем не менее, когда она села, он обратился к ней со всей непринужденностью старого знакомого. В том, что он говорил и как говорил, не было ничего неуместного, но Аню возмутила такая дерзкая самонадеянность совершенно незнакомого человека. Она отвечала ему ледяным тоном и говорила так мало, как только дозволяли приличия. Ничуть не обескураженный, ее собеседник продолжал говорить еще несколько минут, затем извинился и ушел. Аня могла бы поклясться, что в его глазах был насмешливый огонек, и это обеспокоило ее. Кем могла быть эта личность? Что-то в его облике показалось ей смутно знакомым, но она не сомневалась в том, что никогда прежде не видела этого мужчину.

— Капитан Джим, кто это только что вышел отсюда? — спросила она, когда в гостиной появился хозяин.

— Маршалл Эллиот.

— Маршалл Эллиот! — воскликнула Аня в смущении и ужасе. — Ох, капитан Джим… не может быть… да-да, это был его голос! Капитан Джим, я не узнала его… и отвечала ему с почти оскорбительной холодностью! Но почему он не сказал мне, кто он? Он должен был понять, что я не узнала его.

— Разумеется, он не сказал ни слова об этом — хотел сыграть с вами шутку! Не тревожьтесь, что были нелюбезны с ним, — он найдет это забавным. Да, Маршалл сбрил наконец бороду и подстригся — ведь теперь его партия у власти. Я и сам не узнал его сначала, когда увидел. Вечером после выборов он сидел в магазине Картера Флэгга в Глене. Там было полно народу — все ждали новостей. Около полуночи раздался телефонный звонок — либералы у власти. Маршалл тут же встал и вышел. Он не хлопал в ладоши, не кричал — он предоставил другим заниматься этим, и они ликовали так, что чуть не снесли своими «ура» крышу с магазина Картера. Ну а все Тори, разумеется, сидели в магазине Раймонда Рассела. Там особого ликования не было… Маршалл вышел на улицу и направился прямо к боковой двери парикмахерской Огастеса Палмера. Огастес спал, но Маршалл колотил в дверь, пока тот не встал и не спустился, чтобы выяснить, из-за чего такой грохот. «Иди в свою парикмахерскую, Гэс, и потрудись на славу — сказал Маршалл. — Либералы у власти, и до восхода солнца ты побреешь одного доброго либерала». Гэс взбесился отчасти из-за того, что его подняли с постели, но больше потому, что он Тори. Он заявил, что не собирается никого брить среди ночи. «Ты сделаешь то, что я хочу, сынок, — сказал Маршалл, — а не то я просто положу тебя к себе на колени и отшлепаю так, как твоя мать, очевидно, делала это недостаточно часто». И он осуществил бы свою угрозу — Гэс знал это; ведь Маршалл силен как бык, а Гэс — совсем маленький человечек. Так что ему пришлось уступить. «Ладно, — сказал он, — я побрею и подстригу тебя, но если, пока я делаю это, ты скажешь мне хоть слово о победе либералов, я перережу тебе горло вот этой самой бритвой». Кто бы мог подумать, что кроткий маленький Гэс может быть так кровожаден! Вот до чего доводит человека политика! Маршалл помалкивал, а избавившись от волос и бороды, ушел домой. Его старая экономка услышала, что он поднимается по лестнице, и выглянула из двери спальни — посмотреть, он это или батрак, и, когда увидела в передней чужого мужчину со свечой в руке, завопила истошным голосом и упала в обморок. Им пришлось посылать за доктором, чтобы он помог привести ее в чувство, и прошло несколько дней, прежде чем она смогла смотреть на Маршалла без дрожи.

Свежей рыбы у капитана Джима не было. В это лето он редко выходил в море на своей лодке, и с его дальними пешими прогулками тоже было покончено. Он часто подолгу сидел у окна и смотрел на залив, подперев рукой свою почти совсем седую голову. В этот вечер он тоже сидел там и не раз надолго умолкал, словно уходя на свидание со своим прошлым, и Ане не хотелось мешать ему. Один раз, помолчав, он вдруг указал рукой на радужные переливы закатного неба.

— Какая красота, не правда ли, мистрис Блайт? Но жаль, что вы не видели сегодняшний восход. Это было великолепно — великолепно! Мне довелось видеть самые разные рассветы над этим заливом… Я объехал весь мир, мистрис Блайт, и могу сказать, что нигде и никогда не видел зрелища прекраснее, чем летний рассвет над заливом. Человек не может сам выбирать время для своей кончины — приходится покидать берег, когда Великий Капитан отдает приказ об отплытии. Но если бы я мог, я ушел бы тогда, когда утро приходит из-за океана. Я много раз наблюдал рассвет и думал, как было бы чудесно уйти сквозь это белое великолепие к тому неведомому, что ожидает за ним, и поплыть по морю, не нанесенному ни на одну карту земли. Я надеюсь, что найду там пропавшую Маргарет.

Капитан Джим часто говорил с Аней о пропавшей Маргарет, с тех пор как впервые рассказал ей эту давно забытую всеми историю. Трепет любви был в каждом звуке его голоса — любви, которая не угасает и не забывает.

— Во всяком случае, я надеюсь, что, когда мой час пробьет, я уйду быстро и легко. Не подумайте, будто я трус, мистрис Блайт, — я не раз смотрел без всякого содрогания в безобразное лицо смерти. Но мысль о медленном умирании вызывает у меня странное, болезненное чувство ужаса.

— Не говорите о том, что вы покинете нас, дорогой капитан Джим, — просила Аня сдавленным голосом, поглаживая старую загорелую руку, прежде такую крепкую, но теперь ставшую совсем слабой. — Что мы стали бы делать без вас?

Капитан Джим улыбнулся прекрасной, светлой улыбкой.

— О, вы и без меня прожили бы отлично. Но вы не совсем забыли бы старика, мистрис Блайт, — нет, я думаю, вы никогда не забудете его. Те, что знают Иосифа, никогда не забывают друг друга. Но это будет воспоминание, которое не причиняет боли. И мне приятно думать, что память обо мне не причинит боли моим друзьям. Я надеюсь и верю, что им всегда будет радостно вспоминать обо мне. Теперь уже совсем скоро пропавшая Маргарет позовет меня в последний раз. Я не заставлю себя ждать. Но заговорил я об этом просто потому, что хочу попросить вас о небольшом одолжении. Вот мой бедный старый Помощничек. — Капитан Джим слегка подтолкнул лежащий на диване большой, теплый, бархатный золотистый клубок. Первый Помощник развернулся, словно пружина, издав приятный горловой звук — полумурлыканье, полумяуканье, — вытянул лапы, перевернулся и снова превратился в клубок. — Ему будет очень не хватать меня, когда я уйду в свое последнее плавание. Мне тяжело думать, что я оставлю бедное существо голодать, как его уже оставляли когда-то. Если со мной что-нибудь случится, то ведь вы дадите ему теплый угол и блюдце молока, мистрис Блайт?

— Конечно.

— Это единственное, что меня тревожило. Ваш маленький Джем получит те любопытные вещицы, которые я собрал за время моих странствий, — я позаботился об этом. А теперь мне не хотелось бы видеть слезы в этих прекрасных глазах, мистрис Блайт. Может быть, я еще какое-то время побуду на этом берегу. Прошлой зимой я слышал, как вы читали вслух стихи… одно из стихотворений Теннисона. Я был бы не прочь услышать его еще раз, если вы можете продекламировать его для меня.

Морской ветер врывался в окно и овевал их двоих. Мягко и отчетливо звучали чудные строки лебединой песни Теннисона — «Пересекая пролив». Старый капитан слегка постукивал в такт своей мускулистой рукой.

— Да, да, мистрис Блайт, — сказал он, когда она кончила, — это то самое, то самое. Вы говорите, он не был моряком… не знаю, как он сумел так выразить словами чувства старого моряка, если сам не был моряком. Он не хотел «печали прощания», и я тоже не хочу, мистрис Блайт… так как все будет в порядке со мной, когда я «пересеку пролив».

 

Глава 36

Украшение вместо пепла[45]

— Что нового в Зеленых Мезонинах, Аня?

— Ничего особенного, — ответила Аня, сворачивая письмо Мариллы. — Джейк Доннелл кроет крышу. Он теперь настоящий плотник, так что, судя по всему, добился своего в том, что касается выбора дела всей жизни. Помнишь, его мать хотела, чтобы он стал университетским профессором. Никогда не забуду тот день, когда она пришла в школу и отчитала меня за то, что я не называю его Сен-Клэром.

— Хоть кто-нибудь зовет его так теперь?

— Очевидно, нет. Похоже, своим поведением он заставил всех совершенно забыть об этом. Даже его мать смирилась… Я всегда думала, что мальчик с таким подбородком и ртом, как у Джейка, сумеет настоять на своем. Диана пишет мне, что у Доры есть поклонник. Подумать только — у этого ребенка!

— Доре семнадцать, — заметил Гилберт. — Чарли Слоан и я сходили с ума по тебе, когда ты была семнадцатилетней.

— Да, Гилберт, мы, должно быть, стареем, — немного печально улыбнулась Аня, — если дети, которым было шесть, когда мы уже считали себя взрослыми, теперь доросли до того, что имеют поклонников. Дорин обожатель — Ральф Эндрюс, брат Джейн. Я помню его маленьким, толстеньким белоголовым мальчуганом, который всегда был последним в своем классе. Но, как я поняла, теперь он довольно видный молодой человек.

— Дора, вероятно, рано выйдет замуж. Она, как и Шарлотта Четвертая, из тех девушек, которые ни за что не упустят свой первый шанс, опасаясь, что другой может и не представиться.

— Что ж, если ей предстоит выйти за Ральфа, он, надеюсь, окажется более решительным, чем его брат Билли, — размышляла вслух Аня.

— Во всяком случае, — подхватил со смехом Гилберт, — будем надеяться, что он окажется в состоянии сделать ей предложение лично. Как ты думаешь, Аня, ты вышла бы за Билли, если бы он сам сделал тебе предложение, а не поручил эту работу Джейн?

— Возможно. — Аня разразилась звонким смехом при воспоминании о первом полученном ею предложении. — Потрясение могло подействовать как гипноз и подтолкнуть меня к каким-нибудь поспешным и необдуманным действиям. Будем радоваться, что он объяснился в любви через доверенное лицо.

— А я получила вчера письмо от Джорджа Мура, — сказала Лесли из угла, где она сидела за книгой.

— О!.. Как он себя чувствует? — спросила Аня с интересом и одновременно со странным ощущением, что спрашивает о ком-то, с кем незнакома.

— Он здоров, но ему очень трудно приспособиться ко всем переменам в их старом доме и в кругу друзей. Весной он опять собирается в плавание. Говорит, это у него в крови — его тянет в море. Но он рассказал мне и еще кое о чем… так что я очень порадовалась за него, беднягу. Еще до того как он ушел в последний рейс на Кубу, он был помолвлен у себя в Новой Шотландии с одной девушкой. Он не сказал мне ничего о ней, когда мы были в Монреале, так как, по его словам, думал, что она забыла его и давным-давно вышла замуж за кого-нибудь другого, а для него его любовь к ней и их помолвка все еще были в настоящем, не в прошлом. Ему было очень тяжело, но вернувшись домой, он узнал, что она так и не вышла замуж и по-прежнему любит его. Этой осенью они поженятся. Я собираюсь пригласить их обоих сюда погостить — он говорит, что хотел бы взглянуть на места, где провел столько лет, даже не сознавая этого.

— Какая прелестная романтическая история! — отозвалась Аня, чья любовь ко всему романтическому была бессмертна. — И подумать только, — добавила она со вздохом тяжких угрызений совести, — что если бы я настояла на своем, Джордж Мур никогда не выбрался бы из могилы, в которой была похоронена его личность. Как я спорила тогда с Гилбертом! Что ж, я наказана за это: никогда больше я не смогу иметь собственное мнение, отличное от мнения моего супруга! Если я попытаюсь возражать ему, он тут же заставит меня замолчать, упрекнув за мое поведение в истории с Джорджем Муром!

— Как будто упрек может заставить женщину замолчать! — насмешливо возразил Гилберт. — Но все же не превращайся в мое эхо, Аня. Небольшое противодействие придает жизни пикантность. Я не хотел бы иметь такую жену, как У Джона Мак-Алистера на той стороне гавани. Что он ни скажет, она тут же добавляет к его словам своим невыразительным, скучным голосом: «Сущая правда, Джон, сущая правда!»

Аня и Лесли засмеялись. У Ани смех был серебряным, а у Лесли золотым, и вместе они звучали так чарующе, как совершенная гармония в музыке.

Звучный вздох Сюзан, вошедшей в гостиную едва лишь этот смех затих, показался его эхом.

— Сюзан, что стряслось? — спросил Гилберт.

— С маленьким Джемом ничего не случилось, нет, Сюзан?! — воскликнула Аня, в тревоге вскакивая с кресла.

— Нет-нет, успокойтесь, миссис докторша, дорогая. Кое-что, впрочем, все-таки случилось. Ах, Бог ты мой, все-то у меня на этой неделе кувырком! Я испортила тесто, как это вам слишком хорошо известно… Я подпалила утюгом лучшую рубашку доктора… Я разбила ваше большое фарфоровое блюдо. А теперь, в довершение всего, приходит известие, что моя сестра Матильда сломала ногу и хочет, чтобы я пришла и пожила у нее, пока она не сможет сама заниматься хозяйством.

— Очень жаль… то есть жаль, что с вашей сестрой случилось такое несчастье! — воскликнула Аня.

— Да, «человек был создан для скорбей»[46]. Это звучит прямо как стих из Библии, но мне говорили, будто это написал какой-то человек по фамилии Бернс. И нет никакого сомнения в том, что «человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх»[47]. Что же до Матильды, то, право, не знаю, что о ней и думать. Никто в нашей семье никогда прежде не ломал ног. Но что бы она ни натворила, она все же моя сестра, и я чувствую, что мой долг — пойти и ухаживать за ней… если только вы, миссис докторша, дорогая, сможете несколько недель обходиться без меня.

— Конечно, Сюзан, конечно. Я найду кого-нибудь, кто поможет мне по хозяйству, пока вас не будет.

— Если вы никого не найдете, я не уйду, миссис докторша, дорогая, невзирая на Матильдины ноги. Я не допущу, чтобы вы волновались и чтобы в результате расстроилось это драгоценное дитя, — не допущу, невзирая ни на какое количество ног.

— Нет, вы должны немедленно отправиться к вашей сестре, Сюзан. Я могу нанять какую-нибудь девушку из рыбачьей деревни. Временно она нас вполне устроит.

— Аня, может быть, ты позволишь мне пожить у вас, пока Сюзан отсутствует?! — воскликнула Лесли. — Пожалуйста! Я с удовольствием помогу тебе по хозяйству. Это будет истинным актом благотворительности с твоей стороны: мне так ужасно одиноко в этом громадном, пустом — не доме, а сарае! Да и делать мне там совсем нечего, а по вечерам мне не то что одиноко, а просто страшно, несмотря на запертые на замок двери. Два дня назад здесь слонялся какой-то бродяга.

Аня с радостью согласилась, и на следующий день Лесли удобно устроилась в комнате для гостей маленького Домика Мечты. Мисс Корнелия горячо одобрила это решение.

— Кажется, что тут вмешалось Провидение, — доверительно сказала она Ане, оставшись с ней наедине. — Мне жаль Матильду Клоу, но если уж она должна была сломать ногу, то лучше времени для этого не придумаешь. Лесли будет жить у вас, пока Оуэн Форд в Четырех Ветрах, и эти старые сплетницы в Глене не получат предлога почесать о них языки, чем они непременно занялись бы, если бы она жила в своем доме одна, а Оуэн навещал ее. Они и без того болтают достаточно, так как она не носит траур. Я сказала одной из них: «Если вы думаете, что ей следует надеть траур по Джорджу Муру, то мне кажется, что это скорее его воскресение, чем похороны; если же вы имеете в виду Дика, то должна признаться, что я не вижу оснований носить траур по мужчине, который умер тринадцать лет назад и очень хорошо, что умер, — дурная трава с поля вон!» А когда старая Луиза Болдуин заметила в разговоре со мной, что не понимает, как могла Лесли так ошибаться, принимая другого человека за своего мужа, я сказала: "Даже вы не заподозрили, что перед вами не Дик Мур, хотя вы всю жизнь были его ближайшей соседкой и по натуре в сто раз более недоверчивы и подозрительны, чем Лесли". Но невозможно остановить людские языки, Аня, душенька, и потому я очень рада, что Лесли будет под вашим кровом, пока Оуэн ухаживает за ней.

Оуэн Форд пришел в маленький домик тихим августовским вечером, когда Лесли и Аня были всецело поглощены поклонением младенцу. Оуэн, не замечаемый ими, остановился у открытой двери гостиной, глядя жадными глазами на прекрасную картину. Лесли сидела на полу, держа ребенка на коленях, и с восторгом легко прикасалась то к одной, то к другой пухлой ручке, мелькающей в воздухе.

— Ах ты мой дорогой, милый, любимый малютка! — пробормотала она, хватая крошечную ручку и покрывая ее поцелуями.

— Ах какие мы холосинькие! — ворковала Аня, перегнувшись через ручку своего кресла и с обожанием глядя на младенца. — Какие у нас ручуленьки! Самые класивые на свете масинькие ручуленьки, ведь плавда, мой лумяный масик?

На протяжении нескольких месяцев, предшествовавших появлению на свет маленького Джема, Аня прилежно изучала содержание нескольких толстых ученых книг и слепо положилась на автора одной из них — «Сэр Оракул об уходе за детьми и их воспитании». Сэр Оракул заклинал родителей всем, что для них свято, никогда не говорите с их детьми на «детском языке». К младенцам с момента их рождения следует неизменно обращаться на классически ясном английском, с тем чтобы они с самого начала учились говорить правильно. «На каком основании, — вопрошал сэр Оракул, — может мать ожидать, что ее дитя научится говорить чисто и правильно, если она постоянно приучает впечатлительный детский ум к тем нелепым выражениям и ужасным искажениям нашего благородного языка, которые беспечные и неразумные матери навязывают каждый день беспомощным существам, порученным их заботам? Может ли ребенок, которого то и дело называют „слатинький масинький птенсик“, получить надлежащее представление о себе самом, своих возможностях и своем предназначении?»

Рассуждения сэра Оракула произвели на Аню большое впечатление, и она сообщила Гилберту, что намерена взять за правило никогда, ни при каких обстоятельствах не говорить со своими детьми на «детском языке». Гилберт сказал, что разделяет ее мнение, и они торжественно заключили соглашение по данному вопросу — соглашение, которое Аня бессовестно нарушила в первый же момент, когда маленький Джем оказался в ее объятиях. «Ах ты моя масинькая плелесть!» — воскликнула она и с тех пор продолжала нарушать это соглашение. Когда же Гилберт попытался поддразнить ее, она подняла сэра Оракула на смех.

— У него никогда не было собственных детей, Гилберт, я совершенно уверена, что не было, иначе он никогда не написал бы такой чепухи. Просто невозможно не говорить «детским языком» с малюткой. Это получается само собой — и это правильно. Было бы бесчеловечно говорить с этими нежными, бархатными, крошечными созданиями так, как мы говорили с большущими мальчиками и девочками. Младенцам нужна любовь и ласки, и как можно больше сладких речей на прелестном «детском языке», и маленький Джем получит все это, благослови Бог его долгое масинькое селдесько!

— Но ты, Аня хуже всех, за кем мне доводилось наблюдать, — возразил Гилберт, который, будучи не матерью, а всего лишь отцом, был еще не до конца убежден в неправоте сэра Оракула. — Как ты говоришь с этим ребенком! В жизни не слышал ничего подобного!







Последнее изменение этой страницы: 2016-12-16; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.189.171 (0.024 с.)