Сократические школы. Два направления в этике.



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Сократические школы. Два направления в этике.



Самым известным учеником Сократа стал Платон. Однако к «сократическим школам» относят других его учеников, объединившихся в четыре группы: 1) киренаики, 2) киники, 3) мегарская школа, 4) элидо-эретрийская школа. Мы рассмотрим лишь первые две школы, представители которых стремились конкретно определить, в чём именно состоит высшее благо для человека, и с которых начинается развитие и борьба двух главных и противоположных направлений в мировой этике: киренаики истолковали благо как разумное чувственное удовольствие (принцип гедонизма); киники (циники) основывались на сократовском пренебрежении материальными благами и связанными с ними удовольствиями и на его стремлении к духовной самостоятельности, независимости, разумной свободе. Условно и приблизительно эти два главных течения в этике можно назвать этикой счастья (эвдемонистическая, гетерономная этика) и этикой свободы (этика долга, или автономная этика).

Основоположником школы киренаиков был Аристипп, который исходил из того, что благо должно находиться в области субъективного и единичного, т.е. ощущений. Он учёл результаты размышлений софистов, и полагал, что о бытии самом по себе говорить неразумно, и что в наших ощущениях нам дано не внешнее, независимое от нас бытие, а наше собственное бытие. Ощущение – не сигнал из внешнего мира, а истинное бытие – бытие самого субъекта. Быть – значит ощущать, чувствовать, переживать. Благо, к которому мы все стремимся, достижимое для человека, должно находиться в этой и только этой сфере ощущений. С другой, стороны, Аристипп прошёл школу Сократа: благо есть нечто общее. Что же может быть налично в самых разных ощущениях, и в то же время быть общим во всех них, быть присущим всем этим ощущениям и в то же время быть благом для человека? Это – сопровождающее их удовольствие. Удовольствие, или наслаждение, - высшее благо, потому что к удовольствию люди стремятся ради него самого. Деньги, например, сами по себе не благо: мы стремимся иметь их исключительно ради тех удовольствий, которые они могут нам доставить. Деньги – лишь средство, цель – удовольствие. Друзья, например, сами по себе – не благо. Друзей мы тоже любим за то, что общение с ними доставляет нам удовольствие. Вино само по себе – не благо и не зло. Пока оно нам приятно – мы считаем его благом. Одним словом ничто – никакая вещь, никакое её свойство, вообще ничто в мире не есть благо в собственном и точном смысле этого слова. Благо есть одно лишь ощущение удовольствия, а всё остальное мы называем «благами» лишь в косвенном смысле – поскольку оно может доставить нам удовольствие. Важно, далее, что всякое удовольствие – благо. Принцип киренаиков – гедонизм, то есть удовольствие как единичное, взятое само по себе. Если какое-то удовольствие неизбежно влечёт за собой страдание, то из этого не следует, что это удовольствие – не благо. Эпикурейцы впоследствии продолжили традицию киренаиков, но для них всё же благо – удовольствие как всеобщее, иначе говоря, благо – это приятная жизнь в целом, счастье, а для того, чтобы жизнь как целое была удовольствием, от многих частных удовольствий следует отказываться, рассматривая их как зло, если они влекут за собой страдание. Таков принцип эвдемонизма, этики счастья. Киренаики думали иначе, однако и они считают, что удовольствие не должно порабощать человека. Удовольствие – сфера чувственного, а главное и более высокое начало в человеке – разум. Всё-таки киренаики – ученики Сократа. Низшее должно подчиняться высшему, поэтому удовольствие должно оставлять ум свободным, ум должен управлять чувствами. Принцип гедонизма – свободное и разумное наслаждение чувственным. Тем не менее благо находится именно в сфере чувственного, а не в разуме. Разум в конечном счёте ставится на службу чувственности. Высшее в человеке ставится на службу низшему. Если бы разум не был нужен для нахождения и обеспечения удовольствий, то он не был бы благом, не имел никакой ценности. Гедонизм видит сущность жизни человека лишь в разумной экономии вожделений.

Но достижимо ли так понимаемое благо? Может ли человек, как бы он ни был свободен и разумен, надёжно обеспечить себе приятность жизни? Суть дела в том, что вся сфера чувственности – сфера зависимости от внешнего. Чувственность именно и есть способность испытывать внешнее воздействие. Но находится ли внешний мир и всё то, что доставляет нам чувственное удовольствие, в нашей власти? Конечно, нет. Чувственность согласно самому своему понятию и определению – сфера именно зависимости, а не свободы. Как только мы решили, что наше благо – в ощущениях, мы тотчас и поставили себя в зависимость от внешнего. Мы сами привязали себя к чему-то во внешнем мире. Мы сами сделали себя рабами. Почему рабами, если мы хотим свободно наслаждаться чувственным? Потому, что в ощущении мы зависим от внешнего мира, а вот внешний мир от нас почти не зависит. Мы всегда находимся во власти бесконечно превосходящих нас сил, мы всегда находимся в зависимости от сил, которые нам даже совершенно неизвестны. Понятие «богов» или «Бога» и выражает осознание этой зависимости. Будет ли жизнь наша счастливой или несчастной, буду ли я получать удовольствие или мучиться – увы, от меня одного полностью не зависит. Никогда. Как говорят, все мы «под Богом ходим» и «всё в руце Божией». Конечно, в какой-то мере и кое-что я сделать могу для собственного счастья, если буду благоразумен. Но сторого говоря, я могу лишь не причинять себе вреда, а гарантировать себе счастье я не могу. Счастье никто, ничто и никогда гарантировать не может (не говоря уже о том, что никто и не знает точно, в чём оно состоит и чего человек, собственно, хочет). Счастье или несчастье – дело, как говорят, судьбы и случая, а не воли и свободы. Получается, что высшее для нас благо от нас-то самих и не зависит. Но разве может быть принципом этики, то есть правил для нашего свободного самоопределения в мире, то, что от нас не зависит, в чём мы не свободны? Выходит, что высшее благо – недостижимо. Поэтому и жизнь, в сущности, не имеет никакой ценности. Этот вывод и сделал киренаик Гегесий, «учитель смерти»: если жизнь не подчиняется нашей воле, не доставляет удовольствия а потому и не имеет ценности, то уж лучше смерть. Любой гедонист, получив достаточный жизненный опыт, признает истинность первой «благородной истины» буддизма: жизнь, в сущности своей, вовсе не удовольствие, а совсем наоборот - страдание. Об этом говорит и христианство – «человек рождается на страдание, чтобы как искра сгорая, устремляться вверх». Некоторое время можно, конечно, пожить иллюзией, но призрак счастья всё равно ускользнёт. Человек рождается не для того, чтобы получать удовольствие, хотя всегда к нему и стремится, как и всякое животное. Удовольствие – принцип чувственной, животной, вожделеющей, низшей стороны в человеке. Для человека мыслящего он сам собою разлагается и переходит в свою противоположность.

Эту внутреннюю несостоятельность принципа наслаждения можно понять и с другой стороны. Удовольствие всегда связано с удовлетворением потребности, желания. Нет желания – невозможно и удовольствие. Желание – страдательное состояние: человеку чего-то недостаёт, и он стремится к этому недостающему, как «благу». В желании он находится в зависимости от этого недостающего, находящегося вне него. Поэтому, кстати, через эти внешние объекты желаний (товары и услуги) можно управлять желаниями человека, манипулировать человеком и поставить его в зависимость, «посадить на иглу». Удовольствие означает устранение недостатка, удовлетворение потребности. Однако, во-первых, так бывает далеко не всегда, и если благо состоит в удовлетворении потребности, а оно невозможно (ибо внешнее, как правило, не в наше власти), то благо как правило, не достигается, и человек чувствует себя несчастным, лишённым высшего блага и главной цели своей жизни. Но пусть даже желание сбылось, и удовольствие получено. Будет ли человек счастлив, и достигнет ли он истинного и прочного блага? Увы, удовольствие кратковременно, и другие потребности, да и та же самая потребность вскоре снова даст о себе знать. Разве огонь желания можно залить маслом удовольствия? Напротив, огонь лишь сильнее разгорается. Удовольствие хочется повторять снова и снова, но от того же самого предмета оно постепенно уменьшается: чтобы получить то же по степени удовольствие, приходится увеличивать дозу. Известно, вторая рюмка доставляет удовольствие меньшее, чем первая, поэтому хочется выпить третью… К чему эта логика принципа удовольствия приводит с неизбежностью? Удовольствие повторяется, и удовлетворение постепенно приводит к насыщению, применение более сильных средств – к пресыщению, желание получить иные, какие-то особенные, необыкновенные и изощрённые удовольствия, чтобы избавиться от пресыщения, приводят человека к извращениям, которые неизбежно заканчиваются отвращением. Стремясь к удовольствию и осуществляя это законное стремление совершенно последовательно и настойчиво, человек неотвратимо получит его противоположность. Такова внутренняя логика принципа удовольствия, его диалектика самоуничтожения. Любой человек удовольствия смутно всегда это ощущает. Поэтому его основное настроение – отчаяние. В сущности, он хочет быть Богом, так как хочет, чтобы всё в мире происходило по его желанию, но Богом быть нельзя… Человек, который во что бы то ни стало хочет постоянно наслаждаться, постоянно чувствует лишь скуку и отчаяние.

Мы не будем сейчас говорить о других ошибках гедонизма. Он, например, смешивает и не различает две совершенно разные вещи: приятное и хорошее. Принцип удовольствия и счастья, далее, совершенно не в состоянии обосновать мораль, как совокупность общезначимых и обязательных норм, в силу совершенно эмпирического, индивидуального и неопределённого понятия «счастья» и т.д. Об этой стороне эвдемонизма речь впереди.

Внутреннее разложение гедонизма в школе киренаиков наводит на простую мысль: если в своих удовольствиях и страданиях мы находимся в зависимости от внешнего, и если этика должна дать правила для свободного поведения, и если благом мы можем признать только то, что достижимо для человека, то выход один – признать, что благо человека не должно зависеть ни от чего внешнего, должно зависеть только от него самого. А что зависит только от самого человека? И вместе с тем представляется нам именно как благо и должно быть нашей целью? Ведь в сфере нравственности человек должен быть совершенно свободен! К области «морального» или «аморального» должно принадлежать исключительно то, что зависит от одной только воли человека, от одного лишь его свободного решения. Буду ли я счастлив или нет, я никогда точно не знаю, и от моей только воли это не зависит. Но поступлю ли я сейчас хорошо или дурно – это зависит только от меня. Эта свобода выбрать добро и зло не может быть отнята у человека никакой внешней силой. Как говорил Конфуций, самый могущественный император может отнять у простолюдина всё – кроме его воли. Волю у человека не может отнять никто, пока он остаётся разумным существом, личностью. Как мне сейчас поступить – по совести или против совести – от кого это зависит, кроме меня? Тут даже дьявол и Бог бессильны. Вот где кроется свобода человека и то благо жизни, которое зависит исключительно от самого человека и его воли. Высшее благо человека – свобода, возможность поступить по собственному разумению, независимость от внешнего, «непривязанность». В этом заключается всё достоинство человека, вся ценность жизни. Никакого более высокого блага нет. Ничто вне человека не может дать ему смысл жизни. Этот смысл – «внутри» него самого. Сам мудрец, живущий разумно и внутренне свободно, и есть высшее благо в мире, самое ценное, что в нём вообще имеется. Таков принцип кинизма.

Поэтому киники и не стремились к построению теории бытия – нет бытия более интересного, чем я сам. Они не стремились к построению теории познания или даже теории морали, потому что мышление, разум – это бытие разумного человека. Мыслить по-кинически нужно лишь для того, чтобы жить по-кинически. Поэтому в истории философии и сохранились главным образом «анекдоты» о киниках – короткие рассказы об эпизодах из их жизни, об их необычных поступках, в воторых воплотилось их стремление к независимости, внутренней свободе, естественности и простоте жизни.

Основоположником кинизма был Антисфен, а наиболее известным его представителем в античности – Диоген Синопский. В кинизме есть анекдотическая сторона, и она подробно описана в книге Диогена Лаэрция[11].

Но в кинизме, как это ясно из уже сказанного, была и философская сторона, принцип, который навсегда, надо думать, сохранит своё значение. Учение кинизма осмысливает, философски обобщает, обосновывает, оправдывает и узаконивает опыт личности, которая не может или не хочет «вписаться» в окружающее общество, не принимает его ценности, ощущает своё отчуждение от него, как бы «выпадает» из общественных связей, может и хочет духовно опереться лишь на самого себя, в себе найти абсолютно прочное и ценное, абсолютную архимедову точку нравственной опоры. Своё отторжение от общества, свою «отверженность» киник расценивает как благо – как необходимое условие возможности достижения внутренней свободы. «Последовав примеру Сократа, - превосходно пишет С.С.Аверинцев, - киники довели его установки до небывалого радикализма и окружили атмосферой парадокса, сенсации, уличного скандала; недаром Платон назвал Диогена «Сократом, сошедшим с ума». Если Сократ ещё демонстрировал уважение к наиболее общим заповедям традиционной патриотической морали, то киники с вызовом именовали себя «гражданами мира» (термин «космополит» был создан ими) и обязывались жить в любом обществе не по его законам, а по своим собственным, с готовностью приемля статус нищих, юродивых. Именно то положение человека, которое всегда считалось не только крайне бедственным, но и крайне унизительным, избирается ими как наилучшее: Диоген с удовольствием применяет к себе формулу страшного проклятия – «без общины, без дома, без отечества». Киники хотели быть «нагими и одинокими»; социальные связи и культурные навыки казались им мнимостью, «дымом» (в порядке умственного провоцирования они отрицали все требования стыда, настаивали на допустимости кровосмесительства и антропофагии и т.п.). «Дым» нужно развеять, обнажив человеческую сущность, в которой человек должен свернуться и замкнуться, чтобы стать абсолютно защищённым от всякого удара извне. Все виды физической и духовной бедности для киников предпочтительнее богатства: лучше быть варваром, чем эллином, лучше быть животным, чем человеком. Житейское опрощение дополнялось интеллектуальным: в той мере, в которой киники занимались теорией познания, они критиковали общие понятия (в частности, «идеи» Платона) как вредную выдумку, усложняющую непосредственное отношение к предмету.

Философия киников послужила непосредственным источником стоицизма, смягчившего кинические парадоксы и внёсшего гораздо более конструктивное отношение к политической жизни и умственной культуре... Образ жизни киников оказал влияние на идеологическое оформление христианского аскетизма (особенно в таких его формах, как юродство и странничество). Типологически школа киников стоит в ряду разнообразных духовных движений, сводящихся к тому, что внутренне разорванное общество восполняет социальную несвободу асоциальной свободой (от йогов и дервишей до современных хиппи)»[12].



Последнее изменение этой страницы: 2016-09-05; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.218.88 (0.014 с.)