ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Отправлено: Пятница, 14 сентября, 22:10



Кому: Лексингтон Ларраби

От: Video-Blaze.com

Тема: Видео-обращение от Люка Карвера

КЛИКНИТЕ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ВОСПРОИЗВЕСТИ СООБЩЕНИЕ

 

Или прочитайте ниже бесплатную расшифровку из нашего автоматического сервиса.

 

[НАЧАЛО РАСШИФРОВКИ]

 

Привет, Лекси. Это я. Люк. Оказывается, у меня на ноутбуке есть встроенная камера, и это первый раз, когда я на самом деле ею пользуюсь. Можешь в это поверить? Да, скорее всего, можешь.

 

В общем-то, вот он и я. Мне пришло в голову для разнообразия отправить тебе видео-сообщение. Знаешь, немного встряхнуться. Не то чтобы наши отношения требуют встряски. Между нами и так все прекрасно. Ничего неправильного не происходило. А может, и произошло, если уж на то пошло. Это было обычным проявлением...

 

А знаешь что — я опять бессвязно бормочу. Мне просто хотелось отправить тебе по-быстрому сообщение, чтобы поблагодарить тебя за оказанную помощь со всей той ситуацией с одеждой на сегодняшний вечер. Кажется, мы оба вышли за границы наших должностных обязанностей, да?

 

[Смех]

 

Ну да ладно. Спасибо тебе. Этим вечером я хорошо повеселился, и все это благодаря тебе.

 

Так что... На этом все. Я лучше пойду. Мне еще нужно подготовиться к экзамену по бухучету. Наверное, увидимся в понедельник утром. Надеюсь, у тебя будут отличные выходные.

 

Я ведь еще не говорил такого? Нет. Не говорил.

 

Ладно, давай тогда. Пока.

 

[Неопознанный звук]

 

А теперь мне просто нужно понять, как выключить эту штуку.

 

[КОНЕЦ РАСШИФРОВКИ]


Я вижу мертвецов

 

Субботним утром я пересматриваю видео-сообщение от Люка три раза. Мне хочется смеяться от того, как он нервничает и как ему неудобно перед камерой. Такое его поведение вроде как очаровательно.

Но, по большей части, я пересматриваю его потому, что не могу до конца разобраться, что же он имел в виду, говоря, что тем вечером хорошо повеселился и все это благодаря мне.

Имел ли он в виду, что хорошо провел время, доставляя со мной цветы, и был благодарен за это? Или же он отлично повеселился на свидании и благодарен за то, что я помогла к нему подготовиться? Почему мужчины должны быть столь чертовски уклончивыми? Почему они просто не могут взять и сказать, что, черт возьми, у них на уме и перестать скрывать свои эмоции за неопределенными заявлениями, которые невозможно расшифровать?

Пофиг. Да и в любом случае, неважно, что он там хотел этим сказать.

Я закрываю ноутбук и направляюсь вниз на кухню завтракать. Шеф приготовил мое любимое блюдо: «яйца Бенедикта»[36] с вегетарианским канадским беконом. Я беру тарелку и иду есть на свое обычное место у кухонной стойки.

Горацио терпеть не может, когда я ем за стойкой. Он предпочитает, чтобы я ела в столовой, и именно поэтому каждое утро накрывает там для меня место за столом. С эдаким тонким намеком. Но я редко признаю подобный жест. С тех пор, как Купер вступил в Корпус Мира, обычно в доме к завтраку остаюсь только я, и я вовсе не собираюсь сидеть в одиночестве за огромным столом на двенадцать персон.

Это угнетает.

К тому же мне нравится сидеть за стойкой, потому что тогда я могу смотреть телевизор с плоским экраном, что встроен на кухне. В столовой нет телевизора. Это не по фэн-шую.

Но сегодня, беря из ящика столовое серебро, я замечаю, что Горацио накрыл для меня место за кухонной стойкой. Причем с подставкой под тарелку, умело сложенной салфеткой и столовыми приборами. И прямо рядом с ними он поставил тонкую хрустальную вазу с одной розовой розой.

Я сразу же узнаю в ней ту розу, что прошлым вечером Люк вырвал из букета. Должно быть, я оставила ее на кухонной стойке, когда добралась домой.

И хотя жест Горацио трогает меня, я не могу не задаваться вопросом, что случилось с остальными розами в том букете. На чьем кухонном столе они сейчас стоят? Какой была реакция, когда их дарили? Они заслужили объятий? Поцелуя? Больше, чем поцелуя?

Нет. Определенно, нет.

Как по мне, Люк не кажется одним из тех парней, которые делают подобные вещи на первом свидании. Он слишком... даже не знаю... порядочный.

Но, несмотря на мои убеждения, я понимаю, что все-таки резко достаю свой телефон и перепроверяю время отправленного им вчера видео: 22:10. Всего два часа спустя после того, как он уехал из «Цветочного магазина Морти».

— Ха! — громко выкрикиваю я, заставляя Шефа Клемента обернуться от своего места для готовки и посмотреть на меня забавным взглядом.

Я зарываюсь с головой в телефон, пряча невольную улыбку за его экраном.

Спустя два часа, да?

Наверное, его свидание было действительно ошеломительным.

 

* * *

 

Я опускаю под углом подводку для глаз в чашку с водой и затем осторожно провожу ей по нижнему контуру темно-карего глаза. Передо мной открыта палитра с тенями для век, и я наношу на кончик кисти щедрое количество пигмента.

— Ладно, миссис Шмерти, — любезно распоряжаюсь я, — закройте глаза.

Ровным мазком я вырисовываю длинную, пунктирную дугу по верхнему контуру глаза миссис Шмерти. После чего беру ближайшую ватную палочку, мочу ее и использую ее, чтобы смыть лишние разводы и оставить сплошную дымчатую линию.

Я немного отстраняюсь, чтобы полюбоваться своей работой.

Неплохо. Очень даже неплохо.

С подноса принадлежностей, что стоит рядом, я беру зеркальце.

— Что скажете, миссис Шмерти? Разве вы не выглядите восхитительно? Мне нравится, как роскошные зеленые тени дополняют цвет вашей кожи.

Миссис Шмерти не отвечает. И даже не открывает глаза, чтобы взглянуть на свое отражение.

Не то чтобы я ожидала от нее чего-то подобного. В конце концов, она ведь мертва.

Сегодня уже третий день, как я работаю помощником в «Похоронном бюро Ланкастера и сыновей» на Манхеттен Бич. И хотя я не испытывала особого восторга от целой недели работы с кучей мертвецов, должна признать, что все не так плохо. Когда я пришла сюда, мистер Ланкастер был рад услышать, что у меня есть навыки макияжа, и так как его визажист недавно уволился, он был удовлетворен моим художеством.

И да, у меня ушло несколько дней, чтобы привыкнуть к тому факту, что лица, на которые я наношу макияж, в действительности никогда не увидят и не оценят того, что я для них делаю, но к этому моменту я это пережила, по большей части.

К тому же я обнаружила, что разговаривать с мертвецами, словно они все еще живые, в таком деле очень помогает.

— Да, согласна, — кивнув, говорю я миссис Шмерти. — Определенно требуется больше блеска для губ.

Я хватаю тюбик блеска от «Шанель», который вчера прихватила с собой, и ловко наношу второй слой блеска на ее губы.

И снова откидываюсь назад, чтобы оценить конечный результат. Затем киваю.

— Намного лучше.

Я немного хвалю себя. Потому что бесспорно показала значительный прогресс с момента своего приезда в понедельник. Пока что макияж для миссис Шмерти — моя лучшая работа из всех. На самом деле, я так горжусь собой, что неожиданно испытываю неподвластный контролю порыв с кем-нибудь об этом поделиться. С кем-нибудь, кто бы это оценил.

И, если честно, в голову приходит только один человек, подходящий под такое описание.

Я беру телефон и включаю видео камеру. Держу его прямо перед собой, фокусирую лицо в кадре и нажимаю кнопку записи.

— Привет, Люк, — живо говорю я. — Ладно, знаю, что только середина недели, так что очевидно, это видео не является официальным отчетом для статистики или чем-то там еще, но мне правда хотелось показать тебе, чем я сегодня занималась.

— Как тебе известно, я в «Похоронном бюро Ланкастера и сыновей», работаю помощником. И очевидно ты знаешь об этом, потому что подбросил меня сюда этим утром. О, кстати, можешь нарезать мне копию того диска, который мы слушали в машине? Что это играло? Что-то вроде из жанра нью-эйжа для поднятия мотивации?

— Так, ладно! Сегодня мистер Ланкастер попросил меня сделать макияж для миссис Шмерти. Я только что его закончила, и тебе просто необходимо увидеть, как здорово она выглядит.

Я поворачиваю камеру и приближаю ее к лицу миссис Шмерти.

— Та-да! — восклицаю я. — Ну разве она не прекрасна? Ей восемьдесят семь лет и никогда прежде она не выглядела лучше, чем сейчас.

Я поворачиваю телефон обратно в свою сторону.

— Я подбирала подходящие цвета и все такое, — добавляю я с гордостью. — Естественно, похоронное бюро не выделяет много средств на качественные средства для макияжа, так что мне пришлось пойти им на помощь и немного пройтись по магазинам. Но, поверь мне, теперь у них есть полный набор косметики со всеми последними трендовыми оттенками.

— Ну ладно, — заканчиваю я. — На этом все. Просто подумала, что стоит поделиться. Надеюсь, ты не скучаешь в офисе. Увидимся вечером.

Я еще раз нажимаю на кнопку записи и начинаю загружать видео на Video-Blaze.com. Но когда у меня спрашивают, действительно ли я хочу его отправить, что-то останавливает меня от мгновенного нажатия «да», как я поступала раньше. В этот раз мне действительно нужно подумать над вопросом.

Действительно ли я хочу отправлять его?

И затем этот вопрос запускает целую лавину второстепенных вопросов и переживаний.

Не кажусь ли я слишком взволнованной в этом видео?

Может, мне стоит перезаписать его и немного поумерить пыл?

Не хочу, чтобы Люк считал, будто мне нравится работать с трупами.

А что, если он подумает, что я страдаю чем-то типа некрофилии?

Может, мне вообще стоит просто удалить его.

— Так, стоп! Хватит! — наконец приказываю я себе, отбрасывая ненужные мысли. Я поворачиваюсь к миссис Шмерти: — Что думаете, миссис Шмерти?

Я замолкаю и жду.

— Вы правы, — подтверждаю я с напряженным кивком. — Мне просто нужно отправить его и перестать мучиться.

Я нажимаю «да» на телефоне и кладу его обратно в сумку.

— Не совсем понимаю, к чему вы клоните, — отвечаю я миссис Шмерти на ее неозвученный вопрос.

— Нет! — восклицаю я в ужасе, бросая в ее сторону насмешливый взгляд. — Ничего подобного! Да он даже не настолько симпатичный. То есть чисто с формальной точки зрения. Он стажер.

Кажется, миссис Шмерти хмурится в ответ. Будто не верит ни единому моему слову.

— Что ж, мне жаль, что вы так подумали, — ехидно отвечаю я. — Но чтоб вы знали, накаченное тело — не единственный критерий, которым я руководствуюсь в отношениях.

Я закатываю глаза и смотрю в сторону.

— Ну а мне все равно, какие там критерии были у вас в прошлом. Понятно?

Устав от этого спора (да и пренебрежение с ее стороны тоже немного вывело из себя), я накрываю лицо миссис Шмерти простыней, хотя бы на время заставляя ее замолчать.

Потом, спустя несколько секунд, мне становится не по себе за то, что накрыла ее, поэтому я убираю обратно простынь и напоследок еще раз смотрю на проделанную работу. Она действительно хорошо выглядит. Как бы жутко тут ни было работать, должна признать, что в такой работе есть нечто весьма стоящее. Довольно круто осознавать, что ты помогаешь создавать последнее воспоминание об этих людях. Что в таком виде они предстанут перед своими друзьями и членами семьи в последний раз. И вроде как мысль о том, что ты способствуешь этому с лучшей стороны, сводит на нет остальные негативные моменты.

У меня нет последнего воспоминания о своей матери. По крайне мере такого, которое я могла бы мгновенно вспомнить и сказать: «Да, именно тогда я видела ее в последний раз». Из-за увечий, полученных во время аварии, на поминки был заказан закрытый гроб. Но сейчас, проработав здесь всего несколько дней, мне бы хотелось повидаться с ней в последний раз. Иметь некое воспоминание, за которое можно уцепиться. И воспроизвести в памяти.

Все, что есть у меня, — мешанина из отдельных воспоминаний и свидетельств о характере моей матери, которые не совсем складываются в целую картину. И я начинаю задумываться: а сложатся ли они когда-нибудь?


Поминки

 

Поминки миссис Шмерти проходят в пятницу после полудня, в мой последний рабочий день в похоронном бюро. Я помогаю мистеру Ланкастеру с самыми последними приготовлениями и затем отступаю в сторону, когда к гробу движутся десятки скорбящих, шепча тихие молитвы и ища, куда бы присесть. Я с любопытством наблюдаю за ними, вникая, как каждый из них горюет по-своему. Кто-то в открытую плачет, не скрывая своих чувств от остальных. Другие вежливо промокают глаза платочком, и сложно понять, действительно ли они плачут или же просто хотят, чтобы так думали окружающие. И еще есть несколько избранных — может, двое или трое человек — которые полностью в отключке. Вырублены. Их тела движутся на автопилоте. Они идут. Они кивают. Они ведут короткие разговоры со своими соседями, но за всем этим ничего нет.

Они просто онемели.

Проходит пара секунд, прежде чем до меня доходит. Прежде чем я понимаю, почему это конкретное выражение лица выглядит таким как никогда знакомым.

Да потому что я видела его прежде. Отстраненные глаза. Отдаленный взгляд. Напряженные черты лица.

Оно навечно запечатлено на портрете, что в настоящее время висит над камином в моем доме.

Это постоянное выражение лица у моего отца, столько, сколько помню. Мне всегда казалось, что из его глаз что-то пропало. Но наблюдая за этими людьми, за тем, как они сидят с каменными лицами на своих местах, слушая речь проповедника, но не совсем слыша, о чем он говорит, я понимаю — дело не в пропаже. А скорее в чем-то, что загораживает эмоции внутри.

Почти как щит. Как стеклянная стена. Крепость.

В своих мыслях я возвращаюсь к своей любимой картинке. Той, которую нашла в интернете в журнале «Лучшее для дома и сада». Я думаю о мужчине на фотографии, улыбающемся своей жене, пока их единственная дочь делает первые шаги навстречу неизведанному миру. На этом фото чувства моего отца обнажены. Он открыт. Он есть там.

На каждом фото, сделанном после, он где-то еще.

В тот же миг как прихожу домой, я сразу иду в библиотеку, чтобы подтвердить свою новую теорию. На это уходит всего секунда — единственный взгляд, — и моя правота доказана.

Отец скорбит по матери с самого дня ее смерти.

И никогда не переставал.

От тяжести осознанного у меня подгибаются коленки. Я падаю на ближайшее кресло, подтягиваю ноги к груди и утыкаюсь в них лбом.

В таком положении я остаюсь до самой ночи, дрейфуя на грани сна, пока наконец не встаю в районе двух и не вытаскиваю свое уставшее тело из библиотеки.

Но вместо того чтобы направится к лестнице, я сворачиваю направо и понимаю, что иду прямиком к закрытой двери в конце коридора. К личному кабинету своего отца. Я пробую повернуть ручку. Как и подозревала, она закрыта. Я с разочарованием дергаю за нее, зная, что за дверью должно что-то находиться — причина, по которой ее держат закрытой круглый год, — но дверь не сдвигается ни на дюйм.

Громко выдохнув, я разворачиваюсь на пятках и топаю в крыло, где живет прислуга. Стучу в дверь Горацио. Сперва тихонько, а потом с большей настойчивостью, пока он в конечном счете не открывает дверь. Он завязывает пояс на красном халате, что накинул сверху на футболку и боксеры, и потирает заспанные уголки глаз.

Qué pasa?[37] — ворчит он, видимо слишком уставший, чтобы говорить на английском.

— Где ключи от кабинета моего отца?

Он пожимает плечами.

— Не видеть. Наверное, у вашего отца.

— А разве согласно обычаю у дворецкого нет универсального ключа, который открывал бы все двери в доме?

— Не этот дворецкий, — пренебрежительно отвечает он.

Я вздыхаю и предпринимаю еще одну попытку, говоря прямиком о своей цели.

— Мне нужно узнать, какой была моя мама.

Ah sí[38], — усердно улыбаясь, говорит он. — Muy bonita[39]. Такая прекрасная. Любящая. Заботящаяся мать.

Я закатываю глаза на стандартный ответ, который чуть ли ни слово в слово слышу всю свою жизнь. Словно какое-то искусное внушение, которое я не замечала до этого момента.

— Нет, — говорю я ему. — Мне нужно узнать, какой она была на самом деле.

Горацио сразу же опускает глаза.

— Я не понимать, — бормочет он неубедительно.

— Купер говорил, что она часто бывала в разъездах. Куда она ездила?

Он пожимает плечами, но до сих пор не смотрит мне в глаза.

— Путешествовала. Миссис Ларраби любила морские круизы. Они ее успокаивать. Воспитание пятерых детей очень выматывает.

— И перед своей смертью она была на одном из таких круизов?

— Sí[40], — говорит он, категорически кивая, будто только вспомнил эту деталь. — Exacto[41].

— Мне кажется, ты врешь, — сомневаюсь я. — Думаю, о чем-то ты мне не договариваешь.

Теперь Горацио явно становится неловко. Я смотрю на него, пытаясь установить зрительный контакт, чтобы извлечь какие-нибудь кусочки информации из его быстро расширяющихся зрачков. Но он не дает мне такой возможности.

Я молчу, чтобы измерять свою внутреннюю температуру. Она чрезвычайно высокая. Я делаю глубокий вдох и жду, пока она не опустится до нормальных 98,6 градусов[42]. Ну или близкую к тому. После чего понижаю голос до еле слышного шепота и опускаюсь еще ниже, чем когда-либо. Туда, где манипуляции не пройдут. Где не услышать истерик разбалованной девчушки. И остается лишь пустить в ход свою покореженную человечность.

— Пожалуйста, Горацио, — молю я. — Всю мою жизнь они лгали мне. А мне просто хочется знать, кем же была моя мама. Неужели ты считаешь, что я не заслуживаю хотя бы этого?

Его глаза закрываются, но всего лишь на миг. И в это самое мгновение я искренне убеждена, что достучалась до него. Что неожиданно он превратился в нового человека. Что больше он не дворецкий. Что он больше не прислуга. А быть может, настоящий друг.

Но проходят секунды. Время настойчиво идет вперед. Его глаза открываются, и я с сожалением понимаю, что ничего не изменилось. Он — тот же самый человек, каким всегда был. Тем же, кого я знала всю свою жизнь.

Рабочий у семьи Ларраби.

Хранитель ее секретов.

— Уже поздно, — наконец говорит Горацио, чрезмерно громко зевая. — Я устать. Можем мы поговорить об этом утром?

Мои плечи опускаются в поражении.

— Ладно, — говорю я ему. — Но я докопаюсь до истины. Я найду правду. С твоей помощью или без нее.

Несмотря на то, что именно Горацио стоит напротив меня, когда я заявляю эту торжественную клятву, как только с губ слетают эти слова, я осознаю, что на самом деле заявляла ее самой себе.

И как бы плохо от этого ни было, у меня имелось четкое подозрение, куда следует пойти дальше.

Я собираюсь поговорить со своим отцом.


Да будет свет

 

Только утро понедельника, но я уже измученная развалина. Все выходные я провела ведя призрачный разговор с человеком, которого едва знаю. И вот что скажу вам: вести воображаемый диалог с незнакомцем практически невозможно.

По пути на свою новую работу, Люк спрашивает, случилось ли что, но я лишь бормочу в ответ нечто похожее на «нисево» и продолжаю таращиться в пространство.

Понятия не имею, что собираюсь сказать своему отцу. И это еще не упоминая о проблеме, связанной с тем, как затащить его в комнату на больше чем пять минут. Он не из тех парней, которым можно просто позвонить и пригласить на суши. Особенно на фоне того слияния, о котором в последнее время все только и говорят.

— Люк, — нарушаю я молчание, пытаясь сделать так, чтобы голос звучал легко и естественно, — а где сейчас мой отец?

— Он здесь, в Лос-Анджелесе, — говорит он мне. — Последние несколько недель он был на собраниях, пытаясь уладить последние детали слияния компаний.

Я киваю, будто мне это действительно интересно.

— О, точно. Ну и как там дело продвигается? Сделка почти подписана?

Люк выглядит приятно удивленным, что я наконец-то начала интересоваться делишками, связанными с бизнесом отца.

— Ну, — начинает он нетерпеливо, — сейчас они рассматривают мельчайшие детали контракта. Французская компания, с которой произойдет слияние — «ЛяФлёр Медиа», — испытывает небольшие затруднения, но, кажется, вскоре они все для себя прояснят. Разумеется, на этот счет еще придется проголосовать акционерам. Голосование пройдет позже на неделе, но...

Он приступает болтать о подробностях. Видимо, новости о предстоящей сделке вовсю обсуждались по «CNBC», и каждый на работе пребывает в особом восторге, поскольку сделка должна будет существенно повысить долю Медиа-империи Ларраби на европейском рынке.

Или, по крайней мере, это все, что я успеваю уловить в своем нынешнем полубессознательном состоянии. Чтобы показаться вежливой, я пытаюсь выглядеть хотя бы заинтересованной тем, о чем говорит Люк, вставляя произвольно «м-м-м», «хм-м-м» и «о, правда? вот как», надеясь, что они попадают в подходящие части его речи. Но, кажется, у меня получается не совсем хорошо, потому что Люк наконец замолкает, смеется и говорит:

— Извини, наверное, тебе ни к чему вся эта информация. Я затыкаюсь.

Я открываю рот, чтобы возразить и извиниться, но затем замечаю, что машина остановилась и мы прибыли в пункт назначения. На самом деле, я благодарна за отвлечение, которое обещает принести эта работа. В последнее время с моими мыслями было довольно тяжело уживаться.

На этой неделе я работаю в кейтеринговой компании. В качестве их официантки. Мне приходится носить этот совершенно нелестный жилет и галстук-бабочку, но спустя несколько часов обучения понимаю, что работа сама по себе не так уж и плоха. И, как оказалось, я действительно неплохо справляюсь. Наверное, это благодаря всем тем общественным приемам, которые мне довелось посетить в течение всей своей жизни.

Но существует огромная разница между тем, чтобы быть гостем на приеме, и персоналом по оказанию помощи, и самое большое испытание на этой работе, разумеется, заключается в привыкании находиться по эту сторону линии. Ну знаете, например, разносить подносы с едой вместо того, чтобы есть с них. Наполнять бокалы шампанским вместо того, чтобы пить из них. Уносить грязные тарелки, а не пачкать их.

Как только заканчивается мое обучение, мы начинаем загружать фургон, чтобы отправиться на место моего первого приема. Это частная вечеринка в огромном особняке в Палос Вердес Эстейтс.

На этой неделе мое вымышленное имя — Хайди, милая невинная блондинка с длинными косичками.

Кейт, хозяйка кейтеринговой компании, ставит меня на разнос подносов, протягивая большое серебряное блюдо с корзинками из огурцов, наполненных жарким из тунца, и отправляя меня с кухни в гостиную.

Как меня и учили, я опускаю голову, закрываю рот на замок и иду по первому этажу дома, молчаливо предлагая свои угощения морю элегантно одетых гостей.

Вечеринка немного напоминает мне о приемах, которые мы часто проводили у себя дома. С барменами, официантами с подносами и оркестром на заднем дворе. Это высшее общество в своем лучшем проявлении. И самый большой парадокс во всем этом — за весь мой опыт — состоит не в том, что теперь я одна из тех, кто обслуживает на приеме, а в том, что никто из присутствующих не узнает меня. И это, скорее всего, потому что никто из них не смотрел на меня дольше, чем нужно, чтобы появилась возможность узнать, кто я.

На меня не бросают повторных взглядов. Я едва ли удосуживаюсь первых. При том же внимании, которое уделяют мне люди, я могла бы быть частью мебели с приложением в виде подноса.

Не поймите меня неправильно: я не горю желанием быть замеченной. Безусловно, я не хочу этого. Но даже спустя почти пять месяцев этот факт по-прежнему не дает мне покоя.

Я прохожу по гостиной, иду к задним дверям и выхожу на большую террасу, на которой кругом стоит группа бизнесменов, вертя в руках большие бокалы с красным вином.

В центре в очках с роговой оправой стоит мужчина, который, кажется, говорит больше всех. Думаю, это его дом, потому что я видела, как чуть раньше он разговаривал с Кейт о том, как все обустроить. Основываясь на размахе этой вечеринки и тому, как он одет, полагаю, он должен быть богатеньким бизнесменом.

До тех пор пока не подхожу к их кругу и не понимаю, что мужчина говорит на французском. Я предлагаю свой поднос и стопку салфеток. Несколько мужчин балуют себя закуской даже не взглянув в мою сторону. Глаза каждого пристально сосредоточены на оживленно говорящем мужчине в центре.

Поскольку мой словарный запас французского языка сводится к разговорам о еде, моде и знаменитостях, мне удается уловить только крупицы и кусочки из беседы. Что-то насчет заключения тайного соглашения о выселении надоедливого шеф-повара.

Выселение шеф-повара?

Да пофигу. Лучше буду разносить еду дальше.

Я убираю остатки с подноса и возвращаюсь на кухню за новой порцией.

Но, по-видимому, у Кейт на мой счет другие планы.

— Хайди, думаю с этим у нас все схвачено, — кивает она в сторону своего помощника, который выносит стопку грязных противней для выпечки через дверь для прислуги. — Почему бы тебе не вернуться в офис с Маршаллом и не помочь ему закрыться?

— Хорошо. — Я пожимаю плечами и ставлю поднос на стойку, прежде чем последовать за Марашаллом через заднюю дверь.

Главный офис кейтеринговой компании Кейт находится всего в пяти милях отсюда, и как только мы туда приезжаем, Маршалл спрашивает, не могла бы я выбросить весь мусор из ведер на кухне.

— Конечно, — отвечаю я и хватаю переполненный пакет из мусорного ведра возле островка для готовки. С трудом удерживая содержимое внутри, чтобы не рассыпать, я подтягиваю его за края, закидываю на плечо и направлюсь на улицу.

Как только выхожу туда, пакет разрывается и повсюду рассыпается мусор. Я чертыхаюсь себе под нос и, нагнувшись, начинаю собирать его. Воняет он отвратительно, и я пытаюсь дышать через рот, пока собираю по одной вещи за раз и бросаю их в мусорный контейнер.

Я собрала половину этого безобразия, когда слышу оклик:

— Лексингтон!

Я знаю, что не должна смотреть вверх, потому что сегодня меня зовут не Лексингтон, а Хайди, и люди с именем Хайди обычно не отзываются на имя Лексингтон. Но, видимо, мои рефлексы работают быстрее, чем мозги, и я подымаю голову как раз вовремя, чтобы увидеть первую ослепительную вспышку.

За ней следует вторая и третья, пока меня полностью не окружает пламя мерцающих лампочек.

— Лекси! — кричит голос откуда-то позади пульсирующего свечения. — Лекси! Сюда! Посмотри сюда!

Мои глаза стараются изо всех сил увидеть через стену света, пока мозг с усилием пытается понять, что творится в этом хаосе.

Что они здесь делают? Я же не в клубе. И не на премьере. Я в офисе кейтеринговой компании. Что здесь забыли папарацции?

— Лекси, — раздается еще один голос, и из неразберихи выходит женщина с микрофоном. По пятам за ней, водрузив камеру на плечо, следует мужчина. Она тычет микрофоном — на котором теперь я могу рассмотреть знакомый логотип «E! News» — в мое лицо и спрашивает:

— Расскажи нам о том, что ты здесь делаешь.

— Э, — выдаю я в изумлении, моргая из-за света ярких вспышек.

И затем вдруг передо мной появляется еще один микрофон.

— Лекси. Это правда, что ты работаешь в этой кейтеринговой компании?

— А?

— Лекси. — Третий репортер чуть ли не сбивает меня с ног, пока пропихивается, чтобы оказаться ближе. — Как ты относишься к решению своего отца заставить тебя проработать целый год, чтобы получить доступ к своему трастовому фонду?

Неожиданно в мозгу начинают крутиться шестеренки.

Что? — рычу я в ответ.

Женщина из «E! News» двигает мужчину в сторону и борется за то, чтобы стать на прежнее место прямо передо мной.

— Лекси, — спрашивает она, — из всех тех работ, на которых он заставил тебя побывать, какая из них была самой сложной?

Я слышу, как в груди колотится сердце. Мое дыхание учащается. Я смотрю на растущую массу камер, репортеров и новостных фургонов. Три из них только что остановились у обочины, и мне видно, как в мою сторону бегут люди, таща за собой оборудование.

Я пытаюсь отступить, но врезаюсь в стену людей. Теперь я полностью окружена.

Вопросы все сыплются. Вспышки продолжают мигать. Тянется рука и стягивает парик с моей головы. Я тянусь за ним, но он теряется в море суеты.

К счастью, дело в руки берут мои инстинкты. Бесчисленные годы уклонения от прессы и увиливания от сцен с людьми, подобных этой, дают о себе знать. Я склоняю голову, сжимаюсь и скольжу через толпу, пока не возвращаюсь обратно в безопасную кухню кейтеринговой компании.

Точнее, безопасную от того, что они не смогут сюда войти. Не смогут за мной последовать. Им не разрешено находиться на частной собственности.

Но она определенно не безопасна в более широком смысле слова. В широком смысле моей жизни. Моей репутации. Мой анонимности.

Я сползаю вниз возле большой стальной раковины, тяжело дыша, заставляя легкие вдыхать и выдыхать сопротивляющийся воздух и молчаливо внушая сердцу продолжать биться, даже несмотря на угрозу, что оно может остановиться.

Прошло двадцать недель и все кончено. Кончено. Не знаю, как это получилось, но вот так.

Они нашли меня.


Исповедальня в Автокафе

 

— Уже почти пять месяцев Лексингтон Ларраби, дочь миллиардера-предпринимателя Ричарда Ларраби, выполняет различные низкооплачиваемые работы по всей южной Калифорнии, которые некоторые описывали как часть «программы по оздоровлению», разработанной и реализованной самим Ричардом Ларраби. Подробности соглашения до сих пор не до конца ясны, но мы знаем, что каждую неделю в течение года Лексингтон должна ходить на разную работу, если хочет получить доступ к своему трастовому фонду, размер которого эксперты оценивают в двадцать пять миллионов долларов. И хотя данная информация не подтверждена официальными представителями семейства Ларраби, считается, что решение Ричарда Ларраби записать свою позорно проблемную дочь в эту уникальную программу пришло сразу же после того, как она врезалась на машине в магазин на Бульваре Сансет, примерно четыре с половиной месяца тому назад.

— Наш список пока еще не готов, но в ходе нашего расследования обнаружилось, что среди прочего Лексингтон успела поработать горничной, официанткой, городским служащим, посудомойкой, продавцом по телефону и дежурным на автомойке.

— Новости об этом необычном интригующем соглашении привлекли внимание прессы по наводке неизвестного. Как Лексингтон Ларраби, так и Ричард Ларраби воздержались от комментариев, но сегодня в нашей студии находится психолог по работе с детьми. Он здесь, чтобы поговорить о...

Я выключаю телевизор и падаю на кровать. Больше не могу смотреть отснятый материал с моим участием в этой ужасной кейтеринговой униформе и собирающей с улицы мусор. Это унизительно.

И все те эксперты, с которыми они продолжают проводить интервью, сводят меня с ума. Психологи по работе с развитием детей. Специалисты по работе с подростками, злоупотребляющими алкоголем. Доктора. Психиатры. Социологи. Такое ощущение, будто они с цепи сорвались. Любой, у кого имелось мнение о жизни Лексингтон Ларраби, посещал студию и выказывал его в эфире.

А еще они говорили одно и то же. Они напевали фразы моего отца, после чего нападали на меня. Да здравствует Ричард Ларраби, раз принял активный, ответственный подход к воспитанию своей дочери, ради ее блага. Если бы только все родители уделяли столько внимания потребностям своих бунтующих детей-подростков, то наш мир был бы лучше.

Бла. Бла. Бла.

А вот с чем они накосячили, так это с упоминанием того, что, помимо дирижирования этого маленького усилия, мой отец больше никак не был вовлечен. По сути, был не вовлечен до такой степени, что на самом деле нанял официального надсмотрщика, который уделял бы мне внимание от его имени. Потому что был слишком занят и важен, чтобы самому этим заниматься.

И где похвала в мою сторону за то, что действительно собралась с силами и побывала на стольких работах? Это, вообще-то, именно я вкалываю, как папа Карло, каждую неделю в ресторанах быстрого питания, рыбных магазинах и фермах по производству молока;именно я проделываю всю работу. Но получаю ли я хотя бы каплю восхищения? Конечно нет. Она достается моему отцу. Герою рабочего класса. Выходцу из народа. А я просто разбалованная принцесса, которая достаточно наломала дров, чтобы попасть в такое затруднительное положение. Я неблагодарная богатенькая наследница, которая заслуживает, чтобы ей преподали урок.

Атмосфера в доме словно в федеральном бункере. От звонков телефон убрали с петель, Горацио пришлось отключить дверной звонок, и улица опять была заставлена новостными фургонами. У меня не было возможности выйти наружу с прошлого вечера, когда я добралась домой.

И что хуже всего, я понятия не имела, кто это со мной сделал.

По наводке неизвестного? Ага, конечно!

Среди нас предатель. И я намерена выяснить кто.

И убить его.

Поначалу я подозревала Люка. Но после того как прошлой ночью я около часа посыпала его проклятиями, ему наконец-то удалось убедить меня, что это не он. Что он никогда не предаст вот так доверие моего отца. И он прав. Не предаст. Уж слишком он большой жополиз, чтобы совершить нечто подобное.

Затем под подозрение попал Брюс, но он тоже отрицал свое участие, бессмысленно говоря о какой-то адвокатской тайне дел клиента, о том, что мог бы отправиться за решетку и потерять свою лицензию, если бы надумал разгласить прессе секреты моего отца.

Я знаю, что это не Джиа и не Ти. Они бы никогда меня так не предали. Всему персоналу пришлось подписать соглашение о конфиденциальности в день найма. А мои братья с головой ушли в собственные жизни, чтобы даже заморачиваться над чем-то подобным.

Так кто тогда остается?

Я рассмотрела почти всех, кто в курсе.

Я сажусь на кровати и смотрю в свою пустую комнату. Раздается стук в дверь и в комнату заходит Кармен с корзиной сложенного белья. Не говоря ни слова, она исчезает в моем шкафу, чтобы разложить вещи.

Я продолжаю мучить свой мозг, пытаясь прикинуть, кто мог бы это сделать.

— Мисс Лексингтон. Куда вы хотите, чтобы я это положила? — Голос Кармен притягивает мое внимание, я подымаю глаза, и они фокусируются прямиком на вещице, накинутой на ее руке. На поношенном старом худи черного цвета.

На подарке друга. Очень дорогого друга. Друга, который знал, кем я была, но, как ни странно, ничего не хотел от меня.

Вел ли он себя так, потому что знал, что сможет заработать больше в другом месте? Например, в «Us Weekly» или журнале «Tattle»?

Мысли путаются, пока я тупо встаю на ноги, подхожу туда, где стоит Кармен, и забираю с ее рук худи.

Как только берусь за нее, сразу же надеваю через голову и потуже затягиваю шнурки капюшона под подбородком.

— Кингстон! — кричу я, спускаясь по лестнице.

Как только я достигаю нижней ступени, он уже на месте.

— Да, мисс Ларраби.

— Мне нужна твоя машина.

Он вежливо кивает.

— Конечно, мисс. Вы предпочитаете «Рэнж Ровер»? Или, быть может, «Ягуар»?

— Нет. — Я хватаю его за руку. — Мне нужна твоя личная машина.

— Но, — говорит он, — мисс Ларраби. Я вожу «Форд Фокус». Моя машина...

— Идеальна, — прерываю я его. — Еще мне нужно, чтобы ты подбросил меня к концу улицы.

Выглядит он так, будто собирается возразить. Я сжимаю его руку и яростно смотрю ему глаза.

— Конечно, мисс, — наконец соглашается он.

Я прячусь между передним и задним сиденьями, и Кингстон накрывает меня пляжным полотенцем, которое находит в багажнике. Он везет меня мимо толпы из прессы, которая вообще не замечает в его машине ничего примечательного, и останавливается в конце улицы.

— Спасибо, — искренне говорю я ему, когда вскакиваю сзади и сажусь за руль. — Я правда очень благодарна. И извини, что обратно тебе придется пойти пешком.

Он смотрит на меня с нежной улыбкой.

— Все в порядке, мисс Ларраби. Я весь день разъезжаю на машине. Физическое упражнение мне не помешает.

Я закрываю дверь и направляюсь в сторону Сансет.





Последнее изменение этой страницы: 2016-09-05; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.239.242.55 (0.044 с.)