ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Тема: Видео-обращение от Лексингтон Ларраби



 

КЛИКНИТЕ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ВОСПРОИЗВЕСТИ СООБЩЕНИЕ

 

Или прочитайте ниже бесплатную расшифровку из нашего автоматического сервиса.

 

[НАЧАЛО РАСШИФРОВКИ]

 

Знаю, знаю. Я не делала отчетов о состоянии дел в течение месяца. Бла бла бла. Ты говоришь мне это каждый раз, когда я сажусь в машину. Так что ладно. Вот оно. Твое новое видеообращение с отчетом.

 

На случай, если ты не в состоянии заметить эти ужасные мешки под моими глазами, я сейчас немного уставшая. Видишь их? Видишь мешки? Как насчет того, чтобы поднести камеру вот так, поближе? Теперь ты их видишь? С этим у тебя не должно быть проблемы. Они эпически огромные.

 

Наверное, они из-за того, что последний месяц я провела в аду. И мне как-то не хочется пересказывать все те славные пыточные моменты с тобой, но я знаю, что должна. Потому что это отчет о состоянии. И я должна сообщать о своем статусе. И если я не соответствую твоим требованиям, то ты обязан сообщить это моему отцу.

 

Тебе тогда понравилось мое впечатление о тебе? Довольно неплохо, да? Я практиковалась.

 

Так что... Подожди, подожди... У меня под ногтем какая-то гадость. Фе! Что это? Даже знать не хочу.

 

Ладно. Значит, работа №2 была в «Альбертсонс». Чему я научилась у мистера Альбертсона? Ну, я узнала, что нужно проверять помещение на наличие скрытых камер, если решила подкупить кого-нибудь. Я узнала, что физически невозможно толкать сорок тележек через парковку в эспадрильях от Пуччи... не упав лицом вперед, то есть. О, еще я узнала, что не нужно глазурью писать ненормативную лексику или рисовать нелицеприятные картинки на детских праздничных тортах. И на заметку, я не знаю, что тебе сказал Нил, но та картинка была не то, что он думал. Это должны были быть два человека, играющие в чехарду[15]. Просто хочу прояснить это.

 

Работа №3... Еще раз, что это было? А, точно. Уборка стойл в конюшне в Малибу. Прости, я пыталась стереть это воспоминание из своей памяти. Хотя я нашла этот опыт очень метафорическим. Моя жизнь буквально обратилась в дерьмо. Лошадиное дерьмо, то есть. Так что вот мой взгляд на это.

 

Потом я работала в кондитерской, где я научилась просыпаться в полчетвертого гребаного утра. Ежедневно. Чтобы заниматься чем, спросишь ты? О да! Я просыпалась на заре, чтобы месить пончики! Захватывающе, не так ли? И не скажешь этого, просто взглянув на него, но тесто для пончиков ужасно липкое. Оно проникает во все места. В те места, о которых я даже не хочу говорить.

 

После этого прошла захватывающая неделя мытья посуды в китайской забегаловке. И я узнала, что [неопознанное слово] в переводе с китайского означает спешить [нецензурное слово удалено]. По-крайней мере, это то, что я смогла выцепить из контекста и частоты использования. Думаю, оно сможет пригодиться мне, когда я в следующий раз окажусь в Пекине. Так что спасибо вам! Спасибо, Люк! Спасибо, папочка! Я учусь действительно полезному.

 

Это был сарказм, если что. На тот случай, если его нет на твоей планете.

 

Ладно, о чем это я? Ага. Работа №6. Подожди, дай-ка я достану свой список.

 

Вот он. Видишь? Это официальный список. Любезно присланный по факсу моим хорошим другом Брюсом. Вот, я поднесу его поближе к камере. Сейчас ты его видишь? Если не заметил, я зачеркнула первоначальное название и написала новое. Теперь он называется списком 52 причин моей ненависти к отцу. И мы подходим к Причине №6. Кладбище. Рытье могил в течение недели. Жутко. Очень-очень жутко. Хотя...

 

Ой, секундочку. Мне пришел е-мейл. От моих подруг Джии и Ти. Ты знаешь, где они? Они там, где сейчас должна быть я. На частной яхте, на круизе по Средиземному морю. Они отплыли три недели назад. Разве это не вишенка на вершине горы из того дерьма, которой стала моя жизнь?

 

Ооо, на этой неделе они на Санторини. Как мило. Посмотри, они даже прикрепили фотку. Замечаешь, какая кристально-голубая вода? Разве не прекрасно? Оно так и говорит: «Скучаю по тебе. Люблю тебя. Хочу, чтобы ты была здесь». Это должны были делать мы втроем.

 

Стой, хочу показать тебе еще один снимок. Только найду в телефоне. Окей, вот он. Тут я, после работы в ночную смену... буквально... на кладбище. Обрати внимание на лопату в моей руке и грязь. Она, можно сказать, везде, да? Обрати внимание на выражение моего лица. Это лицо страдания. На тот случай, если ты не заметил.

 

И что я вынесла из этого опыта? Что предпочла бы, чтобы меня кремировали.

 

[КОНЕЦ РАСШИФРОВКИ]

 

 


Холодный атмосферный фронт

 

— Я не иду, — заявляю я, лежа лицом вниз на своей неубранной кровати. Вот такими в большинстве своем стали мои выходные, кстати. Неподвижно лежать сорок восемь часов на кровати (или в ванной), а мои мышцы и суставы пытаются оправиться от ужасов последней работы.

И когда мои друзья на круизе по Средиземному морю без меня, мне остается не так много чем заниматься. День после того, как они уехали, был определенно одним из худших в моей жизни. Они предложили остаться, но я не позволила им сделать. Какой в этом смысл? Просто потому, что я должна страдать, не значит, что и они должны тоже.

Но я всерьез начинаю сожалеть о своем героическом решении, потому что теперь у меня не осталось никого. Я совсем одна. И выходить в общество — последнее, чего мне хочется. Особенно на такое мероприятие.

— Это прием в честь помолвки твоего отца, — напоминает мне Кэролайн, нетерпеливо постукивая ногой.

— Вот именно.

Она фыркает и вытягивает другое платье из гардероба, прошлой ночью привезенного моим стилистом.

— Как насчет этого? Выглядит неплохо.

Я поднимаю глаза.

— Я сказала, я не иду.

— Ты должна, — со своим французским акцентом настаивает Кэролайн. — Там будет вся журналистская братия.

— Как романтично, — бормочу я.

— Это твоя семейная обязанность — сфотографироваться с твоим отцом и его невестой в день их помолвки.

— Нужно ли мне будет фотографироваться с ними в день их развода?

Кэролайн вздыхает и возвращает платье на вешалку, обменяв его на другое.

— А это великолепно. В нем ты будешь выглядеть фантастически!

Ее поддельный энтузиазм настолько очевиден, что меня едва не стошнило.

Я переворачиваюсь на спину и натягиваю одеяло до подбородка. Холли выходит с балкона, где она следила за белкой, заскакивает на свою красную ковровую лесенку и сворачивается рядом со мной.

— Избавь меня от лести, Кэролайн. Я не выберусь из этой кровати.

— Но гости начнут прибывать через час. Близнецы летят из Нью-Йорка. «People» хочет эксклюзива с тобой и твоими братьями, и мы собираемся сделать красивую фотографию всей семьи в садах.

Мысль о той фифе, фотографирующейся в садах моей мамы, заставляет меня желать ударить что-нибудь. Или кого-нибудь.

— Если там не будет Купера, то и меня тоже не будет.

— Купер, — рычит в ответ Кэролайн, — помогает голодающим детям в Судане. Он привлекает достаточно внимания к этой семье. Ты же, с другой стороны, после этого маленького трюка с мини-маркетом находишься в тяжелом дефиците публичности. Твой отец работает над предстоящим большим слиянием, и нам нужны хорошие отзывы прессы, чтобы убедиться, что акционеры в деле. Так почему бы тебе не встать, надеть что-нибудь, что понравится фотографам, спустить задницу вниз и выполнить свою часть, а?

Я беру с ночного столика телефон и начинаю прокручивать ленту в приложении Твиттера.

— Спасибо, но я пас.

— Отлично, — отрезает Кэролайн, резко возвращая вешалку на стойку. — Ну и лежи там всю ночь. Мне все равно, видишь ли. — Затем она вылетает из комнаты.

Мне следовало знать, что она так легко не сдастся. Мне следовало знать, что она отправится за подкреплением. Я просто не понимала, что она дойдет до верхов за ним.

Десятью минутами спустя в двери появляется отец. Он даже не стучит. Просто заходит и становится посреди комнаты, скрестив руки. При виде него я подпрыгиваю. Даже не могу припомнить, когда в последний раз мой отец заходил в мою спальню. Он выглядит ужасно неуместно тут. Как небоскреб на лугу.

— Лексингтон, бросай чудить. Вставай и одевайся, — сурово командует он.

Я не отвечаю. Упрямым молчанием я скрываю свой шок.

— Рив ждет встречи с тобой внизу, — продолжает он, его голос безэмоционален.

— Зачем? — просто спрашиваю я.

— Зачем? — повторяет он раздраженно. — Затем, что она будет твоей новой мачехой, вот зачем.

На это я фыркаю, и ноздри моего отца раздуваются в ответ.

— Слушай, — предупреждает он, — Я не в настроении для твоих выходок. — (Типа он когда-нибудь все-таки в настроении для моих выходок?) — Ты встанешь, и оденешься, и спустишься вниз, и будешь улыбаться прессе. И после этого делай все, что тебе захочется.

Он отходит к двери, и на меня находит неожиданная смелость. Не уверена, откуда она взялась, но ради своей жизни я не могу позволить ей вырваться наружу, как шампанское, которое, несомненно, уже сервируют внизу.

— Потому что пока я показываю хорошее шоу для камер, остальное неважно, да?

Он медленно оборачивается.

— Прости?

Знаю, мне, вероятно, следует заткнуться. Просто слезть с постели, одеть одно из этих дизайнерских платьев стоимостью в двадцать тысяч долларов и делать то, что мне говорят. Потому что это то, что я делала всегда. Потому что это проще, чем пытаться бороться с тем, кто никогда не проигрывает. Это проще, чем идти в бой против каменной стены.

Но в этом разница между мной прежней и мной настоящей. Прежняя Лексингтон боялась. Потому что ей было что терять. Ее средства к существованию. Ее образ жизни. Безопасность комфортной зоны.

Но я уже потеряла все это.

Так чего мне бояться теперь?

— Пока снаружи все выглядит хорошо, — наседаю я, — то, что внутри, не имеет значения. Верно, папочка?

Венка на шее отца начинает пульсировать. Одно из немногого, что о нем что-то говорит. Но это так неуловимо, что большинство людей всё упускают.

— Я не уверен, что ты понимаешь, Лекси, — мрачно говорит он, — но у меня нет времени на это. Мне нужно присутствовать на помолвке.

— Ах, точно, — с сарказмом говорю я. — Очарование шестого раза, да?

Он молчит, но в качестве ответа пульсирует вена.

Я сажусь, чувствуя себя куда более смелой, чем прежде.

— Ты любишь ее?

И снова мой отец не отвечает. Но я думаю, мы оба знаем ответ.

— Тогда почему ты женишься на ней? — ставлю я под вопрос его молчание.

Когда он заговаривает, его голос снова плоский и пустой.

— Брак, как и любые другие отношения между людьми, это деловое соглашение. — Отец поправляет галстук и одергивает лацканы пиджака. — Любовь не имеет с этим ничего общего. И чем раньше ты это осознаешь, тем лучше тебе станет.

Я провела почти все свое детство, наращивая иммунитет к черствости моего отца и его драгоценному образу жизни. Но независимо от того, сколько усилий ты прилагаешь, как долго ты его придерживаешься, от всего ты не застрахован. Потому что никогда не знаешь, когда ударит следующий мороз. Или насколько обжигающим будет холод.

Как бы сильно мне ни хотелось улечься, и пусть арктический туман клубится надо мной, я чувствую, как что-то вонзается мне в грудь. Сосульки упали. Они пронзили кожу. Прямое попадание.

И я ненавижу себя за то, насколько я слаба и чувствительна. Я презираю свою собственную уязвимость.

— Ты же действительно так не считаешь? — спрашиваю я слабым голосом.

Все мое тело дрожит от холода и ожидания его ответа. Я подтягиваю одеяло на колени, чтобы скрыть, как они стучат друг о друга. Задерживаю дыхание в страхе, что он мог увидеть это.

Я жду его ответа в морозе тундры.

И потом, так же быстро, как и вошел в комнату, без единого слова мой отец выходит, забирая холод с собой. Я медленно убираю одеяло с колен, снимаю первое попавшееся платье с вешалки и начинаю собираться.

 

 


Шоу начинается

 

— Посмотрите-ка, кто решил обрадовать нас своим присутствием, — поет Кэролайн, когда я выхожу из дома через заднюю дверь и задерживаюсь на вершине лестницы, ведущей к садам. Повсюду камеры и оборудование, и все такие занятые. Фотографы настраивают свои вспышки, организаторы добавляют последние штрихи украшениям, а вокруг с подносами закусок и шампанского ходят официанты в костюмах купидонов (серьезно?).

У меня получилось ухватить один бокал с проплывающего мимо подноса.

Слава всем богам. Хоть что-то хорошее в этот вечер.

Но у меня едва выходит коснуться бокала губами, как Кэролайн отбирает его и нервно смотрит через плечо на стайки прессы.

— Ты с ума сошла? — шипит она на меня. Ее зубы сжаты так крепко, что я испугалась, как бы она не сломала их. — Они наконец прекратили, с нашей подачи, обсуждать твое прошлое фиаско с алкоголем.

Она сияет широкой улыбкой проходящему мимо репортеру и поднимает ему бокал, словно делая тост.

Выпьем же за то, что ты веришь во всю ту чушь, что я вам говорю.

Потом она делает крошечный глоток, прежде чем вылить оставшееся шампанское в ближайший куст, ставит пустой бокал на пролетающий мимо поднос и просит официанта, чтобы он принес мне минералки. Минутой позже он возвращается со стаканом, полным шипящей прозрачной жидкости, украшенный лаймом и веточкой мяты.

Пробую напиток и морщусь от его бесполезного послевкусия. Чересчур для снятия напряжения.

Я болтаю кубики льда в стакане и смотрю вниз на главный фонтан, где молодая блондинка показывает длинное, полупрозрачное, с открытой спиной и высоким разрезом на бедре платье от Гальяно группе жаждущих фотографов, купаясь в лучах 15-минутной — или, в этом случае, примерно двухлетней — славы. Даже отсюда я вижу кольцо в пять карат от Гарри Уинстона. Клянусь, у моего отца там уже карточка постоянного покупателя.

Согласно «Успешному Голливуду», «Двадцатидевятилетняя Рив Радиччио была начинающим исполнительным помощником в Нью-Йоркском офисе «Ларраби Медиа», когда пара впервые встретилась взглядами в комнате отдыха для сотрудников».

Да, конечно, она была. Исполнительный помощник/косящая под модель/косящая под актрису/косящая под любого, кто может позаботиться о ней и с кем ей не придется работать больше ни дня в жизни. Ну, разве не выбила она джек-пот? Она, вероятно, стремилась за каким-нибудь вице-президентом или членом правления — с пятьюстами тысячами в год и больше — и, о чудо, на свою удачу подцепила самого генерального директора.

Я наблюдаю, как она кокетливо (и умело) позирует на камеры, уделяя каждому репортеру безраздельное внимание. Словно не было больше никого в мире, с кем бы она предпочла поговорить.

Возможно, я недооценила ее. Она с самого начала могла положить глаз на главный приз.

— Готова встретиться со своей новой мачехой? — уголком рта спрашивает Кэролайн.

— Нет. Но когда это имело значение?

— Помни, — предупреждает она меня, пряча быстро двигающиеся губы за рукой, — для прессы вы двое уже знакомы и провели много времени вместе.

— О, ну конечно, — бурчу я. — Дай угадаю, лучшие подруги, да?

Голова Кэролайн качается из стороны в сторону, словно она пытается примерить на себя этот обман.

— Молодец, — заключает она. — Так и продолжай.

— Ага, это не так уж и трудно. Учитывая, что мы с ней почти ровесницы.

Я возвращаю внимание к фонтану. Сейчас мой отец присоединился к кругу. Он плотно обвил рукой несуществующую талию Рив, вежливо отвечая на вопросы прессы. Дает ответы он без энтузиазма, но это и не удивительно. Мой отец ничего не делает с энтузиазмом. Плюс, в ней энтузиазма хватит на них обоих.

— Время шоу, — спокойно говорит мне Кэролайн, потом бормочет что-то невнятно в наушник, скрытый под волосами. Серьезно, она пресс-атташе или член службы безопасности президента?

Сообщение получает ассистент у фонтана, и он наклоняет голову, показывая это. Потом я наблюдаю, как он касается плеча Рив и что-то шепчет ей на ухо. Ее глаза вспыхивают, голова поворачивается, и взгляд останавливается прямо на мне.

— Лекси! — нетерпеливо восклицает она, взмахнув рукой. Я почти ожидала, что она щелкнет каблуками, прыгнет в фонтан и начнет через него пробираться ко мне. Как в какой-то чересчур драматичной сцене в фильме.

Действительно время шоу, думаю я про себя, выбрасывая руку в воздух и махая в ответ, соответствуя ее анимированной улыбке.

Я начинаю спускаться по лестнице, а она спешит через сад, пока мы не встречаемся на полпути и обнимаемся.

Щелк. Щелк. Вспышка. Вспышка.

Фотографы проглатывают притворство с потрохами.

— Как я рада снова тебя видеть, — изливает она свои чувства.

— Прекрасное платье, — изливаю я свои чувства в ответ.

Она отклоняется и разглаживает ткань на стройной талии.

— Спасибо! Твое тоже! Это не то, случайно, что мы нашли, когда в последний раз ходили по магазинам?

— Да, оно! — отвечаю я, принимая ностальгический вид по прекрасному дню, которого никогда не происходило.

Рив вздыхает и протягивает руку, чтобы нежно перебрать пальцами прядь моих волос. Ласковый жест, пригодный только между друзьями. Между двумя людьми, которые разделили между собой бесчисленное множество чашек кофе и интимные подробности их жизней.

— Ох, Лекс, — мурлыкает она. — Я так взволнована, что присоединюсь к вашей семье.

Я скрываю рвотный рефлекс за глотком напитка.

— Не настолько, насколько я, Рив. — Наглая ложь.

Кэролайн жестами показывает мне закругляться, указывая, что я слишком далеко ушла слишком далеко от заготовленного сценария. Но в ответ я лишь ухмыляюсь.

— Итак, Лекси, — начинает один из репортеров. — Что вы думаете о том, что ваш отец женится в шестой раз?

— Ну что мне сказать? — шучу я. — Он возомнил себя Генрихом VIII[16]!

Пресса смеется, и звук ручек, царапающих бумагу, наполняет воздух, отправляя в вечность мое высказывание.

— По крайней мере, он не обезглавил никого из них! — легкомысленно усмехается в ответ один из репортеров.

— Только метафорически, — отвечаю я, вызывая очередной раунд хихиканья и царапанья.

Одним-единственным грозным взглядом отец посылает Кэролайн безмолвное сообщение, и она быстро выходит в центр круга и хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание и беря в свои руки контроль над ситуацией. Потом своим лучшим бисерным голосом она заявляет:

— Отметьте все в своих календарях, что дата свадьбы была назначена на 17 февраля, и я думаю, Рив хочет спросить Лексингтон кое-что очень важное.

Она демонстративно кивает Рив, показывая, что они уже репетировали это.

— Ох, верно, — отвечает Рив, выглядя несколько сбитой с толку предыдущим диалогом. Я не удивлюсь, если позже найду ее в ванной, гуглящей «Генрих VIII».

Она поворачивается ко мне и берет мою руку в свою. На минуту мне кажется, что вот она сейчас опустится на одно колено и сделает мне предложение.

— Лекси, — с тоской начинает она, ее глаза увлажняются.

О, а она хороша. Слезы по команде. Для этого действительно нужен какой-никакой талант. Либо она прирожденная лгунья (в таком случае она прекрасно впишется в эту семью), либо Кэролайн ее хорошо тренирует.

— Знаю, мы познакомились совсем недавно, — продолжает она, сжимая мои руки. — И нам еще многое предстоит узнать друг о друге. Но ты для меня уже как дочь, и я была бы так рада — нет, это было бы честью для меня, если ты будешь моей подружкой невесты на свадьбе.

Щелк. Щелк. Вспышка. Вспышка.

Я прикусываю язык так сильно, что, уверена, в следующий раз, когда я открою рот, кровь потечет из него, как в фильме про Дракулу. Камеры снова щелкают, и я борюсь с желанием отцепить ее костлявые ручонки от своих и скрыться в доме. Мой отец появляется рядом с Рив и ободряюще кладет руку на ее обнаженное плечо, стоически показывая свою поддержку в решении, которое более чем вероятно никогда не было ее. Она, наверное, хотела, чтобы какая-нибудь кузина, или сестра, или лучшая школьная ее подружка была ее подружкой на свадьбе, но я уверена, к этому времени она узнала (или это случится довольно скоро), что когда выходишь замуж за Ричарда Ларраби, то теряешь личные предпочтения. Здесь все делается только по одной причине. И причина эта — Ричард Ларраби должен выглядеть хорошо.

По той же причине Ричард Ларраби продолжает быть успешным директором мультимиллиардной корпорации. И если вы не можете находиться вместе с этим на борту, вам лучше сразу дезертировать с корабля.

Кэролайн посылает мне смертельный взгляд и жестом показывает мне отвечать поскорее. Темные глаза моего отца немного сужается, пока он смотрит в моем направлении.

Я знаю, что от меня ожидают. То же самое, что от меня ожидают с того самого дня, как я родилась.

Соответствовать.

Просто очередная пешка в одном из стратегических переговоров моего отца. Деловое соглашение, обернутое бантиком, вокруг которого шастают нанятые люди в костюмах Купидонов и которое заставили выглядеть как любовь. Жили долго и счастливо.

Все, чем является эта семья, — это фасад. Костюм. Занавес волшебника, скрывающий истину от остальной части страны Оз. И с ушибленными коленями, спрятанными за платьем стоимостью в 20 тысяч долларов, царапинами на руках, замазанные самой дорогой косметикой, которую только можно купить, и коробкой париков, спрятанной в шкафу, я, полагаю, ничем не отличаюсь.

Я поворачиваюсь обратно к 29-летней женщине, стоящей передо мной, которая с волнением называет меня своей дочерью, и после глубокого, полного сожаления вдоха говорю:

— Нет, Рив.

Коллективный вздох. Расширившиеся глаза. Лицо Кэролайн становится очень интересного оттенка красного.

— Это было бы честью для меня, — заканчиваю я.

 

 


Опасные воды

 

Несколькими мгновениями спустя великолепно появляются близнецы — Хадсон и Харрисон, и я едва успеваю с ними поздороваться, как Кэролайн и ее помощник сталкивают нас для большой семейной фотографии.

Рив и мой отец располагаются посередине, Эр Джей становится около отца, а я — недавно коронованная подружка невесты (третий раз уже) — рядом с его типа застенчивой невестой. Хадсон и Харрисон — по обе стороны от группы.

— Мы приносим извинения за отсутствие одного из членов семьи, — обращается к прессе Кэролайн. — Как вам всем известно, Купер Ларраби путешествует с Корпусом Мира. В настоящее время он в Судане, кормит голодным, поэтому не смог быть здесь сегодня. Но он передает наилучшие пожелания своему отцу и будущей мачехе.

Рив выглядит тронутой, кладя руку на сердце и шепча:

— Люблю этого мальчишку.

Мы позируем, кажется, целую вечность. Фотографы по очереди снимают нас, запечатлевая поистине радостный день в семье Ларраби — принятие нового члена в наш счастливый клан.

Вскоре после, как по будильнику, пресса пакует свои вещички и выметается на своих минивэнах. Начинают прибывать гости.

Выпуск моих братьев из Йельской школы права — горячая тема вечеринки. Наверное, из-за того, что это единственная тема разговоров, что является безопасной... и неизменной. Никто ничего не смеет сказать о предстоящем браке моего отца с Мисс Исполнительный Помощник Тире Золотоискательница, за исключением поздравлений и замечаний о прелести ее платья и безупречности кожи. Всем известно, что все другое — шаги по опасной территории. Потому что это может и будет использовано против вас через примерно два с половиной года, когда две половины будут сидеть по разные стороны стола переговоров и рассматривать стандартный беспрекословный брачный договор моего отца.

Но темы Йельского права и выпуска с верхних строк списка лучших студентов класса вечны. Неизменны. Так что умные люди просто придерживаются их.

На самом деле, мои братья настолько монополизировали всю вечеринку, что у меня нет даже шанса поговорить с ними. Не то что бы мне есть, о чем говорить. Эр Джей и его жена не оставляют отца, Купер (обычный мой соучастник в подобные вечера) нарабатывает себе карму в Судане, а мои подруги на Средиземном море. А я осталась одна.

Похоже, моим единственным другом на сегодня становится водка, которую я втихаря подлила в свою минералку. Я скольжу от группки к группке, подслушивая разговоры и цепляясь за то, что кажется интересным, оправдывая свое внимание.

Группа исполнительных директоров собралась у бара, судача о какой-то французской медиа-корпорации, с которой они надеются устроить слияние. Скукота. Дальше.

Вот, ютясь в углу, подростки сплетничают о сайте какой-то пятнадцатилетней девчонки, на котором можно голосовать за различные аспекты ее жизни. Наивная. Дальше.

Я подбредаю к бассейну, к столу с закусками. Выбираю с подноса канапе и проглатываю его, запивая большим глотком своей «минералки».

— Вот видишь, я помню времена, когда он был женат на Элизабет, — раздается за мной громкая, но невнятная речь.

При упоминании имени моей матери я оживляюсь. По крайне мере, я предполагаю, что он говорит о моей маме. В этом есть смысл, учитывая, что это помолвка ее вдовца. Хотя предполагаю, в мире существует много Элизабет.

— Да? — с интересом отвечает женский голос. — У меня не было возможности познакомиться с ней, но я слышала о ней столько хорошего.

— Ну конечно, — продолжает невнятно говорящий. — Ведь за это было заплачено издателям. Но Лиззи я знал давно и говорю тебе, это не слишком-то большое удовольствие. Она была на редкость неприятной личностью.

Ну вот, думаю, вопрос решен. Они не могли говорить о моей маме. Я никогда не слышала, чтобы кто-то описывал Элизабет Ларраби как «неприятную личность».

Я отключаюсь от них, полностью концентрируясь на выборе следующей жертвы среди канапе, пока не слышу, как он говорит:

— И казалось, чем более успешным становился Ричард, тем хуже становилась она. Мне было жаль бедолагу. Он перенес много драмы.

Внезапно я вся внимание. Он только что сказал Ричард? Типа Ричард Ларраби — мой отец? Нет, это невозможно. Он не мог говорить о том Ричарде, потому что это значило бы, что Элизабет, которую он упоминал, действительно была моей матерью.

Я едва поворачиваю голову в сторону источника голоса и мой взгляд натыкается на пузатого, явно напившегося мужчины с покрасневшим лицом, которого я немного признаю. Он разговаривает с женщиной, которая, похоже, пытается найти способ вежливо распрощаться с этой неудобной (не говоря уже о нарушающей правило) беседой. Вот она умна, да. Только кто-то вроде этого парня достаточно глуп, чтобы разговаривать о моей матери на подобном приеме. Не говоря уже об открытом оскорблении ее.

— Говорю тебе, — алкогольный мужик резко взмахивает рукой с бутылкой виски за двадцать тысяч долларов, отчего ее содержимое выплескивается на его рубашку, — после всего того дерьма я не могу винить парня за брак с безмозглой супермоделькой.

Канапе падает из моей руки на газон.

Я замираю на месте, буквально ошеломленная тем, что слышу. Да как он смеет распространять такие мерзкие, лживые слухи о моей матери! И где? На ее собственном заднем дворе!

Я уже собираюсь подойти к нему и попросить засунуть его ложь куда солнышко не светит, но мне на плечо опускается чья-то теплая рука.

— Привет, — раздается за мной знакомый голос.

Я разворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Люком, который держит едва пригубленный бокал шампанского в одной руке и пустую тарелку от закусок в другой.

— Привет, — рассеянно отвечаю я, бросая злобные взгляды позади себя.

— Что случилось? — вопрошает Люк, прослеживая мой взгляд.

Я бурчу:

— Просто один бухой идиот треплет всякую чушь.

— Тогда игнорируй его, — предлагает Люк.

Я делаю глубокий вдох. Люк прав. Нужно игнорировать его. Он залил горло, и все, что из него вылетает, не имеет никакого смысла. Это, конечно, не первый раз, когда мне приходится игнорировать злостные сплетни о членах моей семьи, и определенно он не будет последним. Я не уверена, почему этот разговор затрагивает меня сильнее, чем обычно. Быть может, потому, что среди всех тех игнорируемых сплетен никогда не было ни одной о моей матери.

Или, быть может, потому, что этот конкретный человек более раздражающий, чем большинство.

Но когда я снова гляжу в его направлении, я вижу, что женщина, с которой он разговаривал, покинула его, и сейчас он стоит один, тоскливо смотря на пустой стакан для скотча.

Так ему и надо.

Неудачник.

Быстрым глотком напитка мне удается избавиться от своего раздражения и сосредоточиться на Люке. И только сейчас я замечаю, как ужасно неуместно он выглядит. И это, наверное, из-за того, что на нем действительно странное сочетание плиссированных спереди брюк цвета хаки, белой рубашки, свитера в узор «ромбиками», повязанного на плечах, и темно-коричневых туфель с кисточками. Он выглядит так, словно сошел с глянцевой брошюры загородного клуба.

Осмотрев его, я критически качаю головой.

Он нервно опускает взгляд на свой наряд.

— Что? Совсем плохо? — Паника в его голосе показывает, что он провел в раздумьях не меньше часа, прежде чем выбрать эти вещи.

Я с жалостью гляжу на него.

— Когда в следующий раз понадобится помощь в выборе одежды, звони мне, окей?

Выдохнув, он усмехается:

— Хорошо. — И после крохотного глотка шампанского добавляет: — Я рад, что нашел тут хоть кого-то знакомого. — Он тепло мне улыбается, и я не могу избавиться от ощущения некоторой жалости к этому парню. В смысле, как, должно быть, грустно, что я — тот человек, которого он рад видеть?

Он обводит взглядом толпы гостей, заполонивших почти каждый уголок нашего заднего двора.

— Ты знакома со всеми этими людьми?

— Нет. Даже не с половиной.

— Знакомые твоего отца?

— Едва ли.

Он на мгновение задумывается, осматривая окружающую его обстановку с благоговейным страхом.

— Каково это — расти вот с этим?

— С чем «этим»?

Он показывает на сад.

— Со всем этим! С машинами, домами и... — он приподнимает напиток, — шампанским, которое стоит дороже, чем я зарабатываю.

Я подавляю хихиканье, внезапно осознавая, почему содержимое его бокала относительно нетронуто. Он боится пить его.

— Ну, — подталкивает он меня, — каково это?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. То есть, я не знаю ничего другого. Это как если бы я спросила, каково тебе живется в твоей семье.

— Паршиво, — отвечает он так быстро, что на это я только моргаю.

— О, — и больше мне нечего сказать.

— У нас никогда не было денег. Мы всегда переезжали с места на место. Нас продолжали выселять из наших квартир, потому что папа продолжал терять работу. Родители постоянно спорили из-за денег. Это было ужасно. И потом в один прекрасный день папа ушел искать новую работу и не вернулся.

— О, — снова бормочу я, вдруг почувствовав себя крайне неуютно. Я опрокидываю в себя остатки своего напитка и ставлю бокал на стол. — Сожалею.

Пожатием плеч Люк отгоняет мое сочувствие.

— Мне удалось сбежать практически без потерь.

Он продолжает восхищаться всем его окружающим. Словно он персонаж черно-белого кино, и это первый раз, когда он видит мир в цвете. Он медленно ходит кругами, вбирая все это, пока не упирается, наконец, в заднюю часть дома. И потом он стоит там, в изумлении качая головой.

— Даже представить себе не могу, что значит быть внутри всего этого.

Я усмехаюсь.

— Ну, к счастью, тебе не придется мучиться, представляя.

Я хватаю его за локоть и тяну в сторону лестницы. Беру пустую тарелку из-под закусок у него из рук и оставляю ее на первой ступеньке, не дойдя несколько шагов до ближайшей мусорки. Но мой взгляд медленно подползает к брошенной тарелке, и внутри образуется непонятное чувство. Я отпускаю руку Люка, возвращаюсь обратно, подбираю тарелку и отправляю ее в мусорную корзину.

И затем я догоняю Люка, беру его под руку и говорю:

— Пошли. Устрою тебе большую экскурсию.

 

 





Последнее изменение этой страницы: 2016-09-05; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.239.109.55 (0.04 с.)