Последнее противостояние Лексингтон




ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Последнее противостояние Лексингтон



 

Быстрый звонок Кингстону, нашему водителю, подтверждает, что отец еще в ЛА и в данный момент находится в своем офисе в центре города. Я еду прямо туда и, с Холли под мышкой, шествую через входные двери по фойе, как будто владею этим местом... как, в принципе, и есть. Или будет, не важно. Когда умрет мой отец, я унаследую одну пятую его империи.

Никто не пытается остановить меня. Ни охранники, ни девушки на ресепшене, ни даже обслуживающие гараж, стерегущие место парковки для моего отца, как рыцари ордена Тамплиеров Святой Грааль. Думаю, все просто удивлены видеть меня — потому что, давайте посмотрим правде в глаза, я здесь не особо частый посетитель, — что даже едва могут выдавить «Здравствуйте, мисс Ларраби», не говоря уже о том, чтобы узнать природу моего визита.

Наконец поднявшись на 56 этаж, я умудрилась полностью накрутить себя. Я как солдат, готовый сражаться и умереть за правое дело. Кровь кипит, зубы обнажаются, и я готова к бою.

Я ни с кем не здороваюсь. Я не останавливаюсь, чтобы поболтать с ассистентками или кем-либо еще. У меня есть определенная цель — закрытая дверь углового кабинета моего отца, — и ничто не встанет у меня на пути.

Кроме этого.

Или мне, наверное, следует сказать... него.

Тело в темно-сером костюме внезапно появляется из ниоткуда, препятствуя мне всего в трех шагах от моей цели. Я поднимаю взгляд к незнакомому лицу и вздыхаю.

— Извини, — говорю я, даже не трудясь прикрыть досаду фальшивой улыбкой. — Ты мешаешь мне пройти.

— Боюсь, я не могу пустить тебя туда, — отвечает он сочувственно, его огромные карие глаза не закрываются ни на секунду. — У мистера Ларраби важный телефонный разговор.

Я нетерпеливо хмурюсь.

— Ты знаешь, кто я?

Выражение его лица не меняется.

— Я знаю, кто вы. И вы все еще не можете пройти.

Я киваю с легким смешком.

— Ты, должно быть, новенький здесь.

— Да, это так, — отвечает он, гордость сквозит в его голосе. — Я на стажировке. Начал только на прошлой неделе.

— Ну, новичок, — глумлюсь я, — дай-ка я раскрою тебе тайну. Я — Лексингтон Ларраби, и на случай, если никто тебе не сказал, ты обязан пустить меня. Мой отец — хозяин всего этого.

— Ваш отец, — снисходительным тоном быстро поправляет он меня, — председатель совета директоров. «Ларраби Медиа» — открытая акционерная компания. Технически, акционеры владеют ей.

Мои глаза расширяются в неверии, когда я недоброжелательно оглядываю парня перед собой. Он высокий и подтянутый. Его медово-каштановые волосы коротко подстрижены и уложены гелем в традиционной корпоративной манере. Если бы мы встретились при других обстоятельствах — например, в клубе, — я могла бы подумать, что он милый, возможно, немного слишком типичный на мой вкус, но достаточно милый, чтобы бесстыдно флиртовать. Но сейчас, в этих обстоятельствах, он в значительной степени самый неприятный человек, с которым я когда-либо встречалась.

Кроме того, он выглядит слишком молодо, чтобы командовать людьми вокруг. Меня не волнует, какой должностной костюм он носит.

— Сколько тебе там? Семнадцать?

— Двадцать, — говорит он, обороняясь. — Но это не важно.

— Слушай, — говорю я, вливая в свой голос притворную доброту, — ты здесь новенький. Уверена, у тебя не было шанса должным образом... все изучить и все такое, но если ты не дашь мне пройти, я добьюсь твоего увольнения.

Он не двигается. Собственно, даже не моргает. Просто продолжает стоять там, мраморной статуей блокируя дверь в кабинет моего отца.

— Я сказал вам, — настаивает он на своем, — у вашего отца важный телефонный разговор, и он настаивал, чтобы его никто не беспокоил... никто.

Боже, что с людьми сегодня? Все позабывали, кто я? Кто мой отец? Сколько у меня власти? Словно весь мир получил временную амнезию, и внезапно я стала никем, о которого все вытирают ноги.

— Если ты меня не пропустишь, — требую я сквозь сжатые зубы, — клянусь, я вырублю тебя.

— А если ты не развернешься и не уйдешь ждать в приемную, как любой другой человек, я вызову охрану.

На эти слова я вынуждена захихикать, вот настолько они абсурдны.

— Господи Боже, ты настоящий тормоз. — Я ставлю Холли на пол у своих ног и упираю руки в бедра. — Охрана ничего не сможет мне сделать. Я Лексингтон Ларраби! — Последнюю часть я кричу достаточно громко, что услышат все в радиусе двух миль. Я наполовину надеюсь, что кто-нибудь придет мне на помощь. Что кто-либо с ресепшена, или бухгалтер, или вообще кто-нибудь выскочит из своего офиса и скажет этому придурку, что он сейчас ступает по тонкому льду. Но открывается лишь дверь позади него, и внезапно мой отец стоит передо мной.

— Что здесь происходит? — рявкает он.

— Папочка! — восклицаю я, грубо отталкивая надоедливого привратника, и забрасываю свои руки на шею отцу. Я торопливо перехожу к мягкому, мелодичному голосу. — Слава Богу, ты вышел. Я просто хотела поговорить с тобой, а этот идиот меня не пускал.

Тело отца застывает под моими объятиями, и он тянется и расцепляет мои руки.

— Люк мой новый стажер. Я сказал ему, чтобы меня никто не беспокоил. — Он с благодарностью кивает парню за мной и потом смотрит на меня со знакомым выражением лица. — По крайней мере, хоть кто-то может следовать простым указаниям.

Я повернула голову достаточно быстро, чтобы заметить тошнотворно самодовольное выражение лица Люка.

Я убью этого парня.

Ну, как только закончу здесь.

— Чего ты хочешь? — многозначительно спрашивает мой отец.

Я глубоко вдыхаю и понижаю голос.

— Мне правда нужно поговорить с тобой. Можем мы пройти в твой кабинет?

Он качает головой.

— Я опаздываю на встречу.

— Но...

— Я не передумаю, Лексингтон, — отвечает отец, очевидно, догадавшись о причине моего неожиданного визита. — Ты пойдешь на те пятьдесят две работы, что я выбрал для тебя, и завершишь каждую из них к моему удовлетворению, иначе твой трастовый фонд будет перераспределен.

Он начинает уходить. Я срываюсь, чтобы догнать его. Холли следует за мной по пятам.

— Но, папочка, — снова пытаюсь я.

— Прости, Лексингтон. Но ничего не поделаешь.

— Но это не честно! — кричу я, не обращая внимания, что около дюжины человек высунули свои головы из офисов, чтобы увидеть, что происходит. — Купер ничего не делал ради своих денег. Или Эр Джей! Или Хадсон и Харрисон! Это абсолютный сексизм!

Мой отец внезапно замирает и оборачивается ко мне, на его лице замирает очень неприятное выражение.

Окей, возможно, замечание о сексизме было лишним.

— Думаешь, это из-за пола? — рычит он тем низким, злобным тоном, что возвращает меня в кошмары детства. — Думаешь, я делаю это из-за того, что ты девушка? Во всяком случае, я дал тебе больше свободы, больше преимуществ, больше снисхождения, чем любому из твоих братьев. И теперь я могу увидеть, что это было колоссальной ошибкой, потому что ты не воспользовалась ничем из этого, проведя жизнь с ненасытностью и неблагодарностью. И вплоть до последних нескольких дней я понятия не имел, как это прекратить. Это моя последняя надежда на тебя, Лексингтон. Моя последняя возможность привести тебя в чувство. Внушить тебе немного чувства ценности. Немного человечности.

Я чувствую слезы, набирающиеся в моих глазах, но, несколько раз быстро моргнув, загоняю их обратно. Как делала всегда. Я не позволяю отцу видеть меня плачущей с восьми лет, когда он сказал мне, что на Рождество он улетает в Гонконг и его не будет. И я определенно не собираюсь начинать сейчас.

— Я не буду этого делать, — клянусь я, но мой голос надламывается.

— Это не вопрос выбора, Лексингтон.

— Ты не можешь заставить меня! — заявляю я, чувствуя себя много увереннее. — Я уеду. Сбегу. У меня с друзьями есть планы, понимаешь? Мне есть куда уйти. Я не обязана оставаться здесь и играть в лагерь бедности с кучей низких зарплат, имея законченное среднее образование.

Лицо моего отца напоминает чистый лист, но он наклоняется ко мне — достаточно близко, что я могу почувствовать его дыхание на своем лбу. От этой близости мои внутренности переворачиваются, так что я инстинктивно делаю шаг назад.

— Ты сделаешь это, — зловеще обещает он. — В противном случае ты потеряешь все.

И после этого мой отец разворачивается и продолжает свой путь по коридору, исчезая в конференц-зале, и двери закрываются за ним.

 

 


Приземленная

 

Мне нужно выбраться отсюда. Мне нужно бежать. Мне не вынести всего этого давления! Мой рейс на Вегас в шесть вечера, но я не могу ждать так долго. Мне нужно уехать прямо сейчас. Мне нужно отвлечься. Мне нужно быть в окружении моих друзей, и шума, и суматохи. А лучше места для этого, кроме Лас-Вегаса, не придумать.

Кроме того, я абсолютно уверена, что если он хорошенько подумает и взвесит все произошедшее, мой отец неизбежно изменить свое решение и все это закончится. Это определенно было поспешное, опрометчивое решение. Чрезмерная реакция на события прошлой недели. Все, что ему нужно, так это немного времени и пространства, чтобы переварить реальность его решения и понять, каким нелепым и необоснованным оно было. Я знаю своего отца. Никто не может отговорить его, кроме него самого. Так что я должна дать ему шанс на это. Возможно, увидеть ошибочность своего решения займет у него несколько часов — может, даже день. И потом мне позвонит Брюс, который, скорее всего, будет валяться в поражении, бурча о том, что все это отменено, извиняясь за то, каким грубым он был в своем офисе, не упоминая уже о физическом насилии (что вышло за все рамки, между прочим), и как насчет прекрасного повода для вечеринки в твоем круизе в качестве раскаяния? И конечно я соглашусь. Потому что вот так я прощаю.

Я делаю глубокий вдох и веду Бентли моего отца на Шоссе 10. Видите, я уже чувствую себя лучше. Как глупо было с моей стороны вот так вспылить. Все будет просто отлично. Это все уладится. Нет никакой необходимости делать что-то радикальное... например, въезжать на машине отца в бетонную стену.

Я решаю не возвращаться домой. Вместо этого я направляюсь прямо в аэропорт Санта-Моники, где стоят реактивные самолеты семьи Ларраби. Не могу сейчас иметь что-то общеее с этим домом. Или с Горацио, или с кем-то еще, кто там находится. Я просто пораньше уеду в Лас-Вегас, куплю там каких-нибудь новых вещей и попытаюсь расслабиться, пока все не поутихнет.

Я поворачиваюсь к Холли, которая тревожно глядит на меня с пассажирского сиденья, и быстро чешу ее за ухом.

— Не волнуйся, малышка, — говорю я ей колыбельным голосом, предназначенным только для нее.

— Я в порядке. Но все же спасибо за беспокойство. Приятно знать, что хоть кто-то приглядывает за мной.

Она выглядит довольной этим, и ее тельце наконец расслабляется. Она сворачивается на сиденье и закрывает глаза.

Двадцать минут спустя я подъезжаю к ангару Ларраби, подбираю Холли и перекидываю свою сумку через плечо. Из ангара вылетает мужчина в синей униформе, выглядящий очень нервозно, его глаза бегают взад-вперед по взлетной полосе.

— Мисс Ларраби, — с опаской приветствует он, словно не имея ни малейшего понятия, что же я здесь делаю.

Великолепно, очередной новичок, которого мне придется подбадривать.

— Привет, — говорю я, пытаясь звучать весело и дружелюбно. Я расплываюсь в широкой улыбке. — Я здесь, чтобы улететь в Вегас.

Он заламывает руки и смотрит на Бентли позади меня, которую я оставила работающей.

— Ключи в зажигании, — сухо сообщаю я ему. — Заполните бак к моему возвращению?

— Но... — начинает он, его лицо искажается в какой-то болезненной гримасе.

— Да, я знаю, что не предполагалось взлетать раньше шести, но планы изменились, и я хочу улететь.

Он быстро качает головой. Если честно, это больше похожу на нервный тик, чем на отрицание.

— Н-н-но... вы не можете, — заикается он. — Я... Это...

Я закатываю глаза и нетерпеливо поправляю сумку на плече. Что с этим парнем? Чего он так беспокоится? Это всего лишь глупое изменение расписания. Такое постоянно происходит. Я же не прошу его отменить войну и все в таком роде.

Он все еще чего-то бормочет, как идиот, так что я решаю взять контроль над ситуацией.

— Слушай, — отрывисто говорю я, — самолет здесь?

Он торопливо кивает.

— Хорошо. В баке есть топливо?

— Д-д-да.

— Пилот на месте?

— Да, но...

Я неискренне улыбаюсь ему и хлопаю по плечу.

— Ну, тогда ты можешь идти. Проблема решена.

Я обхожу его и вхожу с ангар. Мгновением позже я слышу позади беспокойные шаги, и мужчина возникает сбоку от меня. Я подавляю стон.

— Господи. Что еще?

— Это просто... — он снова начинает мямлить, и у меня отнимает все силы не ударить его по затылку, чтобы он стал говорить более плавно. — В-в-ваш отец, — едва удается ему вымолвить.

Сердце начинает колотиться в груди, тогда как глаза сужаются на этого человека-белку передо мной.

— Что мой отец? — шиплю я.

Он тяжело сглатывает. Я могу реально видеть кусок тревоги, спускающийся по его горлу.

— Он сказал нам, что вам запрещено лететь куда-либо.

 

 


Ограничить передвижение

 

Я так зла, что готова кричать. И я кричала. Последние три часа. Кричала на безмозглого работника в ангаре Ларраби, который не позволял мне попасть на самолет и имел наглость удерживать меня, когда я порывалась мимо него. Кричала на агента по продаже билетов в Международном аэропорту Лос-Анджелеса, потому что та отказывалась продать мне место на следующий рейс до Вегаса, утверждая, что все мои кредитки отклоняют запросы. И это после того, как я проглотила свою гордость и снизошла до полета коммерческим рейсом, чего я не делала с... ну, никогда. Потом я кричала на банкомат, когда тот выплюнул бумажку с надписью, что мой счет заморожен. Я даже кричала на юриста, чье изображение было на задней части автобуса, которому случилось остановиться передо мной на красный свет светофора. Объявление клялось, что может помочь со всеми проблемами с законом, но когда я позвонила, он целых пять минут втолковывал мне, что ни в коем случае он не пойдет против Ричарда Ларраби, особенно если нет никакого шанса на победу. Не говоря уже о том, как бы я платила юристу, если все мои источники дохода идут от отца? Или я действительно ожидала, что мой папочка выложит денежки, которые я использую, подав на него иск?

Потом он засмеялся, и я закричала еще сильнее.

Уже хрипло я кричу на подъездной дорожке, бросив Бентли наполовину на газоне, наполовину на дороге, и влетаю в дом. Я вслепую бросаю ключи на столик в холле. Упав на полированную каменную поверхность, они громко звенят. Отлично. Больше шума — я чувствую себя лучше.

— Кингстон! — зову я во всю мощь своих легких. Мой голос эхом отражается от мраморных полов и поднимается вверх по винтовой лестнице.

Кингстон появляется мгновением спустя.

— Да, мисс Ларраби, — говорит он любезно.

— О, хорошо, что ты здесь, — задыхаясь, выдаю я, начиная подниматься по лестнице. Холли бежит за мной. Ей приходится стараться изо всех сил, делая каждый шаг. После пяти ступенек я беру ее на руки. — Я просто кину некоторые вещи в сумку, — говорю я ему. — Потом мне нужно, чтобы ты отвез меня в Вегас.

У подножия лестницы тишина, и до меня не сразу доходит, что обычный ответ Кингстона: «Конечно, мисс, я буду ждать вас у выхода» до сих пор не озвучен.

Я медленно останавливаюсь, но не оборачиваюсь. Смотрю прямо вперед и сдержанным тоном спрашиваю:

— Кингстон, ты слышал меня?

— Да, мисс, — после его ответа следует очередное тошнотворное затишье.

— Тогда почему ты просто стоишь там? — спрашиваю я. Я все еще не решаюсь посмотреть назад, но знаю, что он не сдвинулся ни на дюйм. Я могу слышать, как он дышит.

— Ну... — начинает он, его голос дрожит. — Видите ли, ваш отец дал мне указание никуда вас не везти.

Вот сейчас я разворачиваюсь. Мой взгляд холодный и острый.

Что? — рычу я.

Он вздрагивает от моего взгляда и, избегая его, роняет голову.

— Слушай, Кингстон, — продолжаю я, когда он мне не отвечает, — мне начхать, что отец тебе сказал. Ты работаешь и на меня. И я приказываю тебе отвезти меня в Вегас.

— Мне жаль, мисс Ларраби, — робко отвечает он, — но ваш отец сказал, что уволит меня, если я повезу вас куда-нибудь.

Не могу дышать. Легкие словно засунули в коробку. А потом я с диким взглядом наблюдаю, как Кингстон убегает в холл, поднимает ключи от Бентли с поверхности столика и опускает их себе в карман брюк.

— Ты чего творишь? — с тревогой вопрошаю я.

Он по-прежнему отказывается смотреть мне в глаза.

— Ваш отец также попросил меня забрать ключи от любого транспортного средства, зарегистрированного во владениях Ларраби.

Его голос отдается болью, показывая то, что он определенно переживает насчет того сообщения, которое его попросили передать. Вот только до его мук мне нет сейчас дела. Они не стоят ни в каком сравнении с моими собственными.

— Горацио! — кричу я. Я настолько взбешена, что мое тело и впрямь трясется. Как в конвульсиях. Мне нужно поставить Холли на пол, иначе, боюсь, я могу ее уронить.

Из кухни появляется Горацио. Он идет спокойной походкой к подножию лестницы, его темп ни ускорился, ни замедлился при моем очевидном нетерпении. У него же, с другой стороны, нет никаких проблем с тем, чтобы встретиться с моим взглядом. Он останавливается перед перилами и смотрит прямо на меня.

— Не мог бы ты, пожалуйста, пояснить, что здесь происходит?

Его лицо не выдает никаких эмоций. Ни улыбки. Ни угрюмости.

— Звонил ваш отец, — медленно произносит он своим шелковистым аргентинским акцентом. — Он с сожалением сообщает вам о том, что ваши кредитки были заблокированы, ваш банковский счет заморожен и вы лишены карманных денег. — А затем с небольшим кивком он добавляет: — До особого распоряжения.

— Особого распоряжения? — кричу я в ответ. — Это что еще должно значить?

Как он может сохранять настолько, черт его побери, спокойное выражение на лице перед лицом такой катастрофы, как я?

— Это значит, — отвечает он мягко, тон его голоса не меняется из-за моих выпадов, — что мистер Ларраби отрезает Вас от финансирования до тех пор, пока Вы не согласитесь с его распоряжением.

 

***

 

Я так близка к тому, чтобы позвонить своему психоаналитику, предполагая, что он предан моему отцу, поскольку тот, несомненно, выжил из ума. Наверное, дело в возрасте. Через несколько лет ему стукнет пятьдесят, и старческий маразм, по-видимому, уже начал свое дело. В самом деле, насколько несправедливо то, что именно я должна быть той, на ком он испытывает гнев своей невменяемости? Только потому, что я младше всех. Эр Джею, Харрисону и Хадсону никогда не приходилось сталкиваться с таким родом сумасшествия. Или даже Куперу! Мир — очень жестокое место.

Начинает светать, и теперь я морально и физически истощена. Мое горло охрипло от крика, ноги болят из-за того, что я целый день бродила по Лос-Анджелесу, и мой дух сломлен. Я хожу в одиночестве по саду, что находится позади дома. По захватывающему дух лабиринту размером в пять тысяч квадратных метров, из безупречно ухоженных живых изгородей и ярких, трепещущих одеял из цветов. Моя мама сделала сады чуть меньшими копиями тех, которые можно найти на Шато-де-Вилландри во Франции. До того, как умерла, разумеется. Они были показаны, по меньшей мере, десяток раз в различных журналах по уходу за домом и садом. На фото всегда присутствовал мой отец, позируя где-то посреди лабиринта. Как будто он лично в ответе за уход такого сложного ландшафта, когда как на самом деле он едва ли надолго задерживается, чтобы оценить место, уже не говоря об отделках живых изгородей. Существует штат в количестве около десяти садоводов, которые приезжают два раза в неделю, чтобы ухаживать за ним. Мой отец просто сидит сложа руки и приписывает себе заслуги. Тоже мне новость, думаю я.

Когда я была маленькой, мне нравилось здесь играть. Я заставляла Горацио играть несчетное количество раз в прятки, салочки и другие игры, которые приходили в голову. Вот когда я была достаточно низкой ростом, чтобы скрыться за отвесной высокой изгородью, и Горацио приходилось приседать и ползти на руках и коленях, чтобы его не обнаружили. Примерно через пять минут затаившей дыхание погони, его голова неизбежно всплывала над каким-то кустарником, и я начинала восторженно хихикать и бежать, чтобы схватить его. Он пал жертвой моей атаки, а затем убедительно жаловался, что он просто слишком высокий для этой игры и что это несправедливо, потому что я имела явное преимущество. Я помню, какой особенной я себя из-за этого чувствовала. Как счастлива я была в детстве.

Несколькими годами позже я перестала так считать, с того момента, когда поняла, что Горацио нарочно раскрывает себя. В те моменты, когда он уставал или у него были дела в доме, он вставал и сдавался, а значит, игра была окончена. И даже после того, как я догадалась, мне всегда было интересно насчет настоящих родителей — не людей, которые были их оплачиваемой заменой — сдавались ли они бы так легко.

Стены из живых изгородей высотой до талии не скрывают меня сейчас. И не помогают мне успокоиться. Я ходила вдоль них около часа и все равно чувствую, как болит живот. Холли устала и перестала следовать за мной около получаса назад. Она свернулась калачиком на шезлонге у бассейна, ожидая, пока я закончу то, чем я тут занимаюсь, чтобы мы могли вернуться внутрь.

Пока я иду, следуя различным поворотам в сложной системе скульптурных кустарников, журчащих фонтанов и цветников в форме сердец, я мысленно прикидываю в голове варианты. Отчаянно пытаясь найти тот, который не приводит в тупик.

Но несмотря на то, что я гуляла по этому саду около пятнадцати лет, несмотря на то, что я знаю этот зеленый лабиринт, как свои пять пальцев, мне все равно кажется, будто я теряюсь в нем при каждом повороте. Отсюда некуда бежать. Негде спрятаться. Вне зависимости от того, какое направление я выбираю, мой отец всегда выигрывает.

Даже не знаю, почему мне вообще пришло в голову, что я могу пойти против Ричарда Ларраби и победить. Никому этого никогда не удавалось. Так почему у меня должно получиться? В этой игре у моего отца преимущество. На самом деле, в каждой игре, в которую он играет. Вот так вот просто. Так было всегда. И сейчас до меня четко дошла одна вещь — с карманом, набитым заблокированными кредитками и банковским счетом, таким же замороженным, как Северный полярный круг, — он не собирается менять своего решения. Он не пересмотрит его.

На этот раз сдаться придется мне.

Так что с чувством опустошенности в груди и горьким привкусом во рту я достаю из кармана телефон и звоню Брюсу.

 

 


Для чего еще нужны друзья?

 

Я лежу на кровати, выглядывая сквозь щелку в занавешенном пологе, в который я замоталась словно в кокон. Хочу остаться здесь навечно. Скрыться от этого жестокого мира, в котором я живу. Но моя жизнь сейчас похожа на тикающие часы. На бомбу замедленного действия. Потому что менее чем через двадцать четыре часа все изменится. Уже ничего не будет прежним.

По телефону Брюс сказал, что он гордится принятым мной решением согласиться с планом отца. В ответ я фыркнула. Во-первых, его выбор слов раздосадовал меня. Он гордится мной? Прошу. Сколько раз мне приходилось напоминать этому человеку, что он мне не отец? А во-вторых, с каких это пор здесь вообще «принимаются решения»? Когда у меня был выбор во всем этом? Ответ... никогда.

Мой отец не дает выбора. Не оставляет вариантов.

Перво-наперво, сказал мне Брюс, мне нужно прийти завтра с утра в его офис. Я пробормотала что-то в качестве согласия и повесила трубку, желая закончить этот странный разговор как можно быстрее.

Сейчас мне остается лишь ждать. И представлять, какой ужасной моя жизнь будет в следующий... подождите-ка... год. Самый худший день рождения в мировой истории.

Второй телефонный звонок, которого я так боялась, раздался в восемь вечера, через час после моего предполагаемого прибытия в «Белладжио», Лас-Вегас. Мне не слишком хочется на него отвечать. Мне не хочется говорить моим подругам обо всем, через что я сегодня прошла. Это слишком унизительно. Слишком душераздирающе. Слишком ужасающе. Но я знаю, что должна ответить. Я просто не могу не появиться на вечеринке на свое восемнадцатилетие, ничего не объясняя.

— Привет, Джи, — говорю я в телефон. Мой голос звучит таким далеким и побежденным.

— Привет, сладкая моя, — манерно растягивая слова, говорит Джиа. — Что тебя так задерживает? Дорожное движение? Ты помрешь, когда увидишь, что мы сотворили с этим клубом. Ты даже не узнаешь его! У Ти была милая идея...

— Джиа, — я прерываю ее прежде, чем у нее появится шанс рассказать мне обо всех этих чудесных вещах, которые я никогда не смогу увидеть, потому что мой идиотский папочка решил привнести немного торнадо в расписание моего восемнадцатого дня рождения. — Я не приеду.

Ошеломленное молчание, прежде чем она отвечает:

— Ты о чем? Я думала, ты планировала вылететь в шесть?

— Мой полет был отменен.

Она смеется на это.

— Это просто смешно. Частые полеты не отменяют, если только не из-за плохой погоды. А в небе ни облачка.

— О, было много облаков. Очень темных.

Снова тишина, и потом:

— Лекс, ты разыгрываешь меня? Ты сейчас выскочишь из какого-нибудь шкафчика и попытаешься заставить меня закричать? — Я слышу шарканье и предполагаю, что Джиа осматривается вокруг, оттягивает шторы и открывает двери, ища свидетельства моей шутки.

Я тяжело вздыхаю.

— Хотелось бы мне, чтобы это была шутка. Правда. Весь день единственное, что я была способна делать, так это желать, чтобы все это оказалось одной огромной, глупой, несмешной шуткой.

Ее голос смягчается. Она знает, что сейчас я серьезна.

— Хорошо, расскажи мне, что случилось.

И я рассказываю ей все. Я говорю, пока мое горло не охрипает, а по лицу скатываются слезы. Она слушает молча, только тяжело вздыхает, когда я подхожу к самой ужасной части. Наконец закончив, я ожидаю от нее лекцию о несправедливости всего этого и о том, как мой отец так легко не отделается. Но она ничего не говорит. Как хорошая подруга, она обходит эти бесполезности, что определенно только снова накрутят меня.

— Оставайся на месте, — наставляет она меня. — Я отправлю кого-нибудь, чтобы тебя подобрали.

Я немного удивлена ее ответом, у меня занимает минуту понять, что сказать.

— А? Джи, ты про что?

Она испускает короткое «пфф».

— А ты как думаешь, про что я, Лекс? Если и была когда-то ночь для вечеринки, то она сегодня. Прежде чем тебе придется делать Бог знает что завтра. Сегодня, возможно, последний твой шанс повеселиться. Мне без разницы, что там говорит твой папашка. Он может опустошить твой банковский счет и аннулировать кредитки, но не может этого сделать с моими. Это твое восемнадцатилетие, и я вытаскиваю тебя в Вегас.

Повесив трубку, я начинаю носиться по комнате, бросая в сумку вещи. Джиа сказала мне не беспокоиться по поводу одежды. Что она и Ти подберут все, что мне нужно, но я на всякий случай беру несколько предметов первой необходимости.

Боже, как я люблю своих подруг. Люблю больше, чем что-либо. Ну, серьезно, какие они удивительные!

Холли странно поглядывает на меня с кровати, наблюдая, как я собираюсь.

Я подбегаю к ней и укладываю ее себе на руку.

— Знаю, ты ненавидишь Вегас, малышка, — говорю ей. — Так что не волнуйся. Я оставлю тебя с Горацио. Он о тебе позаботится.

И потом, с Холли на одной руке и поспешно упакованной сумкой в другой, я выбегаю из комнаты.

Стараюсь не думать, где мне следует быть завтра в девять утра, или что мне придется терпеть следующие пятьдесят две недели своей жизни. Пока взятый напрокат лимузин выезжает с моей подъездной дороги, я думаю только о том, что Джиа абсолютно права. Если и была когда-то ночь для вечеринки, то она сегодня. Сегодняшний вечер обязан стать значительным. Самым важным. Нужно приложить усилия. Любая другая ночь должна померкнуть по сравнению с предстоящим событием. Не будет сна. Не будет отдыха. Я готова развлекаться всю ночь.

Эта ночь может стать последней, полной веселья, на долгое, долгое время. Последняя ночь свободы до того, как я буду вынуждена попасть в Лагерь Неблагодарных, Испорченных Дочерей Ричарда Ларраби.

Сегодня — мой эквивалент Тайной вечери.

Когда самолет взлетает, и я наблюдаю, как земля подо мной становится все меньше и меньше, я не могу не улыбнуться, представляя лицо Брюса, когда после вечеринки всю ночь напролет я войду завтра утром в его офис. И потом я думаю, что он позвонит моему отцу, сообщая о моей непригодности. Жалуясь об отсутствии у меня уважения к фамилии и всему, что она представляет.

С серебряным наполненным подносом подходит бодрая блондинистая стюардесса и предлагает мне бокал шампанского. Я пропускаю бокал и беру сразу бутылку, с жадностью поглощая ее, как атлет в рекламе Гаторейд[9].

Отец может принудить меня заниматься физическим трудом. Но он определенно точно не может заставить меня заинтересоваться им.

 

 


Приключения с нянькой

 

Я убью солнце. Клянусь Богом, если оно не перестанет светить, я найму киллера, и тот прикончит его. Чьи это очки? Тома Форда? Что ж, они отстойные. Им следует быть раз в пять тысяч темнее. Поверить не могу, что они имеют наглость называть их «солнцезащитными» очками, когда те даже не пытаются преграждать солнечный свет.

Голова так болит, словно в нее врезался астероид, мчащийся к Земле на скорости в семь тысяч триллионов миль в час. Не уверена, что когда-либо в моей жизни у меня было такое похмелье. По правде говоря, не думаю, что в истории вселенной хоть кто-то страдал подобным похмельем.

Я рассказала бы о вечеринке прошлым вечером, но, если честно, я не особо многое с нее помню. Помню, как прибыла в номер пентхауса. Помню коктейли перед вечеринкой, которые мы пили, одеваясь. Потом я помню, как захожу в клуб и как моя челюсть падает на пол, когда я вижу интерьер в теме Голливуда 1920-х, созданный моими друзьями, дополненный настоящим автомобилем 1925 года, стоящим прямо посреди танцпола. Помню ряд шотов и последующие танцы на капоте того самого автомобиля. А остальное проваливается в черную дыру.

Как и планировалось, я не спала вообще. Если не считать полчаса сна урывками в самолете на пути обратно в ЛА. Мне пришлось вылететь в 7:30 утра, чтобы успеть в офис Брюса к девяти. Но я не успела. На самом деле, если подумать об этом, я, возможно, все еще немного пьяна.

Кингстон забирает меня из аэропорта и отвозит в Сенчури-Сити. Я укладываюсь щекой на мягкую прохладную кожу заднего сиденья и всю дорогу пытаюсь сдержать рвоту. Берегу ее для растения в горшке рядом со столом Брюса.

На мне все еще платье-чарльстон в стиле 20-х (дизайн Карла Лагерфельда специально для этого случая) и ярко-розовое боа из перьев, которым Джиа и Ти удивили меня вчера вечером. На моих черных кружевных чулках штук 15 дырок, а парик из темных волос длиной до подбородка сидит криво на голове, но я сейчас слишком истощена, чтобы исправлять это. И мне даже не хочется думать, что стало с моим макияжем. Я не смотрелась в зеркало с того момента, как в десять вечера мы покинули наш номер, и не собираюсь начинать сейчас. Я буквально пришла с корабля на бал, точнее с танцпола в аэропорт. Но помню, как Джиа накладывала мне его вчера, пока мы готовились. Слой за слоем темных теней, черная как ночь подводка и кроваво-красная помада. Сейчас я, наверное, выгляжу как гремучая смесь мертвеца и клоунской машины.

Я запинаюсь о двери в адвокатскую фирму Шпигельманна, Кляйна и Липстейна, прохожу мимо ресепшена, не обращая внимания, и, покачиваясь, иду по коридору к кабинету Брюса. Там я падаю на его кушетку, сворачиваясь в клубочек.

— Господь всемогущий, — выдыхает он.

— Я готова работать, — несвязно выдаю я, закрывая глаза от яркого света в комнате. — Выкладывай.

— От тебя разит.

Я обнимаю подушку.

— О, хорошо. Я думала, это от тебя.

Мои глаза все еще закрыты, а на глазах очки из страха, что если я уберу их, то моя сетчатка непоправимо повредится, но я могу слышать, что он не удивлен. Это слышно по его дыханию. Тяжелое и напряженное. Через нос. С таким звуком, словно он пытается вытолкнуть то, что там застряло.

Я стараюсь убрать улыбку, появляющуюся на моих губах. В большей степени из-за того, что от этого движения все лицо начинает болеть.

Я слышу, как он начинает шагать. Бормочет что-то невнятное, и я даже не пытаюсь разобрать, что именно. Это потребовало бы затрат энергии, которой у меня не осталось.

— Знаешь что, — в конце концов, после еще нескольких секунд разглагольствования ни о чем (хотя оно могло быть и дольше — думаю, я на пару минут вырубилась), говорит он, — мне все равно, в каком ты состоянии. — Его голос звучит решительно и горделиво, как если бы он вел внутреннюю борьбу и рад, что наконец выиграл. — Последствия более эффективны, чем идея, и пора бы тебе чему-нибудь научиться.

— Так держать, Брюси, — удивленно бормочу я, собрав последние силы в кулак.

Он игнорирует мой сарказм и продолжает:

— Твоя первая работа начинается сегодня. И ты не сможешь избежать ее только потому, что ты избалованная, испорченная девчонка, которая не в состоянии ответить за свои поступки. Больше нет, по крайней мере. Те дни прошли, Лексингтон. Сегодня ты идешь работать. И отработаешь полные пять дней. Никаких отстрочек.

Я дую на перышко ленты на голове, безвольно упавшее мне на лицо.

— Без проблем.

Слышу, как Брюс медленно останавливается. Открываю один глаз, чтоб посмотреть, что происходит. Сейчас он сидит за столом, удерживая кнопку на своем телефоне.

— Да, мистер Шпигельманн? — раздается из динамика голос его секретарши.

— Он здесь? — спрашивает Брюс.

— Да, только что приехал.

— Отлично. Пригласи его.

Я сажусь, изо всех сил пытаясь удержать булькающую в моем желудке желчь, и удивленно смотрю на телефон Брюса.

— Кого? — вопрошаю я, моля Господа, чтобы это был не мой отец. Я серьезно не думаю, что смогу с ним сейчас общаться. — Кого ты пригласил?

Ответ приходит секундой позже, когда открывается дверь кабинета Брюса и в комнату помпезно ступает молодой человек в чопорном темно-сером костюме с кожаным портфелем. Несмотря на заторможенность и затуманенное видение, я немедленно узнаю милое мальчишеское лицо и аккуратную прическу.

— Лексингтон, это Люк Карвер. Он стажер в «Ларраби Медиа».

— О Господи, — заваливаясь на бок, с громким стоном говорю я. — Опять ты.

Это тот самый раздражающий высокомерный придурок, которого я имела неудовольствие встретить вчера в офисе отца. И который имел наглость не пустить меня к нему.

Он глядит на меня долго, с неверием.

— Рад снова видеть тебя, Лексингтон.

— Как хорошо, — сияет Брюс. — Вы двое уже встречались.

— К несчастью, — бормочу я, обращая взгляд на Брюса. — Что он делает здесь?

Брюс встает на ноги и легонько постукивает по плечу Люка.

— Теперь она твоя проблема, — говорит он без всякой симпатии и удаляется из двери.

Я сажусь обратно и дикими глазами наблюдаю, как Брюс исчезает в коридоре, даже не прощаясь.

— Брюс! — взываю я раздраженно. — О чем ты говоришь? Куда ты уходишь?

Но он не возвращается, и сейчас я наедине с этим недоумком в таком огромном кабинете. Я со злостью оборачиваюсь к нему.

— Кто-нибудь может мне объяснить, что здесь вообще происходит?

Люк стоит как статуя, обеими руками вцепившись в ручку своего портфеля.

— Твой отец, — начинает он сухо, — поместил меня во главу этого, — он подбирает слово, — … проекта.

— И что это значит?

— Это значит, что я назначен докладывать о твоем прогрессе при выполнении различных работ.

Я поднимаю солнечные очки на съехавший парик, щурясь от нежелательного света.

— Что, прости? Ты говоришь, что тебя назначили в качестве моей няньки?





Последнее изменение этой страницы: 2016-09-05; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.232.96.22 (0.047 с.)