ТОП 10:

Красноречие республиканского Рима



 

По сложившейся традиции годом основания Рима, сначала города, затем государства, считается 752 г до н э. Но бесчисленные войны с окружавшими Рим племенами за право владычества в регионе надолго по сравнению с Грецией задержали развитие его духовной культуры.

Изначально римское государство было государством землепаш­цев и воинов, народа, смотревшего на мир глазами рассудочного практицизма и холодной трезвости. Знаменитый греческий культ красоты во всем, восторженное служение ей воспринимались в Риме как некая восточная распущенность, низменное сладострастие и недостаток практицизма. По сравнению с эллинским миром, даже в смысле географии сориентированным на более культурный Вос­ток, Рим был чисто западной цивилизацией прагматизма и напора. Это была культура иного типа, цивилизация индивидуальностей, но не коллектива.

Уже упоминавшийся Ф.Ф. Зелинский говорит об этом так: "В противоположность эллину с его агонистической душой, поведшей его вполне естественно и последовательно на путь положительной морали, мы римлянину должны приписать душу юридическую и в соответствии с ней стремление к отрицательной морали праведно­сти, а не добродетели"1. Что конкретно понимает знаменитый фило­лог-классик под "положительным" и "отрицательным" типом морали, он подробно объясняет в другом месте: общественные требования к члену общины "бывают неизбежно и положительного, и отрица­тельного характера, — смотря, однако, по преобладанию тех или Других, мы различаем нравственность (преимущественно) положи­тельную и (преимущественно) отрицательную. Этим двум направлениям нравственного поведения соответствуют два идеала, сообщающие более определенную окраску высшему идеалу добра. Идеал положительной нравственности — arete — переходящая по мере развития нравственной культуры от понятия доблести к понятию добродетели (в буквальном смысле: "делания добра"), ее средство — деятельность, ее отдельное проявление — подвиг (katorthoma); это идеал античный, общий всем эпохам. Идеал отрицательной нравст­венности — праведность; ее средство — воздержание, ее отдельное проявление — избежание проступка или греха (hamartema); это идеал фарисейский (в объективном смысле этого слова).

Принцип соревнования ("агонистический"), столь характерный для античности, содействовал положительному направлению ее нравственности, побуждая каждого человека к совершению подви­гов в смысле доблести и добродетели"2.

Деловой и в то же время "отрицательный" характер римского менталитета определяет характер отношений римлянина с красно­речием. Воинственный народ не мог обходиться без полководцев и вождей, обращавшихся к войску и к народу в минуты тяжких испы­таний. Но в римской ментальности никогда не присутствует культ чистого слова, звуковой гармонии, наслаждения искусностью гово­рящего. "...Как на войне римлянин служит своему отечеству с ору­жием в руках, так в мирное время он служит ему речами в сенате и народном собрании. "Vir bonus dicendi peritus — достойный муж, искусный в речах", так определяет идеал древнеримского оратора Катон Старший. Однако, чтобы правильно понять его, следует пом­нить, что "достойный муж" в латинском языке тех времен — сино­ним аристократа. Идеал красноречия был тесно связан с политиче­ским идеалом, и когда был брошен вызов отжившему свой век по­литическому идеалу древней римской аристократии, заколебался и ораторский идеал", — рассказывает М.Л. Гаспаров3.

Собственно о красноречии республиканского Рима мы знаем, преимущественно, благодаря рассказам Цицерона и немногим цита­там в сочинениях других авторов. Нам известны имена знаменитых политических деятелей (в республиканском Риме — синоним ора­тора), но речи их до нас не дошли, поскольку вплоть до Юлия Цезаря не было традиции ведения сенатских протоколов. Утилитар­ность римского красноречия сыграла печальную роль в его истории.

Политическое устройство Древнего Рима требовало развития практического красноречия главным образом в его политической форме. Государственные решения и законы начиная с 510 г. до н.э. (изгнания династии Тарквиниев) принимались чаще всего коллегиально, на заседаниях сената. Ораторские способности играли заметную роль в продвижении идей во время сенатских прений.

"Римский народ не принимал участия в обсуждении государст­венных дел — в больших и малых комициях он только кратко вы­ражал свое окончательное мнение. Но всенародное обсуждение за­конопроектов и текущих дел все-таки имело место, оно происходило на сходках-конциях (condones), созываемых любым комициальным магистратом"4. Без этих бурных собраний невозможно представить себе политическую картину Рима. На сходках влиятельные полити­ки громили предложения своих противников, спорили друг с другом перед лицом народа, убеждали его в пользе какого-либо законопро­екта. Слушатели выражали свое участие шумом и криками. В кри­зисные годы народные трибуны вызывали консулов и сенаторов на комиции — к ответу и к отчету перед плебсом: так было, например, во время хлебного бунта 138 г. до н.э. и после убийства Тиберия Гракха. В начале Союзнической войны (90 г. до н.э.) видные поли­тические ораторы дневали и ночевали на рострах (Cic., Br., 305).

Цицерон рассказывает характерную историю о том, как в 138 г. до н.э. консуляры и лучшие ораторы своего времени изящный Гай Лелий и патетический, "божественно красноречивый" Сервилий Сульпиций Гальба усердно защищали мелких служителей откупной кампании, обвиненных в убийстве. Гальба — в прошлом хищный и жестокий наместник Лузитании — взялся за дело маленьких людей за сутки до решающего заседания суда и после бессонной ночи под­готовки произнес защитительную речь с таким подъемом, что каж­дый ее раздел заканчивался под рукоплескания (Cic., Вг., 85—88). Слава о таком усердии широко распространилась среди простого народа, дарующего "почести".

Пожалуй, самым значительным оратором республиканского Рима был защитник плебеев Гай Гракх, прославленный Цицероном, не­смотря на противоположность политических взглядов. Интересную сравнительную характеристику ораторской практики аристократов, возглавивших борьбу плебеев за свои права, братьев Тиберия и Гая Гракхов дает Плутарх в жизнеописаниях "Агид и Клеомен и Тиберий и Гай Гракхи": "Выражение лица, взгляд и жесты у Тиберия были мягче, сдержаннее, у Гая — резче и горячее, так что, и вы­ступая с речами, Тиберий скромно стоял на месте, а Гай первым среди римлян стал во время речи расхаживать и срывать с плеча тогу... Гай говорил грозно, страстно и зажигательно, а речь Тиберия радовала слух и легко вызывала сострадание. Слог у Тиберия был чистый и старательно отделанный, а у Гая захватывающий и пышный"5. Примером патетического стиля Гая Гракха может служить речь, произнесенная сразу после убийства его брата сторонниками сенатской олигархии и предшествовавшая собственной гибели ора­тора: "Куда, несчастный, направлюсь я? К кому обращусь? На Капитолий? Но он залит кровью брата. Или домой? Для того, чтобы увидеть мать, несчастную, рыдающую и униженную?" По словам Цицерона, эта речь была произнесена "с таким выражением глаз, таким голосом, с такими жестами, что даже враги не могли удер­жаться от слез" (Cic., De or., Ill, 56).

Патетический стиль Гая Гракха и его младших современников Луция Лициния Красса и Марка Антония был закономерным прояв­лением общей тенденции в развитии римского красноречия. Начав­шись декларативной простотой в знаменитом афоризме Катона Старшего Rer tene, verba sequentur — "Придерживайся сути дела — слова найдутся", искусство оратора в республиканском Риме долж­но было стремиться к пышности и изощренности. Если греческое искусство говорить родилось из восторга неискушенного человека перед красотой и мастерством иноземного (см. выше — сицилий­ского) слова, поскольку красота угодна богам, то римляне, строгие и деловые, по-военному не рассуждающие, использовали речь по прямому назначению. Поэтому путь греческой риторики лежал от нагромождения красивостей и сложности к простоте, изяществу и гармонии — определяющим принципам греческой культуры. Про­стые до наивности души римлян были насмерть поражены греческой красивостью, поэтому их путь противоположен — от упроще­ния к нагромождению, азианству.

Следует учитывать и то, что римляне обратились к греческой риторике приблизительно к середине II в. до н.э., когда расцвет греческого красноречия остался в далеком прошлом, а блистатель­ные примеры публицистики Лисия, Исократа, Демосфена обрати­лись в собрания примеров для школьной риторики.

Разумеется, речь идет не о конкретных случаях римского крас­норечия, а об общей тенденции развития ораторского искусства в Риме. Что касается сохранившихся осколков республиканской по­литической риторики, то среди них нетрудно найти свои "цветы красноречия" и даже отметить некоторые общие закономерности.

В основании политических речей римлян лежала инвектива, черта, характерная для архаических обществ, когда идея еще не отделена от своего носителя: развенчание личности политического противника есть развенчание его идей. Примеры инвектив мы встречаем в ораторской практике строгого консерватора, защитника олигархии Марка Проция Катона ("Против Корнелия к народу": "Есть ли человек более неряшливый, суеверный, пропащий, далекий от общественных дел?" или "Против Пансы": "В школе ты воровал у мальчишек кошельки и карандаши)"6. Присутствуют они также в речах народного трибуна Гая Гракха ("Твое детство было бесчести­ем твоей юности, юность — посрамлением старости, старость — позором государства" или "Вот тот авторитету которого вы следуе­те, который из-за страсти к женщинам сам разукрасился, как жен­щина"7).

Другой отличительной чертой римского красноречия был грубо­ватый юмор, всегда привлекавший на сторону оратора симпатии толпы. Так, Плутарх рассказывает, что однажды, когда римский на­род несвоевременно домогался раздачи хлеба, Катон, желая отвра­тить сограждан от бунта, начал свою речь так: "Тяжелая задача, квириты [граждане], говорить с желудком, у которого нет ушей" (Plut., Cat.Maj., VIII).

Наконец, раннее римское красноречие отличалось афористично­стью выражений, которые навсегда запомнили потомки. Тот же Ка­тон во фрагменте "За раздел добычи между воинами" бросает: "Частные воры влачат жизнь в колодках и узах, общественные — в золоте и пурпуре"8. Гай Гракх предлагает не менее общественно значимую формулу: "Тому же самому человеку свойственно бесчес­тить честных, который одобряет бесчестных"9.

Во фрагментах речей Катона можно встретить и выразительные скопления глаголов для усиления значимости произносимого, на­пример: "Я уже давно узнал, и понял, и думаю..."(У), "...я своевременнейше рассеял и успокоил великие беспорядки..."(IV); ри­торические вопросы: "Твое грязное дело ты хочешь покрыть еще худшим? Делаешь из людей свиные туши? Устраиваешь такую бой­ню? Устраиваешь десять похорон? Губишь десять свободных душ?.."; метафоры: "...море цветет парусами", антитезы: "Почесть они ку­пили, а дурные дела добрыми не искупили"10. Но важнейшим прие­мом раннего римского красноречия остается повествование, спокойное и обстоятельное воздействие на слушателей с помощью подбора и группировки фактов. К примеру, Катон создает художественный образ собственной добродетели: "Нет у меня ни стройки, ни вазы, ни одежды какой-нибудь дорогостоящей, ни доро­гого раба, ни рабыни. Если у меня что-нибудь есть, я этим пользу­юсь, если нет — обхожусь так; по-моему, каждый должен пользо­ваться и довольствоваться своим. Меня упрекают в том, что k во многом нуждаюсь, а я их — что они не умеют нуждаться.11

И все же стремление к азианству в раннем римском красноречии возобладало. Этот стиль стал основным в творчестве Марка /Анто­ния, Луция Лициния Красса, Сульпиция и Котты и, наконец, Гортензия — прямого предшественника Цицерона (последний в насмешку называл Гортензия "актером" за почти актерскую манеру произнесения пышных речей). Необходимо добавить несколько слов о риторах, чье влияние в римском обществе особенно усилилось на рубеже II—I вв. до н.э., в начале эпохи гражданских войн.

Как указывает М.Л. Гаспаров: "Поднимающаяся римская демо­кратия — всадники и плебеи — в своей борьбе против сенатской олигархии нуждались в действенном ораторском искусстве. Фа­мильных традиций сенатского красноречия всадники и плебеи не имели — с тем большей жадностью набросились они на эллинисти­ческую риторику, которая бралась научить ораторскому искусству всякого желающего. В Риме появились школы греческих риторов — сперва вольноотпущенников, потом свободных приезжих учителей. Обеспокоенный сенат стал принимать меры. В 173 и 161 гг. до н.э. были изданы указы об изгнании из Рима греческих философов и риторов. Это не помогло: поколение спустя в Риме вновь свободно преподают греческие риторы, и появляются даже латинские риторы, преподающие на латинском языке и довольно удачно перерабаты­вающие греческую риторику применительно к требованиям римской действительности. Их уроки более доступны и этим более опасны, поэтому сенат оставляет в покое греческих риторов и обращается против латинских: в 92 г. до н.э. лучший сенатский оратор Луций Лициний Красс (будущий герой диалога Цицерона "Об ораторе") в должности цензора издает указ о закрытии латинских риторических школ как заведений, не отвечающих римским нравам. Этим удалось временно покончить с преподаванием латинской риторики, но с тем большим усердием обратились римляне к изучению риторики грече­ской. С каждым днем все больше молодых людей отправлялось из Рима в Грецию, чтобы у лучших преподавателей учиться греческой культуре слова и мысли"12.

Наконец, между 86 и 82 гг. до н.э. в Риме получил распростра­нение первый дошедший до нас анонимный учебник риторики на латинском языке "Риторика к Герению". Сочинение это, посвящен­ное представителю плебейского рода Герениев, который был другом вождя популяров Мария, отличалось яркой демократической тен­денциозностью. В основе учебника — принцип античных руко­водств для изучения ораторского искусства (в первой и второй кни­гах говорится о "нахождении" материала, в третьей — о его распо­ложении, о памяти и произношении речи и в четвертой — о сло­весном оформлении). "Риторика к Герению" была наполнена ссыл­ками на речи Гракхов, Апулея Сатурнина, Ливия Друза — орато­ров, примыкавших к демократическому движению. Этот учебник давал возможность несостоятельным юношам, не знавшим греческо­го языка и неспособным платить греческим учителям, получить дос­тойное политическое образование. Рим семимильными шагами шел к плебейской смуте и крушению древней сенатской республики.


1 Зелинский Ф.Ф. История античной культуры. С. 274.
2 Зелинский Ф.Ф. История античной культуры. С. 36.
3 Гаспаров М.Л. Цицерон и античная риторика. С. 15.
4 Трухина Н.Н. Политика и политики "золотого века" римской республики (II в. до н.э.). М., 1986. С. 28.
5 Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 3 т. / Пер. С.П. Маркиша. М., 1964. Т. 3. С. 112.
6 Malkovati H. Oratorum Romanorum Fragmenta. Turin, 1955. P. 181. Пер. Н.Н. Трухиной.
7 Цит. по: Дератани Н.Ф. и др. История римской литературы. М., 1954. С. 93.
8 Цит. по: Malcovati H. Oratorum... P. 182.
9 Цит. по: Дератани и др. История римской литературы. С. 94.
10 Цит. по: Malcovati H. Oratorum... P. 172—173.
11 Цит. по: Malcovati H. Oratorum.... P. 179.
12 Гаспаров М.Л. Цицерон и античная риторика. С. 15—16.

 

 

Цицерон (106 — 43 гг. до н.э.)

 

О, сладкое имя свободы!

Cic. Verr., III, 26

Вся громкая слава римской риторики может быть обозначена одним звучным именем — Марк Туллий Цицерон. Выдающийся оратор и политический дея­тель, писатель, философ, автор трактатов на темы морали и воспи­тания, он стал олицетворением целой эпохи в римской истории и самой значительной фигурой в латинском красноречии вообще. Еще в античности возникла традиция сопоставлений Цицерона с Демос­феном, которой воспользовался Плутарх в "Сравнительных жизне­описаниях". Древние любители афоризмов заметки о Цицероне на­чинали так: "Тебя, Марк Туллий, Демосфен предвосхитил в том от­ношении, что ты не первый оратор, а ты его уличил в том, что он не единственный"1

По рождению Цицерон не принадлежал к римскому нобилитету, а происходил из "всаднического" сословия города Арпина. Поэтому молодому честолюбцу предстоял нелегкий путь завоевания Римско­го форума.

Родители Цицерона мечтали о политическом поприще для своих двух сыновей Марка и Квинта и потому воспользовались столичны­ми связями, чтобы ввести детей в дома известных сенаторов, среди которых были и прославленные своим искусством красноречия Ан­тоний и Красе (см. предшествующую главу). В дальнейшем в ри­торических трактатах Цицерон подробно воссоздал путь молодого провинциала к вершинам политической карьеры и славы в Риме. Он учился у греческих риторов, брал уроки права у обоих Сцевол – прославленного старца, входившего еще в кружок Сципиона, и его бойкого племянника, известного адвоката времен Мария и Суллы. Как впоследствии утверждал сам Цицерон, ораторы его времени проходили практическую "выучку на форуме", слушая ораторов и присутствуя на судебных процессах. Путь к вершинам политиче­ской власти в Риме издавна пролегал через громкие судебные Дела, и Цицерон с завидным рвением занялся адвокатской практикой.

С давних пор известно, что речи судебных ораторов непременно должны касаться таких глобальных категорий общественного уст­ройства, как законность и беззаконие, справедливость и несправед­ливость, нравственность и имморализм, свобода и необходимость... Все эти категории, на первый взгляд кажущиеся отвлеченными, на самом деле теснейшим образом переплетаются с политическим уст­ройством государства. Громкие политические процессы, к которым так стремился Цицерон, затрагивали не только интересы, но и карьеру, и даже вопрос о жизни и смерти тех людей, что находи­лись у власти и обладали громадным могуществом. Адвокату, взяв­шемуся защищать деревенщину Секста Росция и вскрывшему тай­ные механизмы этого дела, предстояло столкнуться лицом к лицу с Луцием Корнелием Хрисогоном, влиятельным вольноотпущенником кровавого диктатора Суллы, который первым ввел проскрипционные списки. В деле Росция Цицерон принужден был говорить о состоя­нии дел в государстве, где "разучились не только прощать проступ­ки, но и расследовать преступления" (I, I, 3)2 Это непростое дело скромного провинциала, нашедшего могущественную покровитель­ницу в римской матроне Цецилии, родственнице Суллы, в действи­тельности было тяжбой между представителями старинных римских родов, утративших при Сулле свое влияние, и безродными ставлен­никами диктатора. Цицерон защищал нобилитет и прекрасно пони­мал, на что идет. Он сам побывал в Америи, на месте расследовал обстоятельства преступления и просил у суда 108 дней для подго­товки процесса. Это было не первое дело молодого адвоката, но первый громкий процесс, после успешного завершения которого Цицерон поспешил покинуть Рим якобы для совершенствования своего образования у философов и риторов Греции.

Такая подготовка была благопристойным поводом отъезда, по­скольку уже в процессе Росция Цицерон показал себя талантливым учеником греков и Молона, у которого получил образование в Риме и намеревался продолжить обучение на Родосе. Речь Цицерона "В защиту Сеста Росция из Америи" построена по всем правилам ора­торского мастерства — с жалобами на молодость и неопытность защитника (IV, 9), увещеванием судей (V, 12), прямыми речами от имени обвиняемого (XI, 32), опровержением доводов обвинения. Кстати, в развенчании утверждений обвинителя Гая Эруция, дока­зывавшего, что Росций — отцеубийца, Цицерон прибегает к грече­скому искусству этопеи, опиравшемуся на характеристику обвиняе­мого, который не мог бы совершить столь ужасного поступка. Вот как говорит об этом Цицерон: "Обвиняя кого-либо в столь тяжком, столь ужасном, столь исключительном злодеянии, совершаемом так редко, что в случаях, когда о нем слыхали, его считали подобным зловещему предзнаменованию, какие же улики, Гай Эруций, по-твоему, должен представить обвинитель? Не правда ли, он должен доказать исключительную преступную дерзость обвиняемого, ди­кость его нравов и свирепость характера, его порочный и позорный образ жизни, его полную безнравственность и испорченность, вле­кущие его к гибели? Между тем ты — хотя бы ради того, чтобы бросить упрек Сексту Росцию, — не упомянул ни о чем подобном.

Секст Росций убил своего отца. — "Что он за человек? Испор­ченный юнец, подученный негодяями?" — Да ему за сорок лет.— "Тогда его на это злодеяние, конечно, натолкнули расточительность, огромные долги и неукротимые страсти". По обвинению в расточи­тельности его оправдал Эруций, сказав, что он едва ли был хотя бы на одной пирушке. Долгов у него никогда не было. Что касается страстей, то какие страсти могут быть у человека, который, как заявил сам обвинитель, всегда жил в деревне, занимаясь сельским хозяйством? Ведь такая жизнь весьма далека от страстей и учит сознанию долга" (XIV, 39). Современному любителю детективных романов такой довод вряд ли покажется убедительным, но во вре­мена Цицерона это была неоспоримая логика.

Важность дела Росция заключалась в том, что, по словам Цице­рона, "после долгого перерыва" впервые происходил "суд по делу об убийстве, а между тем за это время были совершены гнус­нейшие и чудовищные убийства" (IV, 11). Защитник намекает на события гражданской войны и чудовищные сулланские репрессии, обращенные против всех несогласных с диктаторским режимом. Между тем отца обвиняемого, очень богатого по тем временам че­ловека, его дальние родственники с помощью Хрисогона попытались задним числом (т.е. уже после убийства) внести в проскрипционные списки, а имущество, продав за бесценок, распределить между собой. Исполнению замыслов "бесчестных наглецов", как именует их Цицерон, мешал законный наследник, которого и попытались обви­нить в отцеубийстве. В данном деле защитник не столько говорит о невиновности обвиняемого — она для всех очевидна, — сколько разоблачает алчность преступников, наживающихся на гибели со­граждан, и тех, кто пользуется своими связями для сокрытия пре­ступлений. Двадцатисемилетний Цицерон уже твердо убежден, что нет в мире высшей ценности, чем справедливое государственное устройство, одним из элементов которого является демократический суд. Он обращается к судьям не с лестью, но с требованием "воз­можно строже покарать за злодеяния, возможно смелее дать отпор наглейшим людям и помнить, что если вы в этом судебном деле не покажете, каковы ваши взгляды, то жадность, преступность и дер­зость способны дойти до того, что не только тайно, но даже здесь на форуме, перед твоим трибуналом, Марк Фанний, у ваших ног, судьи, прямо между скамьями будут происходить убийства" (V, 12). Цицерон вернулся в Рим уже после смерти всесильного диктато­ра в 79 г. до н.э. и обнаружил, что римляне его не забыли. Едва достигнув минимального возраста, предписанного законом для заня­тия государственных должностей, он был избран квестором (76 г. до н.э.), а в следующем 75 г. до н.э. получил в управление остров Сицилию. Строгое исполнение обязанностей и личное бескорыстие Цицерона запомнились сицилийцам, и когда они попытались возбу­дить дело о вымогательстве против наместника Сицилии Гая Верреса, выбор пал на молодого адвоката. Дело осложнялось тем, что Цицерон в этот год претендовал на должность эдила, а его против­ника Верреса поддерживали оба высших магистрата (консул Квинт Гортензий, самый знаменитый в это время оратор, согласившийся выступить на процессе защитником, и друг Верреса консул Квинт Метелл), а также председатель суда претор Марк Метелл. "...Все предусмотрено, чтобы Верресу ничто не могло повредить," — писал Цицерон (II, IX—X). Но он берется за дело против коррупции на всех уровнях власти и побеждает, в том числе и с помощью остро­умия: "Гай Веррес не раз говорил в Сицилии в присутствии многих людей, что за ним стоит влиятельный человек, полагаясь на которо­го он может грабить провинцию, а деньги он собирает не для одного себя; что он следующим образом распределил доходы от своей трехлетней претуры в Сицилии: он будет очень доволен, если дохо­ды первого года ему удастся обратить в свою пользу; доходы второ­го года он передаст своим покровителям и защитникам; доходы третьего года, самого выгодного и сулящего наибольшие барыши, он полностью сохранит для судей. <...> теперь, при наличии таких су­дов, каждый забирает столько, чтобы хватило ему самому и его покровителям, его заступникам, претору и судьям; этому, разумеется, и конца нет; по словам чужеземных народов, они еще могут удовле­творить алчность самого алчного человека, но оплатить победу тяжко виновного они не в состоянии" (XIV, 40—41).

После этой речи Веррес облачился в черное и удалился в добро­вольное изгнание. В пользу сицилийцев с обвиняемого было взы­скано 40 000 000 сестерциев. Все пять речей "Против Верреса" Ци­церон впоследствии опубликовал, и они могут служить прекрасным историческим документом об управлении римских наместников про­винциями. Правда, оратор нередко преувеличивает, как в случае обвинения Верреса в похищении предметов искусства: "Я утвер­ждаю, что во всей Сицилии, столь" богатой, столь древней провин­ции, в которой так много городов, так много таких богатых домов, не было ни одной серебряной, ни одной коринфской или делосской вазы, ни одного драгоценного камня или жемчужины, ни одного предмета из золота или из слоновой кости, ни одного изображения из бронзы, из мрамора или слоновой кости, не было ни одной пи­санной красками или тканой картины, которых бы он не разыскал, не рассмотрел и, если они ему понравились, не забрал себе" (III, I, 1). Это известный художественный прием, привычная для античного красноречия амплификация (т.е. увеличение, раздувание). В об­ласти использования амплификации Цицерону нет равных; недаром спустя сто лет известный ритор Квинтилиан, сопоставляя стили Демосфена и Цицерона, говорил, что у первого "ничего нельзя со­кратить", а ко второму "ничего нельзя прибавить". Когда Цицерон пускается в перечисление, вряд ли найдется эрудит, способный с ним соперничать. Смысл данного приема лежал, конечно, не в де­монстрации словарного запаса оратора, а в нагнетении с помощью перечисления эмоционального накала, которым обвинитель соби­рался увлечь публику. Цицерон справлялся с этим блистательно; как он утверждает в "Ораторе", в больших процессах, где выступа­ло много ораторов, ему всегда поручалась заключительная, наибо­лее эмоциональная речь (Or., 37, 130).

В речах против Верреса Цицерон блистательно доказывает, что он первый оратор в Риме. Гортензий не способен соперничать с этим "новым" на форуме человеком. Политическая карьера Цицеро­на стремится ввысь: в 66 г. до н.э. в должности претора он произ­носит свою первую чисто политическую речь в поддержку Гнея Помпея, приверженность которому Цицерон сохранял всю жизнь, несмотря на превратности римской политической жизни. В резуль­тате Помпеи получил чрезвычайную власть в войне с понтийским Царем Митридатом, и интересы римского всадничества и сенаторов на Востоке были защищены.

Следующим этапом должно было стать консульство. В 63 г. до н.э. Цицерон достигает должности высшего римского магистрата. В одном из сохранившихся до наших дней отрывков V книги трактата Цицерона "О государстве" оратор утверждает, что "правитель го­сударства должен быть мужем великим и ученейшим, соединять в себе и мудрость, и справедливость, и умеренность, и красноречие, плавный бег которого позволил бы ему изъяснять свои сокровенные мысли, чтобы возглавить народ" (V, I, 2). Цицерон обладает каче­ствами философа, политика, теоретика, практика, и должен стать тем, кого сам впоследствии назовет tutor et curator rei publicae (блюститель и попечитель государства), rector (правитель), princeps rei publicae (первый человек в государстве). Он намерен воплотить в жизнь собственные политические идеи, способствующие умиро­творению государства. Его идеал "согласия сословий" сформулиро­ван в трактате "О государстве".

Политические воззрения Цицерона сводились к идеалу общест­венного равновесия; ему хотелось удовлетворить требования всех социальных сил, включенных в конфликт гражданской войны; его преклонение перед законностью и традицией не позволяли ему вес­ти политическую борьбу с соперниками на равных. "Согласие со­словий" (concordia ordinum) или, вернее, "согласие всех честных граждан" (consensus omnium bonorum) было его программой: в годы самой жестокой междоусобицы он выступил с лозунгом всеобщего примирения. Конечно, это было утопией, — пишет М.Л. Гаспаров. — ...Впечатлительность и склонность к увлечению сочетались в нем с пытливой рассудочностью, рефлексией, самоконтролем; философия и риторика учили его взвешивать и учитывать все доводы за и про­тив; и каждое решение требовало от него стольких оговорок перед самим собой, что всякий раз он безнадежно упускал и время и об­стоятельства, делал шаг не нужный, а вынужденный, и оставался ни с чем, недовольный сам собой и пренебрегаемый политическими партнерами"3 Цицерон был лучшим писателем своего времени, но ему не дано было стать политическим вождем.

Для того чтобы сплотить все сословия на защиту государства, Цицерон-консул воспользовался призраком анархии. Под конец 63 г. до н.э. ему удалось раскрыть политический заговор Катилины, целью которого было свержение законной власти. В случае с заговором Катилины у специалистов-историков существует гораздо больше во­просов, чем документально подтвержденных ответов. Помимо Ци­церона об этом предмете красноречиво писал Гай Саллюстий Крисп, но позиции обоих авторов откровенно тенденциозны, факты изукрашены риторическими красотами, о сомнительности которых уже немало говорилось на страницах этого пособия.

Достоверно мы можем утверждать только то, что 8 ноября 63 г. до н.э. в храме Юпитера Статора Цицерон выступил перед римским сенатом с первой речью "Против Луция Сергия Катилины", в кото­рой не содержалось почти никаких доказательств обвинения, но ко­торая являла собой шедевр ораторского искусства. Цицерон начи­нает свое обвинение серией патетических риторических вопро­сов: "Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим тер­пением? Как долго еще ты, в своем бешенстве, будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды?" И далее риторический вопрос дополняется вы­разительной анафорой, недостаточно выраженной в русском пере­воде, но в оригинале начинающейся словом nihil (нисколько, совсем не): "Неужели тебя не встревожили ни ночные караулы на Палатине, ни стража, обходящая город, ни страх, охвативший народ, ни присутствие всех честных людей, ни выбор этого столь надежно защищенного места для заседания сената, ни лица и взоры4 всех присутствующих? Неужели ты не понимаешь, что твои намерения открыты? Не видишь, что твой заговор уже известен всем присут­ствующим и раскрыт? Кто из нас, по твоему мнению, не знает, что делал ты последней, что предыдущей ночью, где ты был, кого созы­вал, какое решение принял?" Нагнетаемое перечислением, эмоцио­нальное напряжение разрешается выразительным и скорбным афо­ризмом: "О времена! О нравы!", за которым следует не менее выра­зительная антитеза: "Сенат это понимает, консул видит, а этот человек еще жив." Глагольные формы, стоящие в конце каждого колона (лат. membrum), удачно подчеркивают ритмическое чле­нение антитезы и продолжают ритмику перечисления, соединенную с градацией в сочетании с коррекцией (поправкой): "Да разве только жив? Нет, даже приходит в сенат, участвует в обсуждении государственных дел, намечает и указывает своим взглядом тех из нас, кто должен быть убит, а мы, храбрые мужи, воображаем, что выполняем свой долг перед государством, уклоняясь от его бешен­ства и увертываясь от его оружия." Последнее предложение, поми­мо указанных приемов, содержит еще иронию ("а мы, храбрые му­жи...") и специальную лексику жрецов, ведущих жертвенное животное на заклание ("намечает и указывает своим взглядом") (9,1, 1—2).

Столь эмоциональный всплеск, однако, не опирается ни на один из реальных доводов, поскольку ниже Цицерон переходит к исто­рическим аналогиям о расправах олигархов над демократическими вождями, пытавшимися "произвести лишь незначительные изме­нения в государственном строе, а Катилину, страстно стремяще­гося резней и поджогами весь мир превратить в пустыню, мы, консулы, будем терпеть?" Историческая аналогия — излюбленный метод Цицерона, поскольку его идеальное государство, как и у предшествующих греческих аналитиков (ср. Исократ), находится в прошлом. Мудрые предки должны послужить образцом неразумным потомкам. История — учительница жизни. Само же обвинение про­тив Каталины, опирающееся на чистую эмоцию (действительно, для чего заговорщикам "весь мир превращать в пустыню"?), теряется в этой обойме исторических и правовых доводов (I, 3—II, 4).




Последнее изменение этой страницы: 2016-04-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su не принадлежат авторские права, размещенных материалов. Все права принадлежать их авторам. Обратная связь - 54.196.2.131